Буря грядет

«Я должен нагнать, не дать уйти, узнать всю правду. Если втерлась в доверие, чтобы предать, — не будет прощения. Я себя переломлю, вырву собственное сердце, коли будет необходимо, но закончу начатое. Выполню свой долг. Даже через боль». Эпистат вышел из своего жилища и окинул взглядом часть поселения, что медленно засыпало под опускающимся за горизонт солнцем. Сложное волевое решение было принято почти сразу после пробуждения. Он запрещал себе думать о честности девушки, о еë чувствах. А о своих? Он даже не давал шанса на взаимную искреннюю любовь? Нет, это все россказни глупцов. Симпатия, влечение — вот тот максимум, на который можно было бы рассчитывать с ней. Но никакой любви. Это чувство рождается только в чистых помыслах и у светлых, не оскверненных черной магией Ка. А Эвтида шезму. У таких нет души. Они давно продали ее своим темным покровителям. А значит он должен с той же хладнокровностью, с которой юная неферут проникала в его подсознание, лишить ее возможности дышать. — Господин, все собрано, — Тизиан ладонью проводит по шее сзади, утыкаясь взглядом в потёртые сандали, что частично погрязли в багряном, в свете выходящей луны, песке. — Отправимся, как только проверю кое-что, — эпистат продолжал смотреть на алеющий небосвод. — Буря грядет. Будь здесь, как выйду, сразу поедем. — Может возьмём ещё людей? — старался говорить стойко, но скорость речи выдавала настоящее волнение друга. Давно Верховный охотник не был столь напряжен, давно не старался всем видом своим показать холодность, когда у самого внутри Ка разрывалась и сгорала в пламени Дуата. Никто бы не заметил изменений в главнокомандующем, но не лучший друг и самый верный товарищ. Почти бесцветная радужка, что отдает обычно небесным оттенком, сейчас потемнела, словно воды перед бурей, глаза раскрасились сплошь тонкими красными нитями сосудов от тревожного накала. Движения, что всегда были уверенными и точными, стали резкими, даже рваными, выдавая сильное напряжение каменных мышц. — Никто не должен знать, что там случится, — разворачивается и открывает дверь своего временного жилища, что успело впитать слишком много воспоминаний о ней. — Ты отпустишь ее? — Тизиан не выдерживает и задаёт прямой вопрос, делая шаг вперёд. Амен замирает на несколько секунд, а после отвечает, даже не оборачиваясь: — Не думаю. Зайдя внутрь хижины, эпистат сел за свой дубовый стол и взял ещё раз папирус, что наспех был исписан иероглифами. Несколько капель растеклись, смазав чернила. Неужели плакала, когда писала? Нет, скорее всего, как обычно, пролила что-то. Сворачивает пергамент, сминая слегка его в кулаке, подносит к лицу и вдыхает еле уловимый аромат персикового масла. Он дурманит, путая мысли и заставляя снова и снова ощущать сладость ее губ, бархатную мягкость кожи и податливую гибкость неоспоримо красивого тела. Кулак непроизвольно сжимается, мнет папирус полностью, как знак сомнения и его недоверия ее изворотливому языку. Больше Амен не даст морочить себе голову и путать мысли. Эпистат кладет пергамент в сумку, что берет с собой, ещё раз оглядывает хижину. Он чувствует, что эта поездка заранее обречена на провал, что после нее никто не останется прежним. Что после нее никто не останется… Дорога казалась долгой и томительной. То ли ожидание встречи, то ли желание покончить с душераздирающим притяжением заставляло эпистата гнать мощного скакуна все сильнее. Тизиан еле поспевал за командиром, то и дело, заставлял лошадь перепрыгивать небольшие каменные выступы в барханах. Как и предполагал Амен, в конце пути их с Тизианом застала буря. Чем ближе они были к Эвтиде, тем сильнее завывал ветер, нещадно царапая руки и лицо песчинками. Двое мужчин слезли со своих лошадей и, укрываясь от бури плотными накидками, пробирались пешком, ведя за собой перепуганных лошадей. «Это все неспроста, это все проделки проклятых черномагов», — твердил себе эпистат, вдалбливал в голову как можно больше ненависти и отвращения к шезму. Отчасти это даже начало получаться. Светлый образ красивой непокорной девушки, что не давал спокойно спать последний лунный цикл, стал искажаться, делая ее невинную улыбку ехидной ухмылкой, а искренний взгляд, которым она изредка одаривала Амена, хитрым и насмешливым взором. Пока буря топила друзей в песчаных волнах, эпистат все больше и больше убивал в себе чувства, что щупальцами объяли сердце, присосавшись к нему навек. Но он — не просто мужчина, человек. Он выше всех этих людских слабостей и способен побороть эту боль, это нелепую оплошность. Ещё более яростно он пробирается дальше, желая посмотреть в глаза лживой грязной шезму. Он готов вырвать сразу два сердца. Ее и свое. Лишь бы покончить этой ночью с ненавистной слабостью. — Тизиан, отпускаем коней, — обратился он к другу, понимая, что животных спасти не удастся. Сквозь шум и шелест ветра Амен не смог разобрать ответа товарища, а потому остановился. Чтобы попытаться разглядеть хоть что-то, эпистату пришлось убрать часть ткани от лица, но это не помогло увидеть Тизиана. Тогда он откинул полностью свою защиту и стал вертеть головой по сторонам. Однако буря, обрушенная на них самим Сетом, усиливалась, не давая увидеть вообще ничего даже на уровне вытянутой руки. Скакун, что не раз выручал Амена, жалобно ревел, понимая, что это его последние минуты. На мгновение сердце верховного охотника дрогнуло. «Привязался к коню. Что за глупости! Но лучше к животному, чем к черномагу», — гневно заключил он у себя в голове. — Тизиа-а-ан! — закричал, что было силы Амен, но песчаная вьюга забрала его слова, закружила, не дав им распространиться дальше. Эпистат делает несколько шагов назад, продолжая кричать, но друг его уже лежит без сознания и ничего не слышит, проваливаясь в опасный крепкий сон, что может стать последним. Верховный охотник не останавливается, он должен найти Тизиана, своего боевого товарища, должен вытащить из очередной передряги. Как и сотни раз до этого, тот помогал выжить своему предводителю. Будучи мужчиной чести, Амен не мог поступить иначе. Хоть внутри все ныло, что останавливаться нельзя, что так он упустит Эвтиду, потеряет шанс узнать правду о ее намерениях и чувствах покарать проклятую шезму. Амен не перестает надрывать охрипшие связки, пробираясь сквозь песчаную стену, пока не спотыкается о что-то твердое. На ощупь он определяет, что это торчит нога охотника из бархана. А сам Тизиан погребён заживо в нем. Силы, что до этого стремительно покидали мощное тело, волной нахлынули, помогая откопать друга в попытке спасти его. Эпистат рьяно махал руками, раздирая их в кровь о песок, проворачивая в голове снова и снова фразу «Может возьмём ещё людей?». Пальцами Верховный охотник нащупал волосы, собранные по обыкновению в гульку на макушке и потянул за них вверх. Лицо было обмотано тканью, но песчинки все равно проникли под нее, заполняя рот, нос и глазницы. Сквозь неутихающий ветер Амен еле разобрал слабое истощенное дыхание товарища, а потом, взвалив его себе на плечо, двинулся дальше. Ноги Верховного проваливались все глубже и глубже в песок, словно он заходил в илистые воды Нила, но это не останавливало его. Амен чувствовал, знал, что до конечной точки осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть… Но спустя, по меньшей мере, сотню шагов, очередной порыв свалил мужчин. Они упали, словно каменное изваяние, которое можно было бы назвать «Последний путь настоящей мужской дружбы». Эпистат пытается выкарабкаться, все ещё держа на плече Тизиана, но все тщетно… Тело все больше расслабляется, и вот, оба уже лежат на песках в ожидании скорой погибели.

***

— Эва, ты сделала, что собиралась? — Сет раздражённо спросил девушку, войдя в комнату, где в неестественной позе лежал ее почивший брат. Он посмотрел вокруг и вернулся взглядом к юной шезму. Всегда колкая на язык и смелая, сейчас она стояла в полной растерянности, будто смирилась с тем, что выяснить у Исмана ничего не выйдет. — Я не могу, что-то сделали с его Ка! Она не отвечает, лишь чувствую леденящий холод. Такого не должно быть. — Значит уходи. Времени у тебя нет, — медленно подходит к окну и пренебрежительно кривится, глядя куда-то далеко, словно разглядеть пытается что-то за горизонтом. — Господин, помоги, прошу, — девушка взмолилась, подбежав ближе и заглянув в алые глаза, наполненные не злостью... нет... они отражали пламя, что танцевало внутри, делая их обладателя таким непостоянным, опасным и манящим одновременно. — Нет, Меренсе-е-ет, — ухмыляется, радуясь своему превосходству, — ты должна сама с этим справиться. Иначе зачем это все? Мне нужны хорошие опытные слуги. Твои знакомые, кстати, — показывает куда-то рукой через окно, — скоро нагрянут. Придется им помешать. Комнату озарила красная вспышка и наполнил дикий лающий смех, тело Эвы пробила сильная дрожь. Несколько мгновений на осознание сказанного богом, и она дёргается к окну. — Что? Буря? Они же погибнут там! — поворачивается к своему покровителю и снова молит, но уже не о помощи, о спасении. — Прошу, Господин, не нужно, не убивай их. — Кого? — прищурился хищно, схватив ее за плечи. — Там… — сбивчиво отвечает девушка, стараясь всеми силами скрыть пробивающую, будто лихорадкой, дрожь тела. — Тех… тех, кто идёт за мной… прошу, оставь в живых. — Что, прав был? Под врага своего легла? — голос похолодел, наполняясь гневом. Он, словно гром, взрывной волной сметает с хлипких деревянных полок полупустые грязные склянки, выливая из них уже потерявшие свои свойства масла и распространяя по комнате смешение запахов, делая нахождение там ещё более невыносимым. — Нет, я нет… — боясь сделать лишнее движение, отвечает Эва робко. — Клянусь, не ложилась, — опускает веки, выталкивая из глаз соленые бесконтрольные потоки. — На меня смотри, — нечеловеческий голос словно так и норовил развалить и без того ветхое сооружение погребальной, но оно раз за разом оставалось на своем месте. С каждым новым гневным порывом буря, что одолевала эпистата и его верного товарища увеличивалась, не давая ни малейшего шанса на спасение. Эвтида подняла заплаканные красные глаза на бога, доверив ему свою тайну. — Влюбилась? Женщиной его быть согласилась? С ним в Мемфис собиралась ехать? — Сет рассмеялся снова, а потом схватил Эву за горло, приподнимая от пола, чтобы поднять ее лицо на уровень своего. — Если узнаю о связи с ним — убью. Поняла? — не сумев кивнуть, Эва, задыхаясь и хватаясь своими руками за его крепкое предплечье, промычала что-то схожее с «Угу». Но бог не увидел в глазах раскаяния, не прочел истинного согласия. Он отпустил девушку, та рухнула на пол. Стоя на коленях, держалась за горло, что саднило от крепкой хватки, и пыталась надышаться таким необходимым ей сейчас кислородом. — Но убью не тебя, — шезму медленно поднимает голову, с ужасом глядя сквозь пелену слез на Сета, — ЕГО! — бог щелкает пальцами, и буря с новой силой обрушивается на путников. Только тогда он увидел настоящий страх в глазах девушки, когда угроза жизни мужчине, которого она полюбила всем сердцем, стала ощутимой. Оставаясь на коленях, Эва схватилась за подол брюк и, не скрывая рыдания, взмолилась: — Прошу не убивай! Клянусь, не будет связи, я не уеду с ним никуда, не буду женщиной его. Только не убивай, молю! — речь спутанная надрывая, словно Эвтида озвучивает просто бесконтрольный поток мыслей. Такой реакции хотел бог. Такую реакцию он любил. Так должны его бояться. — Мне не нужна слуга, что будет перед другим пресмыкаться. Ты должна быть одна, должна в любой миг быть готова выполнить мое поручение. Служить мне полностью и безоговорочно. Если этого ты дать не сможешь… — он выждал томительную интригующую паузу. — То и жизнь твоя не будет стоить и пол утена ! — Прошу не убивай его! — единственное, что можно было разобрать сквозь слезы. — у меня никого нет… — Почему же? У тебя есть я, — Сет взял подбородок девушки и поднял его, чтобы встретиться с изумрудным стеклянным взглядом. — Если я его оставлю в живых, он доберется сюда. Что ты сделаешь, когда тот попытается выяснить, что чувствуешь? Эва медлила, не знала, что ответить. Вопрос, заданный богом, окончательно сбил с толку. Амен хочет узнать о ее чувствах? Значит, не врал? Значит, правда притяжение взаимно? Но ведь все равно им вместе не быть. Как ни крути… — Я откажусь от всего. Откажусь от него. Скажу, что это все было неправильно и что поступила опрометчиво. Что не люблю его, — давясь слезами, проговорила Эва, все ещё стоя на коленях. — Хорошо, — он щелкает пальцами и исчезает из помещения, оставляя заплаканную девушку рядом с трупом, что не имеет более ничего общего с ее любимым братом, которого она потеряла навсегда.

***

Амен поднимает веки через режущую боль. Пытаясь понять, где находится, хочет проморгаться, но не выходит. Сев на лежанке, он ударяется ногой о какое-то ведро и слышит, что внутри него хлюпнула вода. Зачерпнув в ладони побольше жидкости, эпистат постарался промыть глаза и уменьшить боль. Немного помогло. Оглядывает и не узнает место. Старая хижина, в которой вместо пола песок с камнями, а крышей служит старая солома. Внутри лишь кушетка, на которой он очнулся, несколько покосившихся стульев, маленький стол и много полок снизу доверху, закрытых тканями, видно их используют вместо шкафа. Встаёт, пошатываясь, и, взявшись за голову, облокачивается о спинку стула, что стоял неподалеку. Верховный медленно дышит, пытаясь вспомнить, что было накануне. — Тизиан… — пересохшее горло и сорванный голос не дали прокричать. Тогда Амен прокашлялся и, набрав побольше воздуха, насколько мог, громко позвал. — Тизиан, друг! Ответом его наградила тишина, сквозь которую лёгкий ветер перебирал солому на крыше. Тело было слишком слабым, а потому Верховный охотник снова сел на то же место, где и пробудился. Спустя некоторое время послышался хруст ветки под чьими-то ногами. Амен машинально положил руку на пояс, чтобы вытащить свой хопеш, но его там не оказалось. Резко вскочив с места, он подошёл к импровизированному шкафу и из-за него стал выглядывать, кто же окажется нежданным гостем. В комнату вошла Эва. В руках она держала то самое оружие, что несколько мгновений назад эпистат хотел достать из-за пояса. Голова девушки была опущена, потому она не сразу заметила, что кушетка пуста. Осознание, что эпистат очнулся, пришло лишь тогда, когда его предплечье плотно сжало шею девушки, практически лишая ее кислорода. — Отдай хопеш, — прошептал Амен на ухо. Внутри него бурлила, словно в котле, смесь из множества чувств и, чтобы окончательно не сойти с ума, он решил вычленить одно из самых ярких. Ненависть. Она распаляла его и без того лихорадочно горячее тело. Он вжимал в себя тело девушки, будто это не хрупкое создание перед ним, а самый смертоносный враг. Возможно, таким он ее ошибочно и считал… — Г-госп-подин, — еле произносила Эва, задыхаясь, — от-пу-сти… Почти теряя сознание, она выронила хопеш, и тот со звоном упал на камень, что торчал из песка, съехал с него и почти упёрся в ноги. — Где Тизиан? — Амен не переставал давить и почувствовал, как тело девушки начинает обмякать в его руках. — Где он? — последнее, что услышала девушка, проваливаясь в небытие. Всплеск воды, и Эва вытирает мокрое лицо, лёжа на кушетке. Она открывает красные и немного опухшие от длительных слез глаза и видит нависшего над ней любимого мужчину. — Где Тизиан? — он снова задаёт один и тот же вопрос, лишая Эву последней надежды на спокойный разговор. — Господин… Амен… — Эва садится, выпрямляясь. — Он, — слезы снова наполнили глаза, — он не… мы не смогли… спасти его. — Кто «мы»? — кулак сильнее сжимает рукоять хопеша, чем ещё больше пугает Эву. Да, ей жаль было Тизиана. Среди всех охотников он был действительно самым человечным, хотя и оказался приближенным к Верховному. Но на самом деле слезы из глаз текли не поэтому. Эва знала, что рано или поздно будет разговор, страшный, бескомпромиссный. Что ей нужно будет соврать любимому мужчине о своих чувствах. Об их отсутствии… Легко ли это сделать, когда сердце рвется на части при виде небесной красоты глаз? Когда раз за разом она проворачивает в голове воспоминания их поцелуя, убеждая себя, что все это сон, что не было ничего, что не касались его властные уста девичьих невинных. Когда через боль заставляет себя усомниться в честности предложения стать его женщиной, стать всецело и полностью ЕГО. Чтобы суметь оттолкнуть. Вопрос у самого лица вырывает девушку из пучины печальных мыслей: — Отвечай, шезму! Кто его нашел, что сделали и где он сейчас? — хотелось бы переспросить, схитрить, уклониться от ответа, но нет. Не в том положении Эва сейчас, не должна провоцировать ещё больше. — Я не знаю, кто вас сюда притащил. Но мы… — запнулась, не хотела ведь его выдавать, но пришлось, — с Ливием… услышали шум… Вышли, а здесь, — указывает рукой на место у кушетки, — вы лежите. Ливий осмотрел Тизиана, но он не дышал, поэтому забрал его, до сих пор не выходил из комнаты… не знаю, что с ним сейчас. Я приложила ухо к тебе, услышала, что дышишь, что сердце ещё бьётся, и мы положили тебя на лежанку. Амен внимательно слушал, внимал каждому слову, следил за каждым движением, замечал даже подрагивающие ресницы. — А одежды мои кто сменил? — нахмурился, только заметив, что выходил из поселения в другой накидке и синдоне . Девушка повернула голову в сторону, подавляя в себе изводящее жгучее желание броситься в объятия любимого мужчины, за жизнь которого так переживала. Вопрос несколько смутил ее, ведь до этого никогда мужчин вот так не видела. Но разве могла она доверить любимого господина кому-то другому? — Я, — робко молвила, не поворачиваясь, и смахнула слезу, одиноко скатившуюся по щеке. Амен лишь приподнял в удивлении бровь, задумавшись, что же чувствовала, чего желала юная неферут, когда лицезрела своего господина в таком виде. Сердце в миг ускорилось быстрее лучшего скакуна, разбиваясь в кровь о ребра. Нет! Грубо отмахнулся от нахлынувших переживаний и резко мотнул головой. — Где Тизиан, я хочу его проверить. Эва выдохнула, есть ещё время перед разговором… — Он там, — показала в сторону выхода, — я провожу. — Не нужно. Сейчас от нас нет никакой пользы. Вся надежда на него, — вошедший Ливий немного разрядил обстановку. — Мне нужно его увидеть, — отчеканил эпистат и подошёл к лекарю. — Веди, Пеллийский. Вышел он, даже не оглянувшись на застывшую на месте девушку. Пока ждала, первой мыслью было сбежать. Снова. Но если от верховного эпистата чудом и получится спрятаться, то как улизнуть от бога? И, тем более, от самой себя? Нужно здесь и сейчас все решить. Отвергнуть его, сказать, что не любила, что играла… Главное, чтобы поверил, ушел, чтобы жив остался. Пожертвовать любовью, счастьем и, возможно, собой ради мужчины? Да ещё и врага заклятого… Любой, даже начинающий шезму на смех поднял бы. Ведь черномаг не должен любить, он только за свою шкуру обязан переживать… Эва встаёт с кушетки и начинает измерять шагами комнату в ожидании любимого мужчины. Или верховного Эпистата? Нужно бы подготовиться, придумать, как начать побыстрее разговор, что сказать… Чтобы он ушел жить дальше свою непростую жизнь. Чтобы нашел действительно достойную его женщину, которая будет слушать его, уважать, родит детей и создаст настоящий крепкий семейный очаг. Что в моменты гнева будет усмирять, а, не как Эва, только распалять его ещё больше… Но слова рассыпались в голове, отказываясь собираться хотя бы в подобие предложений… Погрузившись глубоко в обдумывание плана, девушка не заметила, как к ней подошёл сзади Амен, и вздрогнула от резкого голоса. — Молись, чтобы он выжил. Эва покрылась вся мурашками, будто вышла ночью на ветер после ледяной воды. — Но ведь я… мы… — Молись всем своим грязным темным богам!! — Амен закричал, переворачивая погрязшие в песке стулья и стол. Будучи ветхими, они рассыпались, ударяясь о стены хижины, и разлетались трухлявыми обломками в стороны. Эва стала немым свидетелем картины, что не доводилось видеть до этого никому. Эпистат, грозный, страшный и холодный, сейчас крушил все, что попадалось ему под руку из-за друга, находящегося на пол пути к Дуату. И спасти его никто не мог. Нужно было полагаться только на удачу и богов. — Прошу, господин… — Эва вовремя увернулась от летящей в ее сторону деревянной ножки. — Амен, — закричала она, подбежав ближе и схватив мужчину за предплечье, — прошу, успокойся, ты этим не поможешь, — девушка почувствовала, как мышцы верховного охотника немного расслабились под ее руками. Она обошла его и посмотрела в глаза, будто в темные воды Нила нырнула, ладонью провела по щеке. Кожа такая нежная, уязвимая, вся изранена песчаной бурей. Эва прикрыла веки, чтобы смахнуть выступившие в очередной раз слезы, и продолжила: — Прошу, не нужно кричать и крушить здесь все. Нужно лишь подождать. Тизиан сильный. Он должен справиться… Амен накрыл маленькую хрупкую ладонь девушки своей рукой, закрыл глаза. Ее запах, прикосновения действовали, словно дурман, успокаивающе, расслабляюще. Перед глазами встал образ девушки до побега. Было все то же самое — спокойствие, желание закрыть веки и уснуть. Эпистат повернулся в сторону, и злоба исказила его некогда приятные и милые сердцу девушки черты лица. Он схватил Эву и вжал в стену. — Опять меня одурманить пытаешься?! — гнев по-новой нарастал, делая из любимого мужчины монстра, безжалостного убийцу, который не станет вести переговоры с шезму. — Нет, Амен. Я даже не думала. Почему ты так… — договорить не успевает, чувствуя хватку на своей шее. Снова. — Не лги мне, — процедил эпистат сквозь стиснутые зубы. — Не смей притворяться, не смей лгать! Я хочу знать правду. Вот он, тот разговор, которого так боялась и так ждала девушка. Сейчас. Она должна разорвать все, даже малейшие связи… Должна, во имя спасения своей любви. Теперь, когда конец лишь зарождающихся чувств так близок, можно позволить себе не сдерживать разрывающую душу боль, что выходит наружу нестерпимыми потоками слез и воем. Скоро все закончится… — Ты говорила, что женщиной моей готова стать, сказала, что поедешь со мной в столицу, будешь подле меня. Правду говорила? Амен нагнулся впритык к лицу девушки, разрешая ей в последний раз насладиться удивительным сочетанием сильных масел. Мирт, как нечто сильное, волевое, властное, заставляющее подчиняться любого. Гранат, как что-то нежное, но стойкое, не позволяющее поглотить себя, но дающее возможность увидеть, что есть сердце, готовое любить. Он кричал громко, не сдерживая себя совершенно, ударял кулаком в стену, высвобождая гнев. А Эва лишь тряслась перед ним, не решаясь даже открыть рот. Только слезы, смешиваясь с пылью, оставляли следы нескончаемых потоков на смуглых впалых щеках. Молчанием своим девушка с ума сводила эпистата, топтала и без того умирающее сердце, разрешая ему возненавидеть её. — Отвечай! — в очередной раз кричит верховный охотник, но получает в ответ лишь новые рыдания девушки. — Не могу, — плачет в надежде, что он сможет понять по глазам правду. Да только злость внутри, на нее, на себя застилает разум, запрещая видеть в черномаге юную бойкую неферут, пленившую сердце, казалось, бессердечного человека. — Ты мне в письме писала о долге, о том, что чувствуешь ко мне. Правда это была? — Амен ослабляет хватку на шее, даря возможность вдохнуть больше кислорода. Снова молчание изводит обоих. Он не понимает, почему неферут молчит, почему лишь льет слезы горькие. Не похожа она на лживую собаку, коими являются все шезму, но если не признается — страшно эпистату самому, что может сотворить. — Эва не дури! Отвечай, коли жизнь дорога! Мгновение. Ещё одно. И ещё. Они длятся вечность, пока Амен не хватает хопеш и не приставляет его к груди девушки. — Жить хочешь? — голос изменился. Она слышала уже его таким. Когда казнил Дию. Эва махнула головой утвердительно. — Тогда отвечай. Ты чувствовала ко мне что-то, когда пришла и согласилась быть моей? Сделав последний вдох, Эва помахала головой из стороны в сторону, глядя пристально в глаза своего любимого господина. — Врала, значит… Обманула? Вокруг пальца обвела? Отвечай. Девушка кивает утвердительно, продолжая горько навзрыд рыдать. Амен хватается свободной рукой за волосы, закрывает глаза. Разбитое на мелкие осколки сердце оставляло после себя кровоточащие раны, боль от которых нестерпимо выворачивала наружу Ка. Она не давала собраться мыслям в кучу, хотела вырваться изнутри, чтобы все вокруг видели, что человек бьётся в агонии, медленно задыхается в мучительных предсмертных конвульсиях… Любой другой на месте Эпистата не сдержал бы порыва, показал всем свое нутро. Но не он. Амен уже направлялся сюда с готовностью вырвать, если нужно будет, свое сердце. Так он и сделал. Раз. И мысленно он держит его в своей руке. Два. Сжимает, раздавливая мешающий орган. Три. Открывает красные, как алый закат накануне, глаза. Конечно, это реакция не на слезы. На что-то более сильное, страшное, что окончательно погубило в нем человека. Эвтида, видя нечеловеческие изменения, не выдерживает и бросается к груди мужчины, обнимает его, трётся лицом, вытирая горькие слезы. Амен безэмоционально кладет руку на ее волосы, гладит… — Прости, господин, прости меня! — Эва достает из кармана в разрезе юбки какой-то маленький листочек и проталкивает мужчине в кулак, держащий крепко оружие. Она верит, что тот прочтет, узнает всю правду, поймет, почему так поступила… но в ответ слышит сухое: — Черномаги прокляли Земли Египетские. Нет им прощения. Резкое движение руки, и девушка чувствует сильную резкую боль в области сердца. — Что… ты… Она не может говорить, захлёбываясь собственной кровью, лишь моргает, не отводя взгляда от опустевших и потерявших прежний свет глаз. Амен разжимает руки, позволяя телу девушки упасть, словно мешок, набитый картошкой, на земь. Он берет листок, что сжимал, когда убивал ее, и видит несколько иероглифов, перевернувших вновь его жизнь. «Люблю я тебя, мой господин. Но права признаться не имею. Бог ярости убьет тебя, коли узнает о чувствах… Навеки твой Любимый Писарь» Хопеш падает из рук, вгоняясь почти наполовину в песчаный пол. Амен перечитывает выведенные с особым трепетом слова по меньшей мере раз пятьдесят, пока не осознает все произошедшее. Он берет тело девушки, подносит к кушетке, кладёт её, а рядом ложится сам. Он обнимает девушку, утыкаясь своим носом в её шею, и чувствует так полюбившийся ему аромат персиков. Спустя несколько мгновений любимые господин рядом с любимым писарем проваливается в сон.

***

Амен очнулся на закате. Он резко вскочил с кушетки и стал оглядываться по сторонам — вокруг никого не было. Посреди заваленной обломками мебели комнаты темнела огромная лужа крови, рядом с которой воткнут был хопеш. Эпистат не мог понять: всё, что он видел здесь, было сном или явью? Верховный охотник выбежал в поисках Тизиана или Эвы, но так и не нашел никого из них. Он обошел несколько заброшенных домов — они были пусты. Сел снова на кушетку, зарылся руками в волосах, наклонив голову вниз, и увидел в песке смятый край папируса. Достал его и прочел то же послание, что видел во сне… «Люблю я тебя, мой господин. Но права признаться не имею. Бог ярости убьет тебя, коли узнает о чувствах… Навеки твой Любимый Писарь» Амен сидит посреди странной хижины глядя на окровавленные руки в надежде понять, где все и что произошло на самом деле...