chrysalism

Странно. Это так странно. Хёнджин ставит последнюю сумку на пол и осматривается. Он в своей новой комнате. За ней только кухня-гостиная, ванная и всего одна чужая спальня. Он даже не представлял, что когда-то это произойдет. Как же это все-таки странно. В комнате предстоит сделать еще много всего, чтобы она стала уютной. Хёнджин уже хорошо представляет, куда определит все художественные принадлежности, а где будет стоять его гитара. Как обустроит зону у кровати и какие шторы повесит. Здесь однотонные светлые стены и такой же светлый однотонный пол. Большое окно. Высокое и широкое, и из него было видно не соседские окна дома напротив, а лишь верхушки зданий и жирную полосу неба. Идеальный чистый холст. Их квартира оказалась отличной, а его комната — еще лучше. Чанбин сразу сказал Хвану, чтобы занимал ее. Он даже не успел осмотреться, прежде чем Со вышел из нее и сказал, что ему понравится именно она. Он был прав. Послышался стук в приоткрытую дверь. Хёнджин повернулся, встречаясь взглядом со старшим. Тот просунул голову в образовавшуюся щель. Щеки все еще были румяные. Видимо, только вернулся из спортзала. — Я хочу заказать доставку. Будешь? — Не хочешь пройтись по округе? Посмотреть, что тут вообще есть. Не то чтобы они никогда раньше не были в этой части города. Они переехали даже не так далеко от прошлых квартир, но все же. Стены будто бы немного давили. Очень хотелось на воздух. И, может, правда заодно поискать новые заведения с едой и напитками. У них сегодня был единственный полноценный выходной. Целые сутки для самих себя. В период скорого выхода альбома это роскошь. Компания специально выделила им день в крайне плотном графике, чтобы они могли заняться переездом. И если с вещами уже было покончено, то было бы неплохо провести выходной, как выходной. Наверное. — Ты хочешь прогуляться? — Почему нет? Время еще есть. Но если ты не хочешь выходить, то давай просто закажем поесть. Черные кудряшки Чанбина тряхнуло, когда он покачал головой. В его голосе, несмотря на внешнюю усталость, было только что-то мягкое. Его голос сейчас очень помог Хёнджину почувствовать себя немного лучше. Вот всегда он так: делает вид, будто верит, что дело действительно лишь в том, что кому-то захотелось побаловать вкусовые рецепторы. На него смотришь — и сам в это начинаешь верить. — Нет. Все в порядке, пойдем. В квартире так тихо. Она меньше предыдущей, но светлее, а выглядит гораздо более просторной. Да уж. Место лишь для них двоих. Теперь они будут жить всего лишь вдвоем с Чанбином. Хёнджин не был против Со. Напротив — он, наверное, был единственным, с кем Хван действительно был согласен делить какую-то квартиру пополам. Просто это было так чертовски странно. Господи. Это даже не было плохо. Почему он размышлял об этом так, словно наступила какая-то катастрофа? В прихожей совсем немного пар обуви. Им хватило одной небольшой обувницы, чтобы уместить туда все свои самые затасканные кроссовки и ботинки. Крючки не ломятся от количества курток. Хёнджин с легкостью хватает свою ветровку и подает толстовку старшему. Они ловко меняются местами, пока собирают телефоны и бумажники по карманам и обуваются. Движения слаженные, потому что они проделывали это уже сотню тысяч раз, если не пару миллионов — вместе собраться, вместе добраться до точки Б, хорошо провести время, вернуться домой, в точку А. Даже если чаще всего это были они вдвоем, сейчас это ощущалось иначе. Для Чанбина, похоже, тоже. Хёнджин из-за этого чувствует себя менее одиноко. Он не расстроен, нет — просто нужно какое-то время, чтобы свыкнуться с новой реальностью. Им обоим. Со невесомо кладет ладонь ему между лопаток, когда они заходят в лифт. Прикосновение жжется, но Хёнджину хочется еще. На пути вниз он вжимается в чужой бок и кладет голову на плечо, пока крутит туда-сюда карту на телефоне. Это тепло. Это знакомо. Расслабляет. Хван и не заметил, когда успел так напрячься всем телом. Они набрели на небольшой ресторанчик западной кухни в паре улиц от их квартиры. Хёнджину было все равно, чем поужинать, лишь бы не дома, и он знал, что старший никогда не откажется от пасты. Они заняли столик в дальней части заведения и довольно быстро определились с выбором. Огромную порцию спагетти взяли на двоих. Как и всегда. Этим вечером, кажется, Хёнджин замечал больше обычного и больше обычного чувствовал. Его периферическая нервная система и без того всегда работала на износ, но сейчас он не чувствовал от этого усталости. Просто обращал внимание на то, к чему уже привык. На то, что сейчас между ними уже на автомате. И то, как Чанбин незаметно ухаживал за ним, открывая бутылку колы не только себе, но и ему. И то, как они сплелись ступнями под узким столиком, потому что Хёнджину вечно не хватает места, чтобы пристроить свои длинные ноги. И то, как Хван подвинул пару самых симпатичных кусочков курицы из соуса поближе к старшему, сам того не осознавая. Как Со поднес к его рту вилку с порцией своего шницеля, чтобы он попробовал. Чанбин ни с кем не делился своей едой. Это было знакомым фактом среди остальных парней и своего рода шуткой у фанатов. Тем не менее, Хёнджин был тем, кому старший позволял залезть в свою тарелку и кому давал угоститься сам. Он замечал и то, как до краев сам заполнялся благодарностью. Чанбин вел себя, как и всегда. В некоторые свои выходные, когда объективы камер отвернуты от них, он притихал и превращался в домоседа похлеще Джисона. Это была своего рода перезагрузка, чтобы набраться сил и полностью отдохнуть. Сегодня оказался именно такой выходной. Хёнджин не был против — он не раз видел старшего таким, и далеко не раз они проводили время в таком настроении вместе, деля спокойную тишину на двоих. Сам того, может, и не понимая, старший стал для Хвана якорем этим вечером. Его как-обычное-поведение размывало любые волнения. Он чувствовал, как вопреки всем новым обстоятельствам расслабление растекалось по телу патокой откуда-то изнутри. Сейчас он вполне мог бы вернуться обратно. Есть люди, молчание рядом с которыми вызывает ощущение дискомфорта. Кожа по всему телу будто зудит от того, как напрягается воздух вокруг. Хочется уйти или сморозить любую чушь. А рядом с Чанбином молчать хорошо. Уютно. Как минимум Хёнджину — очень. Он пользуется этим комфортом, успокаивая рой мыслей в голове, пока они не начинают лениво обсуждать что-нибудь еще. Они не часто молчат вот так — одновременно об одном и том же и каждый о своем. Но сегодня такой день — долгий, изматывающий и немного волнительный. И это нормально. Пока они рядом друг с другом, все, пожалуй, хорошо. Они возвращаются в квартиру, когда солнце уже зашло за горизонт. В руках — по стаканчику холодного чая, и настрой у них обоих гораздо лучше. Они плетутся плечом к плечу, обсуждают планы на завтра. Хёнджин забрасывает старшему руку на плечо, и тот послушно приобнимает его за талию, держа рядом. На улице все равно никого нет, а если бы и был — плевать. Это тепло. Это знакомо. Расслабляет. Хотя куда уж сильнее. Да и идти так удобнее, когда они настолько близко. В квартире они разбредаются каждый в свой угол. Чанбин уходит разобрать немногочисленные покупки из круглосуточного, а Хёнджин — облюбовать новую ванную комнату. Понежиться в теплой воде было бы кстати, но ему слишком лениво заниматься обустройством, так что он только наскоро принимает теплый душ. Когда у Хёнджина выходные, он рисует. Не так важно, что, и совсем без разницы — чем и как. Сам процесс отключает в его голове какие-то нужные проводки, позволяя рукам двигаться самим, а мыслям уплыть далеко от всех тревог и переживаний. Что-то вроде личного островка безопасности посреди шумной проезжей части его жизни. Однако сегодня дело как-то не идет. Краски набираются не так, как надо, и пальцы слишком дрожат, чтобы провести прямую линию. Внимание постоянно переключается с листа на окружающую обстановку, мешая сосредоточиться на идее. Хёнджин вроде как нарисовал цветы, но это больше напоминает попытку в абстрактный экспрессионизм. Дохлый номер, говоря иными словами. Со вздохом он убирает альбом в сторону и усиленно трет глаза пальцами до радужных разводов. Комната давит. Ему не хочется быть в ней прямо сейчас. Это было вопросом времени — когда он оказался бы на пороге их гостиной, выглядывая из темноты коридора. Со стороны наверняка он напоминает растерянного ребенка, который пришел к родителям после ночного кошмара — да и пусть. Суть была относительно схожа. Ему нужно было оказаться рядом с кем-то. Не в одиночестве. Желательно кое с кем конкретным. Чанбин полулежит на диване перед телевизором и смотрит какой-то футбольный матч. Евро, может быть. Хёнджин еще не успел спросить, а Со уже смотрит на него. И как только заметил? — Иди ко мне? — и неуверенно приподнимает уголок пледа, как будто Хван сейчас правда может сказать ему «нет». Но Чанбин всегда таким был — спрашивал, чтобы удостовериться, что Хёнджину комфортно. Что он делает что-то, потому что сам хочет. Они оба знают, что в другой день он может ответить «хочу побыть у себя», и это тоже будет более чем нормально. Но сейчас он хочет не этого. Сейчас он думает лишь о том, как бы оказаться поближе к старшему. Это он и делает, только получив зеленый свет — заползает под бок, оплетает конечностями всего Чанбина, а тот и рад. Он позволяет Хёнджину уложить голову на свое плечо и закинуть ногу поперек бедер. Поправляет плед, чтобы их ступни были уютно спрятаны под ним. Обнимает Хвана за плечи, почти заключая в клетку. Одна разница — в этот капкан он пришел сам и с огромным удовольствием, так что все в порядке. Тепло. Знакомо. Неопределенное желание пузырится у Хёнджина под кончиками пальцев. Глазами он следит за фигурками футболистов на зеленом газоне, но мыслями немного в другом месте. С Чанбином хорошо, но чтобы почувствовать себя лучше, ему нужно немного больше. В первый раз он мгновенно одергивает себя, стоило лишь подумать об этом. Потому что не место и не время. А потом, подумав об этом во второй раз чуть погодя, понимает: кроме них здесь никого. Только Чанбин и Хёнджин. Хёнджин и Чанбин. Нет Джисона, который выползет тенью из своей комнаты в самый неподходящий момент, и нет Чана, присутствие которого всегда ощущалось безошибочно и заставляло вести себя как нервный подросток. Нет остальных ребят, пришедших к кому-то в гости. Это так, черт подери, странно. Хёнджин давно уже не мелкий пацан, а кроме них здесь никого нет. Это значит, что он может сделать это. Он может запустить руку под чужую футболку, чтобы провести пальцами по такой теплой, почти обжигающей, и мягкой коже от живота выше, к груди, и уложить широко раскрытую ладонь над самым сердцем. Чтобы его мерный сильный стук отдавался прямо в ее центр. Его всего прошибло мурашками. Он бы забрался Чанбину под кожу, если бы мог. Со косит на него взгляд и улыбается. Теплые губы прижимаются ко лбу — аккурат между слегка нахмуренными бровями, разглаживая кожу. Он притягивает его ближе. Поза не самая удобная, но это терпимо. Удивительная вещь для того, кто изначально не фанат прикосновений и объятий. Хёнджин мог постоянно доставать Чонина, портя ему прическу, но сам почти никогда не страдал от приставаний остальных. Под прикосновениями Чанбина же ему хотелось оказаться самому. Подставиться под пальцы, бережно очерчивающие челюсть и скулу. Старший всегда с ним очень щедрый на касания. Вот прямо как сейчас. Со давно уже не смотрит на экран. Там, кажется, кто-то забил гол, но даже радостные крики спортивного комментатора не возымели эффекта. Чанбин смотрит лишь на него. Он ласково прижимает нижнюю губу Хёнджина пальцем — как однажды на концерте, под кучей камер и софитов, перед тысячами людей. Господи. Тогда Хван всеми силами старался не выдать себя, но сейчас в этом нет нужды. Они оба знают, что он позорно быстро плывет от подобных маленьких чувственных жестов. Он блаженно прикрывает глаза, пока рот сам собой кривится в небольшой невольной улыбке. Если бы он сейчас стоял, то у него бы подогнулись колени. Кости в теле ощущаются как песочное печенье. — Как ты себя чувствуешь? Чанбин всегда тонко чувствует его настрой. В некоторые дни он смело и вызывающе флиртует, что у Хёнджина аж щеки пылают под слоем тонального крема, а в другие — такие, как сейчас — попросту невыносимо нежный. Когда это ему нужно почти так же сильно, как воздух, чтобы дышать полной грудью. Он всегда столько всего делает для него. Он присматривает за ним, заботится. Ухаживает. Иногда совсем незаметно, а иногда на полную катушку. И никогда не вынуждает Хёнджина усомниться в своей надежности и любви. А ее было так много, что впору было бы утонуть и задохнуться. Вот только Хван в ней чувствует себя как рыба в воде. — Хорошо, — шепчет он, имея в виду именно это. Хотя может быть еще лучше. — Просто немного странно. А ты? — Тоже, — чуть помедлив, отвечает старший и убирает челку с чужого лица. Задерживает ладонь в мягких прядях и слегка тянет. Приятно. — Немного непривычно, что тут только мы вдвоем. Кажется, что остальные просто задерживаются с расписаний, но потом понимаешь, что нет. — Остальные, наверное, тоже себя так чувствуют, — бормочет Хёнджин, выводя пальцем круги на груди Чанбина. Тот согласно мычит и перемещает ладонь ниже, чтобы растереть место между лопатками. Хёнджин жмется ближе, погружаясь в топкое тепло. Ему надо было оказаться в этом месте сразу же, как он ощутил давление в груди сегодня. Почему он не сделал этого раньше? — Я доволен, что мы оказались в паре, — вдруг легко произносит Чанбин. Хёнджин поднимает на него глаза. — Немного грустить из-за переезда нормально. Но, думаю, я все-таки больше рад ему, чем нет. Хёнджин согласно кивает. Разделение на еще больше общежитий означало еще больше личного пространства для каждого из них. С их объемом работы это было просто необходимо. У каждого должно было появиться свое полноценное место. И новые составы для каждого общежития действительно были выбраны ими сразу с четкой уверенностью, что это лучшие возможные комбинации. — Я просто рад, что остался рядом с тобой, — шепчет Хван. В животе у него щекочутся бабочки. — Твое присутствие любое место делает правильным. Говоря это, он был предельно честен. Странность, которую он ощущал весь день, находясь в новом месте, отошла на второй план. Здесь, в объятиях Чанбина, практически улегшись на него, Хёнджин чувствует себя неуязвимым. И в самом подходящем месте. Какое-то время он дрейфовал в тишине. Было что-то в том, чтобы осматривать гостиную и понимать, что теперь он видел со своего места всю квартиру. И каждый ее уголок был лишь в их распоряжении. И Чанбин здесь — тоже. Весь его. Аж мурашки по телу. От Чанбина приятно пахнет гелем для душа и кондиционером для белья. Домом. Хёнджин неосознанно делает более глубокие вдохи. Не пытаясь распознать ноты, а потому, что эта смесь ароматов ассоциируется у него с чем-то очень безопасным. Полное отсутствие шлейфов от духов и косметики. Только чистая одежда и чистая кожа. Он тычется прохладным кончиком носа в горячую шею Со где-то под ухом. Оставляет невесомый поцелуй, затем еще один. И еще. Чужое сердце под ладонью бьется сильнее. Хёнджин и сам чувствует, как собственное сердцебиение раздается теперь не только под ребрами, но и в конечностях. Чанбин не останавливает его, когда он прижимается приоткрытыми губами чуть плотнее. Лишь сжимает руку на плече крепче, когда Хёнджин, смелея, едва ощутимо цепляет кожу зубами и влажно целует везде, куда дотягивается. Ведет тяжелую ладонь ниже, на спину; крепко обнимает талию, не отпуская. Осознание проходится спазмом по всему телу. Они ведь действительно могут делать здесь все, что захочется. Без оглядки на кого-то еще. Вокруг никого, кто застукал бы их, кто начал бы дразнить. С ума сойти. Это, казалось бы, такая мелочь. Все мемберы — одна семья, между ними уже давно не было места секретам, и никому не нужно было шарахаться по темным углам со своими заморочками. Но никто не отменял нормы морали. Да и некоторые свои стороны крайне не хотелось показывать кому-то еще. Как и чувствовать жар в теле от тесных объятий при других людях было немного неуместно. Как минимум по меркам Хёнджина. Так что первое, что он выбирает сделать из своего списка — подтягивается выше, опирается на локоть за головой Чанбина и свободную руку кладет ему на челюсть. Кончики пальцев касаются ледяной мочки. Он тянет его ближе, и Со встречает движение на полпути. Губы у него плотные, теплые, мягкие. На вкус как шипучая диетическая кола, и у Хёнджина кружится голова. Он прикрывает глаза, потому что иначе получает слишком много сигналов извне, а сейчас хочется сосредоточиться лишь на одном. Чанбин поддается нажиму его руки и наваливается сверху. Он не торопится, не старается лишь урвать небольшой быстрый поцелуй перед уходом, пока никто не видит: движется неторопливо и с оттяжкой, сполна наслаждается каждой секундой. Они позволяли себе такое только друг у друга в комнатах, когда знали, что никто не поймает их с поличным, потому что остались дома совершенно одни. Чанбин целует его со всей любовью и жадностью, которых в нем до краев, и мысли Хёнджина летят, как товарный поезд без тормозов. Еще, ближе, теснее, сильнее, нежнее — хочется всего и сразу. Он горит под руками Чанбина. Ему так хорошо, что вот-вот — и станет дурно, но никаких сил бы не хватило сейчас остановиться. Он подставляется под ласковый нажим мозолистых ладоней и позволяет всему лишнему со свистом вылететь из головы. В ней теперь набатом стучит лишь чужое имя. Они напрочь запутались ногами в покрывале, пока возились на диване. Хёнджин упустил этот момент. Он вообще ничего вокруг себя не замечает. Только то, как начало дрожать тело от возбуждения, и то, что ему не отдышаться, когда они прекращают целоваться на секунду или две. — К тебе или ко мне? — шепот в самое ухо. Горячий и влажный, как и язык, который ласково облизывает чувствительное место чуть ниже. Хёнджин довольно вздыхает, протягивая Со ближе за лопатки. — Хочу остаться здесь. От взгляда Чанбина теперь он задыхается. В его глазах мелькает легкое сомнение, а затем он понимает. И его взгляд вспыхивает под стать. Они не должны мчаться в чью-то комнату, когда в крови лишь бурлит желание друг друга сожрать. Они могут сделать это в самом сердце их новой долбанной квартиры, и им совершенно не нужно думать о чем-то еще. Господи. Ощущение свободы прокатывается волной жара по телу. Хёнджин тянет старшего обратно, но Чанбин упирается и пытается выпутаться из его хватки. Хван хмурится. — Что не так? — Отпусти меня до комнаты, — бормочет он в его кожу и посмеивается. Чанбин жадный, но Хёнджин в запале эмоций еще хуже. Он тянет и тянет его ниже, хватается за волосы на затылке. Они почти вжимаются друг в друга губами. — Ну же. Их прерывает поцелуй. Жадный, мокрый — такой, от которого темнеет перед глазами. Хёнджин и вовсе снова жмурится, потому что толку от них было маловато. Чанбин под руками все еще обжигающе твердый и пытается отодвинуться, и в конце концов у него получается разорвать цепкое кольцо. Они оба тяжело дышат. Под сверкающим взглядом старшего у Хёнджина слабостью сводит ноги. Он чувствует, как здравомыслие утекает из него тонкой струйкой. — Отпусти. Я хотя бы смазку принесу. У меня еще не появилось привычки хранить ее где-то кроме прикроватных ящиков. Я сейчас вернусь, Джинни. — Давай быстрее. Чанбин начинает торопливо собирать себя с узкого дивана. На этом шаге все еще выглядит неплохо, но уже через пару секунд, когда она его нога шатко встает на ковер, Хёнджин кое-что понимает: плед. Он намертво обмотался вокруг их ног. Осознание приходит вместе с бурлящим в глотке смехом, но они оба все равно опоздали. — Ай, Чанбин, сто… Хван валится прямо поверх старшего. Грохот раздается такой, словно на пол уронили железобетонную плиту. Будет славно, если соседи снизу не пойдут жаловаться на шум. Проходит мгновение, прежде чем они все-таки разражаются легкомысленным смехом: спутанные ногами, руками, растрепанные и взмокшие. — Мы похожи на кимбап, — задушенно шепчет Хёнджин, с трудом выталкивая из горла слова. Его палец тычется в темно-зеленое полотно покрывала, и Чанбин заливисто хихикает, откидывая голову на пол. Его ладонь лежит на чужой пояснице, забравшись под футболку. Пальцы теплые и сухие. Вот как отпустить его, когда он такой? Хёнджин не простит, если они сейчас окажутся хоть на миллиметр дальше друг от друга. Он чуть ли не всем лицом вжимается Со под челюстью. Елозит сверху, устраиваясь удобнее, скользит языком по шейной артерии обратно к его губам. Пальцами Хван захватывает волосы — по пряди в каждый кулак — и тянет к себе. Этого мало. Ему нужно, чтобы Чанбин оказался у него под кожей. Или наоборот. Плевать; хоть как-нибудь, лишь бы еще ближе. Чанбин переворачивает их и одним сильным рывком освобождает от оков пледа. Он тяжелой кучей валится рядом. Он не возвращается к поцелую: суетливо скользит ниже. Цепляет зубами ключицу, сгибается в три погибели, держа Хёнджина под лопатками, и кусает сосок сквозь тонкую футболку. Хван откидывает голову и закатывает глаза. Они толком ничего еще не сделали, а у него уже зреют перед глазами звезды, чтобы в любую секунду расшибиться яркими кляксами. И когда только воздух вокруг стал таким горячим? Ему практически нечем дышать. Речей о том, чтобы «сходить до комнаты и вернуться» уже, конечно, не идет. Они задыхаются друг другу в рот, нелепо стягивая с ног штаны старшего. Хёнджин ругается и грозится выбросить к чертовой матери все эти тесные шмотки на завязках с внутренней стороны, а не с внешней, а Чанбин только смеется ему в щеку, с легкостью спуская спортивные шорты с его задницы вместе с нижним бельем. И он, черт возьми, не перестает целовать его так, словно вот-вот высосет всю душу. Его ладони оставляют за собой следы из ожогов. Хёнджин подставляется так, словно без всего этого тотчас иссохнет и зачахнет. Отчасти, может, так и случится. Он без любви Чанбина просто исчезнет. Но пока он держит его в своих руках вот так — все будет хорошо. Пока он шпарит поцелуями низ его живота и залезает головой под огромную футболку, чтобы не тратить время на выпутывание Хвана из нее. Пока он так жадно сжимает его бедра, впиваясь пальцами до белеющих пятен. Пока его дыхание заглушает гул футбольного стадиона из телевизора и остается единственным ориентиром для Хёнджина, заплутавшего в собственных ощущениях — все будет более чем хорошо. Он в этом уверен. Они здесь вдвоем, в своем новом маленьком мире, пока все остальное где-то там, за непробиваемым слоем бетона и стеклопакетов — ну как все может быть иначе? Ему не нужно было тратить и секунду на переживания о том, что все пойдет наперекосяк. Хёнджину даже стало немного стыдно за то, что он позволил себе сомневаться. Это непривычно, ново, и только поэтому страшно. И странно. Пресловутое слово в очередной раз мелькает в его голове, и Хван вдогонку решает, что слишком часто за один вечер вспоминал его. Это не странно. Не странно. Если Чанбин рядом — все в порядке. Чанбин — это безопасность, это уют, это спокойствие. Это любовь. Это уверенность. Это опора. И там же — страсть и вожделение. Пожар под ребрами и на коже. Фейерверки под веками, взрывная карамель на языке. Это все, и даже больше, про него. Чанбин — это прямой рейс до седьмого неба в мгновения, как сейчас, когда они уместились в узком пространстве между кофейным столиком и диваном в кипе из сброшенной одежды и покрывала; спутавшиеся в мертвый узел. Он берет его жадно, но предельно осторожно, и любит так нежно и тягуче, что у Хёнджина все-таки взрывается перед глазами каждая из звезд, которые он увидел чуть раньше. Это красочнее любых салютов. И гораздо громче каждого из них. Они забираются обратно на диван, когда гул в голове утихает. Чанбин предлагает повесить одну из недавних картин Хёнджина в гостиной, рядом с телевизором, а тот предлагает написать сюда что-то новое. Старший просит заодно придумать что-нибудь и для его комнаты, чтобы хорошо вписывалось над рабочим столом. Для Чанбина он написал бы сотню картин. Столько, сколько попросит, и каких угодно. Он блаженно кивает, растирая влажную щеку о его грудь, и вжимает «люблю» ему в кожу прямо над сердцем. Он вкладывает в эти слова столько всего, что одним лишь чудом они не лопаются, едва сорвавшись с языка. За стеной раздается хлопок соседской входной двери. Телевизор бубнит ночным выпуском новостей. Футбольный матч уже давным-давно закончился, а они пропустили его финал. Да и хрен с ним. Хёнджин может думать только о том, что в ближайший выходной он будет рисовать что-то для их гостиной. Просто с ума сойти. Может, стоит попросить Чанбина присоединиться?