in eyes of yours i find flame

      Дворец дышал полной грудью, строя против неё очередные козни, и Кохаку отпила вино, рассеянно глядя сквозь дрожащий тюль на заливающее темным закатом небо. Снизу из-под окон раздавались отдаленные голоса, за каменными стенами слышались прерывающееся шаги служанок; целые ряды этажей готовились ко сну: сворачивали еду, затапливали бани, стелили белье. До неё долетела едва заметная мелодия: местный музыкант по приказу одной из ныне гостящих родственниц её мужа каждый вечер заводил одну и ту же песню. Что-то тянущее и трагичное о первой любви, растаявшей с появлением луны на небе.       Кохаку, впервые услышав выбор песни, лишь иронично усмехнулась. Гостьи и не старались скрыть свои неудачные браки; кидали открытые намеки в лицо каждому встречному, и каждый встречный подобное понимал с первой секунды. И все делали вид, что, тем не менее, скреплены супружеской любовью.       Вино в бокале заканчивалось. Она не была пьяницей ни в единой мере, позволяя себе подобное лишь в минуты полного спокойствия или же абсолютного опустошения. И поскольку спокойствие во дворце можно было найти в единичных случаях, в этот вечер вино она попивала, отходя ото всех заговоров, козней и проблем.       Приехавшие около двух недель назад гостьи, - жены, сестры, дочери большого семейства, седьмая вода на киселе, - увы, требовали к себе подобающего отношения и развлечений. Никто бы не посмел ей сказать, сделай Кохаку что-то меньшее, чем требовалось, но словами в этом месте ничего и не решалось. Так что приходилось ей коротать время за долгими прогулками по паркам, наблюдениями за танцами ещё более дальних родственниц и слуг и змеиными разговорами.       Мало ей было логова гадюк, расположившегося ровно у неё под боком, так это логово притащило с собой любовниц собственных мужей. Сами мужи уехали на недельную охоту с её супругом, оставляя её разгребать имеющийся хаос самостоятельно. Не в первой, впрочем.       Зазвенели тихим шумом браслеты, скрипнула дверь: служанка внесла сладости и дымящийся чай. Кохаку довольно потянула носом: пряности, мед, корица. Кивнула, отсылая девушку прочь, налила кипяток в чашку, отхлебнула.       Дети уже спали, по-крайней мере, спали младшие. Старшие, конечно же, болтают, лежа под тонким палантином ложа. Этажом выше, чуть левее от её супружеских покоев, чтобы в случае чего она могла увидеть их высунувшимися с балкона. На губах невольно задрожала улыбка; уж кого, а детей своих Кохаку любила так, что все вокруг знали – лучше не лезть, сожрет с потрохами. Все равно, конечно же, продолжать пытаться вставить палки в колеса, но границы видели и после пары случаев их не переходили.       Риндо уехал, оставляя её в относительном одиночестве и потому позволяя сбросить внешний парад и театр двух актеров, окружавших их все года со свадьбы. Дворец, естественно, следил за каждым их шагом и взглядом с момента появления нареченной избранницы на мраморном пороге. И если для Риндо на правах правителя и мужчины, от которого до сих пор краснели многие девицы, подобное не представляло никакой опасности, то для неё, уроженки другого государства, прибывшей сюда на правах то ли невольницы, то ли трофея, - а не одно и то же ли это вообще, - приходилось выдерживать всё в полной мере. Поэтому – парад, поэтому – взгляды и ласковые слова, под пеленой которых все окружающие видели ненависть и пригретую на груди змею.       О, она знала, как её называли в покоях высокопоставленных госпож и их служанок. Северянка, бледная мышь, гадюка, готовящаяся ужалить их любимого господина – ничего нового, увы, по прошествии лет придумать уже не получалось.       Кохаку оказалась в этих землях больше двух десятков лет назад – девятнадцатилетняя, совсем ещё молодая и зеленая. Не наивная, спасибо и на этом, но все равно не совсем полностью ожидавшая того, что её ждало в захватнических землях.       Будучи дочерью одного из недавно умерших генералов армии короля, правившего в северном королевстве, она не питала никаких иллюзий по поводу своего будущего замужества, случись ей дожить до подходящего возраста. У кого-то не получалось. Ей позволили остаться во дворце и коротать время при малочисленных вдовах и служанках: правитель хоть и уважал своих солдат, об их семьях переживать совсем не желал. В тот момент, кланяясь и кусая губы после озвученного решения, Кохаку невольно порадовалось тому, что никогда не знала мать, умершую при родах. Сама-то справится, а вот видеть, как поспешно замуж выдавали бы её госпожу, она не могла.       Тогда-то впервые мысли о замужестве превратились из призрачных в полне реальные и пугающие.       Кохаку, по сути, не имела наследства: отец после долгих раздумий был готов переписать порядок наследия, чтобы ей из всего его состояния осталась хотя бы треть, а не только лишь приданное, но не успел. Правитель же, решив, что раз она и так живет на его милости, забрал наследство в казну короне. Тогда шансы на то, что её будущий муж, - которого, она не сомневалась, ей непременно найдут, - будет хотя бы богатым, а не только старым и жестоким, рассыпались за мгновение.       Спасло от подобной участи её, по иронии, замужество.       Король пообещал свою дальнюю сестру Рану Хайтани – старшему сыну южного королевства. Пообещал – и расторгнул помолвку, встретившись с ним живьем. Ходили слухи, что северный король просто испугался мощи старшего Хайтани, увидев его в жизни, и того, что тот в один момент решит прибрать к рукам чужое королевство. Вернувшись, он не только расторгнул помолвку, но и то ли по воле злого рока судьбы, то ли по своей дурости, оскорбил Рана, убив пару его посыльных, приехавших с дарами. Кто-то из служанок тогда шептался, что король страдал страшной манией и прятался от неё в вине и дыме кальянов. Кохаку не знала. Знала лишь то, что подобное ни один правитель бы не стерпел.       Войска Риндо Хайтани появились у них на пороге совсем малое время спустя. Старший брат будто бы смеялся, всем видом показывая, что ему совсем необязательно приходить лично – справится и младший, посланный отомстить за свою кровь. Он пришел с юга, неся за собой алый след войны и разрухи, направляясь прямиком к главном дворцу королевства, и ничто не могло его удержать.       Король, конечно же, пал. Мачете Риндо прорезало его грудь, окрашивая кольчугу и рубаху кровью. Войско сдалось, генералы пошли на поклон. Кохаку, наблюдая за процессией, въезжающей в северный дворец, скрывалась за толстой мраморной колонной. В длинном палантине, закрывающем волосы и скользящем по плечам, она сверлила взглядом пол и прислушивалась к окружающему хаосу.       Хайтани не пощадили советников, генералов, чиновников и всех, кто имел близкое дело с королем. Кохаку наблюдала за стонам и плачем женщин, цепляющихся за уводимых мужей, слушала их горестный рев и вновь скрывала взгляд, опустив глаза. Про неё, казалось бы, все забыли.       Риндо Хайтани помнил её отца ещё по рассказам собственного.       Её привели к нему, как трофей: в парадном одеянии, надетом с чужого плеча и поэтому чуть большом, с тонким шелком платка, спадающего на глаза на южный манер.       Риндо сначала спросил её какие-то формальные вежливости. Кохаку не помнила, стоя и дрожа то ли от страха, то ли от едва сдерживаемого гнева. Подняла глаза, сталкиваясь с его фиолетовыми, отливающими алым в свете горящих свечей и лампад:       - Они одели тебя на манер моего королевства, надеясь, что я сжалюсь над тобой? – спросил, склоняя голову на бок и отставляя вино в бокале.       - Им без разницы, что вы сделаете со мной, господин, - вновь опустила голову, застывая.       - Мне сказали, что ты дочь генерала Фурукава. Про него до сих пор говорят даже у меня на родине, а уж тут-то тебя, его единственное дитя, должны уваживать по всем правилам, - скрипнула скамейка, по мраморному полу зашагали тяжелые ботинки, - и я узнаю от вашего главного служителя, что ты, будучи в цвете и здравии, проводишь время со вдовами и служанками, а не замужем за кем-либо.       Кохаку молчала.       - Не скажешь ничего? – её глаза скользнули мимо него, застывая на пляшущем пламени свечи.       - Я в вашей власти, господин. Не думаю, что вам важно, что я отвечу.       Скользнула взглядом дальше, вылавливая силуэт мужской фигуры сквозь тонкую ткань палантина.       Статный, высокий, сильный.       - Про мастерство твоего отца мне рассказывал ещё мой старый воевода, а уж он-то с ним сталкивался не раз. Мы с Раном росли на его историях и байках, связанных с северным королевством и его искусными воинами. И что же я вижу, приехав сюда? Слабая армия, слабый король, молчаливые подданные. В жилах твоего рода течет древняя кровь предков, живших тут на протяжении столетий и доставлявших хлопот моим людям. А ты стоишь, проглотив язык, покорная и одетая, словно тебя ведут со мной на виселицу.       Она ведь действительно молчала всё это время.       Сердце кольнуло резко. Кохаку еле удержалась, чтобы не пошатнуться.       Она ведь молчала, хотя и знала, что её отец, пусть и не сильно нежно относившийся к дочери, но все же любивший её по-своему, пал жертвой одной из дворцовых интриг. Его не сразило мачете противника, не убила долгая дорога похода в зыбких песках южных земель, но отравил яд, подсыпанный в еду на праздном вечере.       Король, унаследовавший престол от своего покойного отца, решил сыграть в серьезную игру и убрать неугодных ему людей.       Кто же знал, что подобные генералы могли пригодиться ему в будущем на поле боя против Хайтани.       - Мне нечего сказать.       - Опять одно и то же, - цыкнул, отходя к столику с вином, - у меня в своем дворце подобных смазливых слов хватает, теперь еще и здесь. Северяне разве не должны рубить с плеча?       - Мы не больше северяне по крови, чем вы.       - Знаю, - согласно кивнул, вновь застывая перед ней силуэтом. Проклятый палантин, - но пески, разделяющие нас, увы, заставляют называть вас именно так.       Она вновь замолчала.       - Сними платок, - тихо попросил, подходя на шаг ближе, - дай хоть посмотрю на тебя.       Кохаку скользнула руками по волосам. Длинные расшитые рукава с непривычки мешали; подняла ткань с лица, откинула назад, вскинула взгляд.       Риндо стоял перед ней на расстоянии вытянутой руки. В распахнутой на груди рубашке, наброшенном поверх кафтане, с расслабленными в тонком пучке волосами. Южане обычно носили их более собранными либо же прятали под платками; у нее в королевстве мужчины волосы отстригали не длиннее ушей.       - И действительно, янтарь, - ухмыльнулся, скользя по её лицу взглядом.       Кохаку держала спину прямой. Как учили вдовы, как учили далекие няньки в детстве: когда-то, госпожа, вы войдете в супружеское ложе, станете при муже и будете своими янтарными волосами и сверкающими глазами ему радостью и забавой.       Как жаль, что в глазах цвета хрусталя теперь лишь блеск стали, а золото в волосах привлекает лишь парящих воронов-падальщиков.       - Я заберу тебя с собой, - повернулся спиной, снова отходя к столу, - здесь тебе делать все равно нечего.       - Заберете к себе в гарем? – некогда привычная сталь наконец-то прорезалась в её голосе, звеня надломом.       - Неужто и про это ты слышала? – покачала головой, отпивая вина, - гарем был у моего отца, это правда. И у отца моего отца, и у моего прадеда. Страшное зрелище, поверь мне. Куча женщин, невольниц, если сбросить маски бахвальства, дерущихся за то, чтобы их позвал к себе в постель правитель. Счастье, что мы с Раном от одной женщины и счастье, что мы единственные сыновья. Отец-то умер, а вот с его бывшими наложницами, сестрами и остальными женщинами проходится разбираться нам.       - Как же это утомительно, господин.       - Ты не представляешь, насколько, - хохотнул, вновь окидывая её взглядом, - тетки и сестры так и ждут, что мы с братом сдохнем где-нибудь в сражениях, а они нарожают сыновей, которые потом будут резать друг друга в борьбе за трон. А, ну еще постоянно козни друг другу устраивают, но это мелочи.       Протянул ей бокал. Кохаку приняла, медленно подойдя ближе и вытянув руку; запястье, украшенное татуировкой, невольно вытянулось из-под ткани, утопая в пламени играющих свеч.       - Я объявлю тебя своей невестой.         Ноги её, слава богу, удержали. Сглотнула, глядя на совершенно серьезного Риндо, не понимая, зачем.       - Ваш старший брат наследует престол, вам-то зачем жениться на мне силой? – и вновь сталь в глазах, и вновь железо в голосе.       - Не забывай, что кто-то будет править и на здешних землях, - ответил вкрадчиво, глядя из-под полуприкрытых глаз, - и тем более, мой брат себе невесту уже нашел, одной головной болью меньше.       Кохаку обреченно вскинула руки к лицу.       - Я объявлю тебя своей невестой, а если через полгода ты решишь, что в этом гадюшнике тебе не место – отпущу, куда захочешь.       - Жестокий, вы, господин, - пробормотала хрипло в ответ, - знаете ведь, что мне некуда идти. А благотворительность явно не для вас.       - Мне не прельщает мысль о том, что в моей постели будет женщина против своей воли, - встал, обходя столик, застыл рядом с ней близко-близко, - но вернуться домой я должен с чем-то, кроме головы вашего короля.       - Буду вашем трофеем?       - Скорее напоминанием для всех, кто вновь решится оскорбить мою семью.       В дверь постучали. Кохаку вынырнула из воспоминаний. Музыкант на улице уже затих, алое солнце практически скрылось за крышами домов, оставляя после себя глубокое фиолетовое небо – в такой час ей очень не хотелось выслушивать очередные доносы советников.       - Войдите, - повернулась, ставя бокал на столик, поправила платье.       В комнату вошла, постукивая низкими каблуками, Кимико. Кохаку подавила вздох.       Ну вот опять ей не дадут спокойно скоротать вечер.       - Госпожа, - женщина присела, кланяясь. Вороньи волосы, собранные под темно-лиловым платком, тонкие губы, растянутые в улыбке, тонкий хрупкий стан. Одна из единокровных сестер Риндо и Рана, жена советника, управляющего в западной части королевства.       Хитрая лиса, невзлюбившая её с момента приезда.       - Кимико, - улыбнулась в ответ, сверкая глазами. О, как она это умела по прошествии стольких-то лет, - все в порядке? Вина, сладостей?       - Благодарю, я сыта. Хотела лишь еще раз сказать, как выросла Мэна. Встретилась с ней в коридоре, так взгляд не смогла оторвать. Как же летит время, я ведь её помню совсем крошкой.       - Да, время летит, - протянула ей бокал, выпрямила спину, - я и сама не успеваю за ней.       - Моя дочка тоже растет с каждым днем. Казалось, только вчера качала её на руках, а сейчас уже готовлю дом к свадьбе. Вы ведь знаете, да? Она выходит за помощника моего мужа.       - Храни боги их союз, пусть он будет счастливым, - Кохаку склонила голову, мысленно желая молодой девушке сил.       Уж будущий муж-то ни одной юбки у служанки не пропустит.              - Она так волнуется, ей ведь всего шестнадцать. Говорит, мол, моя дорогая сестра Мэна на два года меня старше, а еще даже не помолвлена. Спрашивает, можем ли мы отложиться свадьбу, а я думаю, зачем тянуть время? Молодость ведь быстра, пролетает за мгновение.       Кохаку подавила желание вылить алое вино на чужое очень дорогое платье.       - Пусть боги принесут твоей дочери счастье и радость супружеской жизни. Уверена, она всегда мечтала о подобном, растя в доме, полном любви и счастья.       Поджатые на секунду губы Кимико, она, конечно же, заметила.       - Да пошлют боги подобное счастье и Мэне. Юные госпожи часто бывают несчастны в сводах дворца. Надеюсь, её минует такая участь.       - Благодарю, Кимико.       Когда она наконец осталась одна, то отослала прочь собирающуюся помочь служанку, стянула с себя платье и рухнула на просторную постель.       Дворец дышал подобными разговорами, жил ими, вил свою паутину интриг и игр, поглощая слабых и выворачивая всё вверх дном.       Кохаку не только привыкла, сумев приспособиться к происходящему – она переиграла всех, кто пытался ей помешать. Родственницы братьев Хайтани плевались ядом, шептались у неё за спиной, доносили на неё её же мужу, жаловались Рану, периодически приезжавшему посмотреть на местный балаган, но тщетно. Кохаку шла напролом, не оставляя никого в выигрыше от учиненных подстав.       - Ты ведь его ненавидишь, я же вижу, - визжала дальняя сестра Хайтани в момент стычки много-много лет назад, буквально пару недель спустя с появления Кохаку во дворце, - думаешь, никто не видит, какой у тебя взгляд, стоит лишь о нем заговорить? А когда Риндо рядом? Все всё знают, все знают, что ты лишь трофей, привезенный с севера.       Взгляд её, увы, ненависть скрывать не умел. Ненавидела, как же она его, и вправду, ненавидела.       - Как ты вообще смеешь что-либо мне говорить, проклятая девчонка? – заходилась криком пожилая женщина, - дальняя родственница по отцовской линии, - я – наследница древнего рода, а ты – всего лишь игрушка, красивая побрякушка. Думаешь, раз братья гарем распустили, то не смогут с женами разводиться? Смогут, ещё как смогут. Отправят тебя, откуда явилась, и в жизни ты больше в этот дворец ногой не ступишь.       О, Кохаку не то что ступила – растоптала дворец, наводя свои порядки. Она была законной женой правителя, той, которой должны были кланяться, скрипя зубами все: никогда не случалось, чтобы предыдущий владыка брал себе официальную жену, а не наложницу. Риндо взял, давно распустив гарем, к которому ни разу не прикоснулся.       Ей должны были кланяться – и преклонялись, вынужденные следовать указам.       Риндо с Раном действительно по какой-то воле богов были единственными сыновьями от прежнего правителя. От остальных наложниц рождались только девочки – и он, не успокоившись на старшем, вновь позвал их мать к себе. В результате, братья имели около десяти сестер, сколько-то теток и их детей, любовниц мужей этих женщин и их детей. И вся эта орава, в особенности, претендующая по крови на престол, пыталась как можно сильнее пустить корни во дворце.       Пару теток, имеющие сыновей, не опускали руки в попытках приблизить собственную кровь к трону даже сейчас.       О, Кохаку помнила выражение их лиц, когда стала законной женой Риндо. Тогда это стало последней точкой: новый правитель не собирался жить по правилам.       Она выходила замуж в темно-изумрудном платье и спадающем на лицо платке. Серебром и золотом были покрыты её волосы, по рукам спускались витиеватые татуировки из хны. И не было в тот день страшнее момента для всех, чем когда Риндо взял её за руку и они вместе прослушали обряд.       Ран, уехавший править в её прежде родное королевство, - холодный, высокий, часто хмурной, - оставил им палящее летнее солнце и запах моря внизу города, иногда долетавший до дворца от разбивающихся о берег волн.       Их с Риндо бы никто не скинул.       Понимала это она, понимала это вся многочисленная родня. Все улыбались им в лицо, а в глазах тогда читалась звериная ярость и желчная радость – страдай, девчонка, мы ведь видим искреннюю ненависть в твоих очах.       Когда Кохаку родила старшую дочку, злые рты устроили первый сговор.       Когда вслед за ней, спустя лишь год, родилась вторая – начали судачить о том, что сына правителю не видать. Риндо, вернувшись с очередного собрания, со всего размаху вмазал кулаком в стену: пожилые советники, чтившие порядки прошлого, предложили ему вновь вспомнить про гарем.       Кохаку родила мальчиков-близнецов четыре года спустя.       Старейшины заткнулись, молчаливо уходя в тень, но она знала – не видать покоя её детям никогда. Никогда в этом золотом клубке змей не станут они свободными, всегда будут гнуться под тяжестью золота и бриллиантов, надетых на янтарные волосы. Старшие дочки уже достигали того возраста, когда их матери начинали принимать сватов, и Кохаку была готова встать грудью, лишь бы её девочки не получили себе в супруги извергов.       Ей всегда говорили, что хитрости не занимать. Ума, внезапно пробудившейся красоты – тоже. Единственное, в чем тетки, сестры и жены считали свою победу совершившейся, было то, что бурлящую в ней ненависть Кохаку прятать не могла.       Выливалась сквозь взгляд холодных глаз, сквозь поворот головы и слегка надрывно брошенное слово.       Знаем, что ты его терпеть не можешь, шептались они.       Кохаку улыбнулась, уплывая в своих воспоминаниях.       Слава богам, неделя подходила к концу.       Теперь её ненависть разгорится ещё сильнее, будет ещё ярче выплескиваться диким пламенем из глаз, сметая все на своем пути.       Вновь скрипнула дверь, щелкнул замок изнутри.       Риндо, откинув отросшие волосы назад, шагнул к ней.