Дорога жизни

Серые глаза были безучастно устремлены в шершавый потолок — последнее время, самая частая поверхность, которую был вынужден видеть перед собой Шура. Долгое время, прикованный к кровати, он наблюдал разные места: больницы и госпитали, московские и ленинградские. Но потолок был везде одинаковый. Только крошился где-то чуть больше, а где-то чуть меньше. Побелка всё та же, трещины тоже. Наблюдал долго. Пробегали месяцы, ничего не менялось. Возможно, Москве настолько надоело ждать хоть каких-то изменений в состоянии здоровья Невского, что он решил наконец сослать колыбель революции подальше от этой самой колыбели. Врачи говорили почаще гулять на природе, Миша создал все условия: на время мучительно долгой реабилитации поселил Сашу в небольшом домике на берегу Ладожского озера, нанял пару сиделок, которые могли бы сами выкатывать Александра на инвалидной коляске, если бы он не научился делать это сам. Нет, Ленинграду не было стыдно. Ему было никак. Стоило чуть больше облокотиться на дрожащие конечности, как их пронзала гудящая боль. Казалось, что кости в ногах вот-вот сломаются и превратятся в каменную крошку. Боль. Последнее время (весь век) её было слишком много. Избежать боли можно было только путём ничего не делания, наблюдения за потолком. Но Михаил, как назло, откровенно мешал заниматься таким важным делом: — Ты не хочешь выйти на улицу? — Саша перевёл взгляд на сидящего рядом Москву. Удивительно, он приезжал редко, но каждый раз вывозил Шуру подышать воздухом куда-то за пределы крыльца. Можно было принять это за проявление заботы, но с таким хладнокровным выражением лица обычно не заботятся, только убивают. Москва предлагал и выходил из комнаты, зная, что Шура сейчас выедет за ним. Не потому, что Невский хотел, а потому, что Миша не отстанет, советам врачей же надо следовать. Александр сам просил не помогать садится в кресло, ему было больно шагать, но двигаться он мог самостоятельно. Кресло…точно гроб, громоздкий, неудобный. Возможно, Москва уже его мысленно похоронил, просто пока ещё как-то не нашёл время об этом рассказать. С другой стороны, нужно было радоваться и этому. Шура читал записки, обрывки из газет, в которых люди писали о своём откровенно тяжёлом положении. Ни льгот, ни пособий, ни хоть каких-то колясок. В СССР инвалидов не было. Возможно, и секс калекам не требовался, поэтому не было и его. Больнее ослабленных ног, был только взгляд, которым его каждый раз одаривал Москва. Не проскальзывало даже намёка на сочувствие и поддержку, только холод и явное раздражение плескались в красной радужке. Он хотел, чтобы в его стране были только здоровые люди, а не жалкие тунеядцы. Он хотел, чтобы Шура как можно быстрее восстановился, а не лежал куском неподвижного мяса. Хотя Саша неплохо справлялся…лежал не мясом, а одними костями. После с трудом преодолённого порога, Шура наконец оказался на крыльце. Москва на сей раз останавливаться на этом не планировал: — Давай дальше, — сам сказал, сам повёз. — Куда? — возражать особой надобности не было, но Ленинград не мог не спросить. Ничего не ответив, Михаил продолжил везти их куда-то ближе к берегу. Саша мрачно усмехнулся: если Миша прямо сейчас решит наконец утопить его, это будет достойное завершение их отношений, которые последнее время и так было трудно назвать «счастливыми». Погода была пасмурной. Северный ветер слегка холодил лицо, сдувая лезущие на глаза темные кудри. Небольшая дорожка из камня подходила к концу, а значит, ехать дальше уже не получится. В принципе, дальше и некуда. После нескольких метров из белого песка, перед ними простирались огромные воды. Теперь либо просто стоять, наблюдая за поддеваемыми ветром волнами, либо прыгать купаться. У Шуры такого желания не наблюдалось, и он стал молча смотреть на водную гладь и простирающийся перед ним пейзаж. Именно сегодня Ладога казалась даже чуть спокойнее Невы. Озеро успокаивало. Но ровно до тех пор, пока шум шуршащей воды не прервался голосом Москвы: — Вставай. Чёрт. Дыхание стало учащаться. Руки резко вцепились в подлокотники, не желая отпускать единственное спасительное место для передвижения. Единственную опору. Боли ещё не было, но её предчувствие уже неприятно просачивалось в мозг, заставляя постоянно думать о ней. — Я не могу, — естественно, что такой ответ Москву не устроил. Он обошел Шуру и присел на корточки, оказываясь на одном уровне с Невским. Нечитаемые красные глаза отдавали строгостью. Казалось, что Московский прямо сейчас наорёт на него, как уже однажды делал до этого, думая, что из них двоих о восстановлении Ленинграда беспокоится только он. Шуре ведь не надо, Шура лечиться не хочет. Как же он ошибался… Больше всего в такие моменты Саша хотел встать на здоровые ноги и хорошенько вмазать кулаком в лицо Миши. Он как-нибудь обязательно это сделает. Когда-нибудь. Никаких упрёков не последовало. Москва чуть приблизился и подхватил под руки Ленинград так, будто ему резко захотелось обняться. Он начал медленно подниматься вместе с Шурой, отрывая его от кресла. Саша на секунду распахнул глаза и сразу же зажмурился, хватаясь за шею Москвы. Нет, нет, нет, лучше бы Москва ничего не делал. Лучше бы действительно запер в домике, скрывая свою покалеченную вторую столицу, которая так «неохотно» восстанавливается, от чужих глаз. Зато без лишних движений, без боли. Шура полностью повис на Михаиле, опаляя шею столицы судорожным выдохом. Москва держал крепко, не ослабляя хватку, а затем повторил ранее сказанную просьбу: — Вставай, — нет, не просьба, приказ. Саша почувствовал, как кончики пальцев погружаются в белый песок. Он не мог встать на ноги полностью, поэтому хватался за Мишу как за спасительную соломинку. Московского такой расклад не устраивал и он, чуть отойдя от кресла, стал осторожно опускать Ленинград на ступни. Со стороны, эта картина действительно выглядела как чувственное объятие. Александр хотел, чтобы оно поскорее закончилось и он снова оказался в сидячем положении, которое не доставляло бы ему столько мучений. Учащенное дыхание на ухо Москвы прерывалось шёпотом: «мне больно». Короткие ногти впивались в Мишин затылок, но тот продолжал крепко удерживать ослабевшее тело. Иначе Александр бы просто упал. Как только стопы полностью опустились на холодный песок, Михаил стал осторожно «отлеплять» вцепившиеся в него руки, перехватывая их. — Стой, — боль поднималась вверх, по ногам, обволакивая, заставляя стискивать зубы. — Я держу тебя, — ну да, держал за одни предплечья, заставляя опираться на собственные больные ноги, — Нужно идти дальше. — Не могу, — Шура обиженно посмотрел на Москву, не понимая для чего тот обрекает его на такие мучения. Михаил делает шаг назад, к воде, вынуждая Александра тянуться за ним. Приходиться идти. Саша переставляет ногу, чувствует, как мелкие гладкие камешки касаются стоп. Песок казался ещё более неустойчивой поверхностью. Если Миша прямо сейчас его отпустит, Шура упадёт. — Не отходи, — жмуриться, с трудом делает шаг навстречу, — Пожалуйста, — Москва будто не слышит. Он снова отходит, но руки Ленинграда не отпускает. Выражение лица столицы было нечитаемым. Красные глаза смотрели прямо, строго, губы были плотно сжаты. — Терпи, — Шуре хотелось расплакаться. Он блокаду выстоял, голод пережил, зиму холодную. Он восемьсот семьдесят два дня боролся. Почему он снова должен терпеть? Почему он снова должен чувствовать боль? Почему сейчас так хотелось хорошенько пнуть Москву? Шумно выдохнув, Саша сделал ещё один, более резкий шаг. Может, если он начнет двигаться быстрее, неприятные ощущения отойдут на второй план? На удивление, на топливе из злости идти было действительно легче. А потом Московский остановился. Сделав ещё один шаг на встречу, Ленинград с судорожным выдохом понял почему: Ноги по щиколотку омывались прохладным течением. Туфли Москвы были полностью под водой, и кажется, что он намочил даже кончики брюк. Шуре подумалось, что Миша свихнулся окончательно, решив ножки помочить в Ладоге. А потом он осознал, что стоит. Боль была, но слегка приглушённая. Будто вода действительно смыла собой большую часть дискомфорта. Стало легче. Михаил приблизился и осторожно притянул за руки Ленинград, обнимая, позволяя наконец полностью облокотиться на себя. И сразу стало так спокойно… Прикрыв глаза, Шура уткнулся в сильное плечо, выдыхая. Эти несколько шагов, казалось, шагались вечно, на деле прошло лишь пару минут. Он почувствовал прикосновение к макушке. Миша легко перебирал темные пряди, поглаживал, успокаивая. Чёртов садист. — Завтра попробуем ещё раз? — Шура уже немного отвык от мягкого тона. Но нет, вовсе не от него Невский положительно кивает и обнимает в ответ. Просто очень хочется встать на ноги, пойти прямо. И отпинать Москву за такие мучения. Однажды обязательно.