Одинокая птица

      Застолье с учителями — вещь интересная.       Общежития создали множество неожиданных возможностей, от тесного общения между студентами до более неформального взаимодействия с учителями. Проверки, бытовые разговоры, жизнь рядом с классным руководителем, до общежития которого рукой подать — всё это оказалось ново и интересно. Изуку горел таким общением, начавший привыкать к позитивному взаимодействию, всегда жадный до него, как человек с жаждой прикосновений.       Первый а класс инициировал небольшие застолья с учителями, которые довольно быстро стали проводиться с некоторой периодичностью. На них приходили и Яги-сэнсэй, и Айзава-сэнсэй, даже Ямада-сэнсэй порою захаживал, и класс на законных основаниях бесновался от одной даже мысли об этом. Каччан из раза в раз готовил всё более изощрённые блюда для ужинов с учителями, соревнуясь с Сато, Яойрозу и Иида будто пытались перещеголять друг друга в ответственности, а остальные сражались за знаки внимания учителей, кто для оценок, кто из явного фаворитизма. Да, все знали, как Джиро уважала Ямаду-сэнсэя, стараясь ему понравиться, как Шинсо старался получить внимание Айзавы-сэнсэя и сам Изуку близко общался с Яги-сэнсэем. Этих вечеров, по скромному мнению Изуку, стоило ждать только ради появления его наставника — нервного, но неизменно доброго, настолько, что щемило сердце, великого и скромного. Рядом с ним существование оказывалось всё более комфортным с каждым разом, приятным и безболезненным.       В Изуку скопилось слишком много благодарности к Яги, который сейчас был гораздо ближе, чем любой сэнсэй, слишком много эмпатии и глубокого понимания, чтобы выразить словами. Он достал и настроил свою старую гитару, натянул новые струны, расчехлил навыки написания песен и выражения своих эмоций через них, появившиеся в самые сложные моменты жизни, и весь свой клубок чувств воплотил на нотном стане. Гармонии, аккорды, текст, переборы и игра голоса всегда говорили больше, чем Изуку мог даже предположить, и поэтому он не говорил, а пел.       Пришло время.       Когда Иида постучал в дверь Изуку, позвав его на ужин со словами о том, что все уже собрались, гитара привычно оказалась в руках, а мысли в куче. Шум и гам послышались ещё с лестницы, и Изуку им нежно улыбнулся. За столом сегодня сидели одновременно и Айзава, и Яги, что удивительно. Класс налетел на еду и них тоже, и Изуку скользнул на своё место, поставив гитару рядом с собой.       — Здравствуй, мальчик мой! — Яги приветственно просиял Изуку.       — Привет, Яги-сэнсэй! Ты уже давно нас не навещал, — от растянувшейся улыбки почти болели мышцы лица, но Изуку было всё равно: радость встречи с Яги перевешивала любые неудобства.       — Извини, дела неожиданно навалились, — Яги застенчиво потёр рукой затылок, как часто делал. — Как ты, юный Мидория?       — Всё просто замечательно! Недавно мы с Каччаном спарринговали, и я заметил, что уже лучше контролирую чёрный хлыст. — Такое улучшение действительно было весомым и желанным, учитывая то, сколько проблем и травм доставлял плохой контроль.       — Молодец, мой мальчик! — Тодороки снова странно покосился на них за эту фразу, как всегда делал.       Диалог продолжался, перекрытый шумом и гамом, затерявшийся в пространстве гулящего стола. Никто не обращал на них внимания, уже привыкнув, и все талдычили о своём. Еда медленно заканчивалась, тая во рту и оставляя после себя пряное послевкусие — визитная карточка стряпни Каччана. Час, даже полтора, пролетели незаметно и приятно. В какой-то момент даже Айзаву втянули в один из разговоров, что всегда оказывалось праздником; за столом стояла приятная, оживлённая атмосфера радостной встречи и отдыха от занятий, непринуждённое обсуждение событий последней недели, этакий обмен сплетнями и недавними событиями.       Всё, однако, в какой-то момент заканчивается: ближе к одиннадцати вечера люди стали потихоньку убывать один за другим, пока не остались только полуночники вроде Токоями, Изуку, Шинсо, некоторых других да Айзава с Яги. Вот и представился шанс, лучше уже не будет, и пора рубить с плеча.       Изуку пересел на диван, где уже расположились для вялой беседы все остальные, взял и расчехлил гитару. Айзава вопросительно поднял бровь, а Шинсо раздражённо нахмурился. Изуку послал ему извиняющуюся улыбку, но получил только привычный отворот-поворот и закатывание глаз.       — Тошинори, — у некоторых присутствующих округлились глаза от такой неформальности с учителем: по имени Яги не называли даже коллеги, — мне не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность тебе, и я сочинил песню. Н-не хочешь послушать?       Изуку неловко улыбнулся, потерявший свой боевой настрой где-то на полпути и проигравший борьбу с заиканием. Было стыдно, страшно — такая странная просьба, да ещё и перед людьми! Почему-то тревога Изуку снова говорила, что он ещё пожалеет, что нельзя было придумать более идиотской затеи, но назад поворачивать было уже поздно. Шинсо казался готовым в любой момент заткнуть уши, Айзава выглядел не более обнадёженным, чем его протеже, Токоями по-птичьи заинтересованно наклонил голову.       Яги же просиял:       — Конечно, Мидория-сёнэн! Мне было бы только в радость.       Изуку снова улыбнулся, умостил гитару, приподняв одно колено, вдохнул, выдохнул, перебрал струны, запомнив тон, и стал играть. Началось всё тихим, едва ли не однообразным пиано на пару тактов, затем — основные аккорды, разложенные на перебор. Приятное звучание, будто бы удивившее Шинсо, скоро перекрылось пением.       — Одинокая птица, ты летишь высоко, в антроцитовом небе безлунных ночей, — очень приятно было петь на своих условиях, в низком регистре, не тенором, как требовалось почти везде, а приятным баритоном.       Изуку прикрыл глаза, сразу же влившийся в привычный процесс — неслышные вдохи, опора на диафрагму, ровная мелодия с небольшими опеваниями тоники, ходы вверх и вниз на тон-полтона… Так звучал дом.       Так звучал Тошинори.       Послышалось копошение, будто кто-то подсел ближе, и, открыв глаза, Изуку к собственному удивлению увидел Айзаву.       — Повергая в смятенье бродяг и собак красотой и размахом крылатых плечей, — приятно и неброско тянулись гласные в конце фраз, спокойно, почти умиротворённо звучали вибрации струн.       Чем Изуку в жизни наслаждался, так это пением.       Тошинори глядел на него, будто он повесил звёзды на небе, с восхищением и радостью, внимательно слушавший, и Изуку сам чувствовал, как в груди клокочет что-то тёплое.       Небольшой проигрыш с акцентным скачком от низкого звучания к высокому с последующим движением вниз, на котором Изуку тихо мычал в тон. Незаметный, но красивый импровизированный вокализ — к Изуку были прикованы все глаза в комнате, пока он пел, наслаждаясь самим процессом и реакцией Тошинори.       — У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда, тебя манит незримая миру звезда, — выражение лица Изуку на этих строках казалось не то смутно печальным, не то почти суровым: он говорил о жертвах, принесённых Тошинори во имя геройства, бытия символом мира, помощи людям.       Айзава теперь не только вслушивался в музыку, но и казался задумчивым. Шинсо сбросил скепсис, подсев на край дивана.       Лицо Тошинори покрылось тонкими морщинками, когда он сморщился, горюя над упущенной жизнью в унисон с Изуку. Он взглянул на собственные руки, горько улыбнувшись — совсем не так, как делал всегда для публики, учителей и учеников. Айзава взглянул на Тошинори будто впервые, и наконец увидел прежде скрытое страдание этого человека.       Изуку и сам горько улыбнулся, глядя на всю эту картину, но продолжил.       — А в глазах у тебя неземная печаль — ты сильная птица, но мне тебя жаль.       Шинсо вскинул голову на этих словах, будто не верящий в то, что Изуку не просто слепо поклонялся образу Всемогущего, а сожалел, сочувствовал ему, видел проблемы и открыто говорил о них. Казалось дикостью жалеть символ мира, но Тошинори, он действительно упустил всё: и жизнь, и себя, и шанс на самовыражение. Геройство было всем, что он имел, что из себя представляло его существование, и теперь, лишившись его, Тошинори страдал ещё глубже. Изуку действительно жалел обо всём, что случилось с этим невероятно добрым, но забитым миром человеком.       Атлант передал вес мира на чужие плечи.       В чём теперь его смысл?       Айзава смотрел на Изуку будто с уважением и недоверием, Тошинори — с благодарностью и тихой грустью, удивлением, что его боль распознали и признали.       Изуку перешёл на припев.       — Одинокая птица, ты летаешь высоко. — Красивый ход вниз мелодии, начавшейся в верхнем регистре, небольшое опевание, мерное перебирание пальцев и устойчивый, усталый ритм. — И лишь безумец был способен так влюбиться, за тобою вслед подняться.       Шинсо резко вскинул брови на слове «влюбиться», что почти заставило Изуку хихикнуть. Довольно дико воспринимать всё буквально в песне, построенной на метафорах — Шинсо и сам быстро это понял, сконфузился и успокоился. Айзава казался слегка измотанным и будто даже печальным.       У Тошинори глаза оказались на мокром месте, особенно в конце фразы, где Изуку пел про то, чтобы подняться на высоту к нему и страдать бок о бок.       — За тобою вслед подняться, чтобы вместе с тобой… — небольшая пауза, хрупкая, стеклянная улыбка, прищуренные глаза. — Разбиться. С тобою вместе. С тобою вместе. С тобою вместе. С тобою вместе.       И Тошинори заплакал, спрятав нижнюю часть лица в руке. Он растёр глаза, случайно оттянув нижнее веко, и выглядел таким разбитым, что сердце Изуку просто разбилось. Как никто не замечал такого милого, приятного, обделённого человека за личиной Всемогущего? Он, может, и отталкивал всех, но никто даже не потрудился попытаться остаться. У Изуку за Тошинори болело сердце, всегда слишком эмпатичное, сочувствующее, примеряющее на себя. Мир несправедлив, и Тошинори он просто перемолол.       Изуку поёт об этом, чтобы доказать, что видит и способен поддержать.       — Чёрный ангел печали, давай отдохнём: посидим на ветвях, помолчим в тишине. Что на небе такого, что стоит того, чтобы рухнуть на камни тебе или мне?       Выход. Изуку предлагает Тошинори бежать, и бежать вместе, спасать себя и друг друга, просто отдохнуть от жизни, отпустить эту мечту, оставить кому-то, кому нечего и некого терять, а самим уйти на заслуженный покой. Шинсо и Айзава, это, конечно, слышат и даже понимают. В Айзаве почему-то светится гордость и опять же удивление — у Изуку гораздо больше самосохранения, чем он может даже подумать; ему просто не хватает уважения к себе.       К Тошинори этого уважения более чем достаточно. Его щёки мокрые от слёз, Айзава положил руку на спину в жесте утешения, и кому-то это показалось бы моментом слабости, но Изуку видит только силу, ведь для Тошинори признать свои эмоции и проблемы — шаг невиданной ширины, и шаг только вперёд.       Изуку поёт песню, но до Тошинори и других слушателей доносится отчётливое: «Отдохни. Я с тобой. Я поддержу».       И снова припев.       — Одинокая птица, ты летаешь высоко. И лишь безумец был способен так влюбиться, за тобою вслед подняться, за тобою вслед подняться, чтобы вместе с тобой разбиться. С тобою вместе.       Это звучит как нерушимая клятва, обещание на крови и жизни первенца, непреложный обет, самоисполняющееся пророчество. Изуку слово дал, и он его сдержит. Этот путь он пройдёт вместе с Тошинори, поддержит его, поможет прижиться на земле после такого долгого нахождения в небе, переучиться с самопожертвенного образа жизни, и сам, возможно, станет лучше. Они остановятся, получат свой покой, сложат крылья и больше не будут рваться на высоту. Вместе.       — С тобою вместе. — Протяжно. — С тобою вместе. — Печально. — С тобою вместе. — Смирившись. — С тобою вместе. — Безнадёжно. — С тобою вместе. — Уставше. — С тобою вместе. — Затихая. — С тобою вместе.       Изуку перебрал последний аккорд, и оторвался от гитары, подняв голову. Тошинори всё ещё плакал, но с благодарной улыбкой на лице. Шинсо сидел, разинув рот.       — Мой мальчик… — Тошинори едва слышно всхлипнул, бросился к Изуку и заключил в объятия.       Тёплые, крепкие объятия, каких Изуку никогда не получал. Объятия матери были осторожными, хлипкими и слишком деликатными, а других он и не помнил, не знал. Всё тело приятно горело, и Изуку в ответ обнял Тошинори, счастливый и со скупой слезой.       — Мы прорвёмся, Тошинори, прорвёмся, — прошептал Изуку, — спасибо тебе.       — И тебе, мой мальчик, и тебе.       Когда Тошинори отстранился, он улыбнулся: шатко, грустно и искренне.       Айзава тихо кашлянул, привлекая к себе внимание, и пару раз поаплодировал, когда Изуку посмотрел на него.       — Это может прозвучать грубо или нелестно, проблемный ребёнок, но я никогда не подозревал за тобой тяги к искусству и такому глубокому рассмотрению вещей. Ты меня приятно удивил.       Шинсо кивнул:       — Я ожидал чего-то банального, поверхностного и нескладного, но это было недурно.       Изуку благодарно склонил голову:       — Спасибо.       — Давно сочиняешь? — Было удивительно слышать беззлобное любопытство в голосе Айзавы. — Есть ещё работы? Я мог бы рекомендовать тебя к личным занятиям с Каямой или Хизаши, они в этом разбираются. Развивайся где-то помимо героики, чтобы в будущем иметь варианты.       — Серьёзно начал лет в двенадцать. — Изуку задумчиво постукивал пальцем по подбородку. — У меня есть и другие песни, но они куда мрачнее, такое было бы неловко исполнять учителям, но порекомендуйте меня, я только с радостью!       — Прекрасно, — Айзава расплылся в улыбке, — жди, когда они загребут тебя себе.       Он поднялся с дивана и направился в учительское общежитие. Шинсо и Токоями ушли с обещанием обсудить песню позже, оставив Изуку и Тошинори наедине.       — Спасибо, мой мальчик, — Тошинори в последний раз вытер глаза салфеткой, — даже перед тысячами камер я не чувствовал себя таким замеченным. Никто не понимал меня так, как ты.       — Не за что, Тошинори. Мне только в радость быть таким близким с таким невероятным человеком, такой личностью, как ты.       Тошинори и Изуку остались в гостиной общежития, проболтав часы.       Эта затея закончилась не так плохо, как ожидалось.