Особенный

В три года Дженсен понял, что у него есть суперспособности. Обычно папочка включал радио, и Дженсен танцевал под звуки саксофона, пригибаясь и уворачиваясь от парящих в воздухе неоново-пурпурных змеек. Джош их не видел. Он сказал, что Дженсен чудик и мама с папой его усыновили. Мама нашла его в чулане. Когда он оказался на маминых коленках и успел размазать слезы по ее плечу, Дженсен признался, что теперь знает, что его усыновили, и собирается отправиться искать свою семью. Мама крепко его обняла, и пока её красное платье тихо пело колокольчиками ему на ушко, сказала, что никто его не усыновлял и он самый что ни на есть родной. К тому времени, когда Дженсену исполнилось четыре, он бесконечно устал от людей, которые постоянно его переодевали и фотографировали. От ярких вспышек болел живот, а у мужчины, который говорил ему, что делать, был зеленый голос, который с противным скрежетом скатывался по его темно-голубому пиджаку. В машине, по дороге домой, он сказал маме, что больше не хочет этим заниматься, и мамино лицо потеплело от улыбки. В свой восьмой день рождения он рассказал Джошу о своих суперспособностях. Джош долго смеялся, пока Дженсен не сказал ему, что его имя похоже на мокрые памперсы. Мак начала хихикать и кататься от смеха по полу, и Дженсен заверил сестру, что ее имя на вкус как ванильное мороженое. – Синестезия, – сказала врач, длинное слово скатилось ярко-желтым с ее языка. Дженсен пинал ногами стул, ковыряя пальцем дерево, и старался не обращать внимания на доктора, который рассказывала его маме, что никакой он не особенный. – Синестезия – это смешение чувств. Синестетики могут видеть музыку, ощущать запах цвета и вкус слова. У Дженсена мы наблюдаем смешение нескольких чувств сразу, он может это все, – продолжала врач, но для Дженсена еа слова были просто бегущими мимо строчками, в которых было написано, что он как все. В десять он сказал маме, что снова хочет работать моделью. Если уж придется стать обычным, то пусть он будет обычным мальчиком, окруженным восхищенными поклонниками. По лбу мамы побежали взволнованные линии морщин, и Дженсен почувствовал, как волнение окатывает ее волнами, ударяясь о его кожу, как морские волны о берег. Он не знал, как утешить маму, поэтому просто похлопал ее по плечу. В четырнадцать лет все стало только хуже. Джэми Мур было тринадцать, и в церкви она сидела перед ним. Вместо того, чтобы слушать священника, рассказывающего о грехах плоти, он думал о ее сияющих каштановых волосах. Однажды утром он поцеловал ее, и Джэми отвечала на его поцелуи, пока он не сказал ей, что на вкус она как вода. Потом она оказалась затянута в круг хихикающих подруг, и он так и не смог объяснить ей, что вода – это хорошо, она приятная. Когда Дженсену было девятнадцать и он работал в «Днях нашей жизни», он старательно избегал девушку со светлыми волосами, которая говорила красным и была окружена зеленым облаком похоти. Она все время пыталась застать его одного, ее имя отдавало чем-то неприятным на языке, и Дженсену казалось, что в постели она любит кусаться и царапаться. Кроме того, его не особо привлекали ее стройные бедра и круглые грудки. Он ушел из сериала, когда ему было двадцать один. Раз уж он считает себя уже взрослым, пора вести себя как взрослый. Всю ночь он шатался не пойми где, а под конец привел домой потрясающе красивого парня, который казался солнцем на губах и напоминал оранжевый. Дженсен вылизал мокрую дорожку от шеи до пупка, и на языке остался вкус лимона и соли. Он решил, что ему нравится. Потом были съемки в «Темном ангеле», и он уже чувствовал себя посвободнее. Джесс часто оставалась у него в трейлере, они дурачились, кидали друг в друга мармеладные горошинки и ловили их ртом. Когда Джесс говорила, Дженсен чувствовал себя спокойно и уверенно, провожая взглядом проплывающие мимо слова в розовом контуре. Он так и не сказал ей, что она на вкус как водка – бодрящая прохладная жидкость на языке. Иногда он думал, что зря. Лучше бы он никогда не снимался в «Бухте Доусона», это был кошмар от начала и до конца. Когда он разговаривал с Крисом по телефону и тот дразнил его, дружеские подколки иголками впивались в руки. Узнав про синестезию, Крис несколько секунд смотрел на него, не моргая, а потом спросил: – Подожди, так ты можешь определить, какая девушка на вкус, даже не прикасаясь к ней? Дженсен на это только закатил глаза и отвесил Крису несильную затрещину. Больше к этой теме они не возвращались. Для съемок в «Смолвилле» пришлось вернуться в Ванкувер, чему Дженсен был рад. Ему нравился Ванкувер, нравились голоса девушек, которые жили там. Они говорили пурпурным и голубым, и Дженсен вспоминал саксофон, который он слушал в три года; звуки их голосов порхали и кружились в голове, пока наносили грим. Потом и Том узнал про него. Он удивленно потряс головой, когда услышал, что на вкус он как замерзшая арахисовая помадка, если ее только достать из холодильника. Майка больше заинтересовало, как все это работает, и, узнав, что Дженсену, в принципе, все равно, пошел наводить справки. Через какое-то время Майк начал его преследовать. Подлавливал на выходе из туалета, в очереди во время ланча, или даже когда он болтал с Кейт, сексуальной гримершой, которая носила короткие юбки и часто наклонялась. Действовал он хитро: просто вставал рядом с Дженсеном и пялился на его собеседника, пока тот не сбегал. Тогда Майк поворачивался к нему и начинал толкать речь. Что-то вроде: – «Цветовое обоняние возникает, если возбуждение органов обоняния передается на органы восприятия цвета. Цветовой вкусовой чувствительность называют феномен, при котором вкус стимулирует ассоциации с определенным цветом. Тактильно-вкусовая чувствительность наблюдается, когда форма предмета стимулирует раздражение вкусовых рецепторов». – Или: – «Существует 31 возможная комбинация смешения чувств, но обычно замыкаются только два чувства, что внимает число вероятных комбинаций до 20. Сцепленные пары работают, главным образом, в одну сторону. Звук может рождать цвет, но цвет не будет создавать впечатление звука». Сбитый с толку, Дженсен обычно смущенно смотрел на Майка. Тот подмигивал ему и успевал смыться до того, как Дженсену удавалось найти хоть какие-то слова для ответа. Когда между дублями Дженсен попросил Тома объяснить ему, что происходит, Том, рассмеявшись, похлопал его по плечу: – Ну вот такой он, да. Он просто хочет понять тебя, – заверил он, зеленый его голоса звучал уверенно. Дженсен, задумавшись, закусил губу. – А что, если я не хочу, чтобы он меня понимал? – наконец сказал он, ощущая на задней стенке горла привкус тревоги. Том посмотрел на него, забота и растерянность пульсировали вокруг его фигуры в едином ритме с сердцебиением. – Ты шутишь, парень? Все хотят, чтобы их друзья их понимали, – удивился Том, и явное волнение за него заставило Дженсена улыбнуться. Друзья. Почему бы и нет. В двадцать семь он встретил Джареда. Те Джареды, которых Дженсен встречал до этого, оказывались тусклыми, как вода после жирной посуды, но Джаред Падалеки был нагретой солнцем клубникой со свежевзбитыми сливками на языке. Когда Джаред говорил, вокруг него танцевали синие слова, а его кожа звучала в ушах Дженсена низким звоном. Дженсену было двадцать девять, когда он рассказал Джареду, как в три года считал себя супергероем, а в восемь узнал, что это не суперспособности, а болезнь. И как в двадцать семь встретил того, кто показал ему, что отсутствие особых сил не делает его менее особенным. Джаред улыбнулся и притянул его поближе, и перед тем, как жарко поцеловать, шепнул на ушко фразу, которую всегда потом отрицал. Но Дженсен же актер, он умеет запоминать то, что ему действительно надо. Джаред шепнул, и в его голосе была любовь, искренность, доверие и все то прекрасное, о чем мечтает любой техасский парнишка: – Для меня ты всегда будешь самым особенным.