Без огня

Гон ненавидит это чувство. По спине то и дело бегут мурашки, суставы ноют и горят настолько, что кажется, будто вот-вот воспламенятся. Особенно бедное запястье, которое с каждой секундой словно выворачивается всё сильнее. Он чувствует себя беспомощным пропитанным парафином фитилём, который вынужден терпеть объятия пламени: ни вырваться, ни сгореть. Хотя последнее и звучит как бред. Гон же не ведьма, чтобы гореть в святом огне инквизиции! Не заслужил он такой участи. Насколько удобно ему было поначалу, настолько неестественной кажется поза сейчас, спустя десять минут мучений. Даже дышать он старается как можно меньше. Чуть пошевелишься — и затёкшие мышцы пронзит вспышкой боль. Позировать оказалось сложнее, чем Гон мог подумать, и по ощущениям, на самом деле, больше напоминает пытки из ужастиков, когда героя связывают по рукам и ногам, и тот не может пошевелиться. Только единственное, что ограничивает действия Гона сейчас — чувство ответственности. И зачем он только на это соглашается каждый чёртов раз, если знает, как это невыносимо тяжело? Он лежит на подушках, подперев тяжёлую голову рукой, и смотрит в сторону стеллажей с разными художественными принадлежностями, которые можно свободно разглядывать, пока Хисока колдует над холстом с кистями и красками. Соблазн повернуть голову в сторону взгляда, сосредоточенного на его теле, достаточно высок, чтобы сорваться и позволить себе эту секундную слабость. Тем более, что Хисока сам недавно разрешил это. Но нельзя, Гон не повторит одну и ту же ошибку дважды. Он уже пошевелил запястьем пару минут назад, и возвращение в исходное положение оказалось ещё более болезненным, чем статичные муки. Если позволить шее хоть ненадолго расслабиться, Гон боится, что после повторной попытки голова попросту отвалится, предварительно ударив места наибольшего напряжения мышц своим мурашистым током. Интересно узнать, за что организм так жесток с Гоном. А ведь менее тренированным людям было бы ещё сложнее выдерживать это. Вся романтика сладких речей Хисоки испарилась. Лежать обнажённым в драпировках плотной ткани оказалось не так конфетно-сладко, как казалось. — Тебе не нужен перерыв? — спрашивает Хисока ласково, прерывая гнетущие мысли Гона. Порыв тут же выкрикнуть чёткое “да!” стихает от мыслей о последствиях. Гон представляет, как тяжело будет вернуться к делу и отрицательно мычит, чтобы лишний раз не давить подбородком на подпирающее его запястье. Лучше уж закончить сейчас, не отвлекаясь лишний раз на перерывы. — Ты в порядке? — недоверчиво уточняет Хисока. Ответом снова становится мычание, а мычать Гон старается как можно убедительнее. Стул Хисоки царапает деревянный пол, обозначая, что тот всё же решил прерваться. Эта комната единственная не заслужила дорогостоящего покрытия в угоду творческим кляксам на досках. Под тяжёлыми шагами Хисоки те жалобно стонут, впрочем, позволяя Гону услышать, как тот движется в его сторону. — Мне кажется, или ты напряжён? — уже веселее, с явной издёвкой продолжает он. — Всё хорошо, — для убедительности Гон всё же решает ответить прямо, превозмогая предсказуемую боль в теле. — А врать нехорошо, — справедливо замечает Хисока и кладёт широкую ладонь на плечо. Гон морщится, но поворачивать голову в сторону не хочет даже чтобы заглянуть в нахальное золото чужих глаз. Даже дышать немного больно, так что о полноценных движениях он старается вовсе не думать. В следующую секунду по небольшой мастерской проносится настоящий вопль — Хисока грубо надавливает рукой и с силой прижимает Гона грудью к дивану. Кости и мышцы горят, проносят по всему телу волну болезненных судорог. Больно. Ощущение, будто его нашпиговали иглами, которые то и дело протыкают его изнутри. — Вот, смотри, как ты напряжён, все мышцы забились, — Гон чувствует лишний вес на ягодицах и шипит от чувства, будто его ослабевшие кости вот-вот треснут, как прогнившая дощечка. — Тебе не помешает массаж. Полностью игнорируя хрипы и совсем не довольные стоны, Хисока поудобнее усаживается на заднице Гона, ёрзает, устраиваясь поудобней и принимается мять затёкшие плечи. — Хисока! Хватит, больно! — он дёргается, зажмурившись, не взирая на онемение в мышцах. Крутит головой, но Хисока прижимает его лицом к декоративной подушке. Остается только вгрызаться в ворсистый велюр зубами, хныкать и всхлипывать от бессилия. Конечности одновременно не ощущаются будто за белым шумом и в то же время становятся слишком чувствительными. Хисока очень ответственно подходит к делу, старательно мнёт его, давит всем весом, чтобы промассировать каждую точку достаточно основательно. Его сила заставляет захлебнуться очередным болезненным стоном, но этот бред на грани с пыткой работает, и к Гону начинает возвращаться понимание того, как управлять собственным телом. Через боль он пытается приподняться на локтях и, втянув воздух через зубы, резко перекатывается набок. Сбросить Хисоку не удаётся, тот каким-то магическим образом умудряется почти сразу вернуться на место. — Ты забыл, милый, — Хисока грубо хватает его за запястья и с силой сжимает их в воздухе за спиной, — мне нравится, когда тебе больно. У Гона горят конечности, ему нужно подвигаться и размять их, но одновременно с этим противна даже мысль о том, чтобы сдвинуться с места. Хисока действительно любит и, что самое главное, умеет причинять ему боль. Он склоняется так, чтобы едва касаться губами мочки уха Гона и шепчет, словно проследив ход его мыслей: — А тебе… нравится боль. Гон закусывает губу. Хисока прав от начала и до конца. Прав в том, что умеет правильно делать ему больно, прав в том, как сжимает запястья до синяков, в том, как трахает его одним только голосом, вбивается в самую душу глубоким тембром. Из-за спины доносится смешок. Самодовольный и полный чувства превосходства. Болезненно затекшие мышцы уже не так отвлекают на себя внимание, как прижатый к дивану ноющий член. Хисока двигает бёдрами и придавливает его ещё сильнее. Стимулирует, но недостаточно, на грани с пыткой. Шуршит ткань, Хисока выпрямляется, сильнее тянет скованные запястья на себя, отчего суставы вспыхивают жаром, всё ещё не отошедшие от долгого нахождения в статичной позе. Из-за хруста кажется, что они рассыпаются подобно песочному печенью. Этих ощущений почти слишком много, но Гон старается держать себя в руках, закусывает губу и жмурится, игнорируя неприятные ощущения. В конце концов, Хисока всегда награждал его за роль хорошего мальчика. Следующее что чувствует Гон — шлепок по спине. Но не ладонью. Той частью, которой Хисока привык доставлять ему удовольствие, теперь он оставляет на пояснице влажные разводы смазки. — Хисока, ты же не… — пытается возразить Гон, но тщетно. Хисока прижимает его запястья к позвоночнику и поднимает до самых лопаток. — Тшш, Гон. Я всё равно не приму твой отказ, — он почти выстанывает слова, красноречивее любых слов говорит Гону, что возбуждение не даст ему остановиться. Хисока возьмёт своё любой ценой, возьмёт Гона и каждый его стон. Судя по ощущениям, Хисока обхватил себя рукой, подтверждением тому стал сдавленный выдох. — Расслабься, Гон, ах, не хватает всего пары штрихов, мой милый Гон, Гон… Восторженная вереница не прерывается, хватка на запястьях не ослабевает, лишь усиливается с каждой секундой. Голос Хисоки закономерно становится ниже, тише, его слова звучат как молитва, как поклонение Гону, словно божеству. Это происходит не в первый и наверняка не в последний раз, но привыкнуть к этому ощущению кажется просто невозможным. Хисока неоднократно называет его своей музой, а вдохновение его порой переходит в вожделение. Поэтому сладкий и на удивление ровный голос позади, так гармонично переходящий в рык, заставляет всё нутро поджиматься. Будет глупо отрицать, что быть для Хисоки хотя бы в такие моменты центром вселенной — безумно возбуждает. Стоит только принять ситуацию, выдохнуть и свыкнуться с болью в мышцах, как Хисока плотно прижимается к копчику и проводит членом влажную дорожку ниже, прямо к месту, где утром Гон был так хорошо растянут вокруг него утром. — Не могу, — чуть отчётливее прочих придыханий говорит Хисока, — ммм, никак не могу решить… куда лучше кончить. Горячая плоть толкается между ягодиц Гона, дразнит пульсирующий вход, и уже так хочется вернуть себе полный контроль над телом, выгнуться под Хисокой и самому насадиться поглубже… Чувствовать его прямо в желудке, а может и дальше, может толчки Хисоки как и прежде будут проходить волной сквозь всё тело и отдавать тяжестью в глотке. Но — понимает Гон — поблизости нет смазки, а предэякулята едва ли хватит для интенсивных (иначе с Хисокой быть и не может) движений. — Н-не… — хрипит Гон, и Хисока тут же прижимает его лицо к подушке, освободив ноющие запястья. — Можешь не подсказывать, сладкий… Я уже всё, мх, решил… Гон пытается облокотиться на руки, он уже чувствует, как начинает всерьёз задыхаться. Ему не хватает кислорода, только глоток воздуха, всего один, ему этого хватит. Так думает Гон, пока не чувствует тёплую головку у чувствительного входа. С трудом Хисока притирается всё ближе, не прекращая водить рукой по члену, выдавливая всё больше и больше смазки. Но когда он плавно толкается, самым кончиком, Гон дёргается. Растяжка впервые кажется такой сильной, он пытается что-то крикнуть, но тщетно, подушка гасит почти все слова, не помогает даже тот небольшой зазор, который Гону удалось сделать, приподнявшись на руках. Хисока давит на затылок всё сильнее, уверенно втискивается в его тело, и замирает внутри на секунду. Сдавленно стонет и кончает, так и не толкаясь глубже. Гону остаётся лишь зажмуриться и послушно принять внутрь всё. В горле стоит ком, ощущения на грани. От сильной растяжки и нехватки кислорода голова идёт кругом, до цветных звёзд перед глазами. Но слишком сильной боли нет — Хисока едва внутри, вошёл лишь самым кончиком. С его стороны это ощущается как высшая степень заботы. Когда Хисока осторожно достаёт обмякающий член, Гон отчётливо чувствует, как несколько капель падают на его бёдра. Это грязно, но, пожалуй, с Хисокой даже приятно. — Такой вид мне нравится гораздо больше, — он тяжело дышит в затылок Гона, — но боюсь… придётся начать картину с чистого листа.