Достойный пример

      Несмотря на все мои опасения, новой волны перешёптываний на тему того, какой я странный, не последовало. Олластер, стоит отдать ему должное, произошедшую между нами ситуацию замял, и единственный, кто оказался хоть немного в курсе — Кристиан, для которого уже на следующее утро моё вмешательство на территорию философов не имело никакого значения.       И всё же, я чувствовал себя неловко всякий раз, когда пересекался с Олластером в коридорах учебного корпуса или на лестнице, ведущую меня к выходу из общежития. Куратор философов, как назло, стал вести себя со мной особо вежливо, останавливаясь, чтобы поздороваться и справиться о моём самочувствии. «Я не псих!» — хотелось возразить мне, когда Олластер улыбался, обнажая ряд белоснежных зубов. Но он никогда своих грубых мыслей не озвучивал. Молчал, дожидаясь, пока я выдавлю из себя скромное: «Живой пока», и радостно кивал, уводя за собой извечную свиту.       — Хороший ты человек, Райан, — зачем-то говорил Олластер вдогонку, и я ускорял шаг, представляя, как вывожу философа и весь его факультет на чистую воду. Как вскрываю всё, что рассказал мне Гарольд, и горделиво наблюдаю за растерянным Олластером, когда администрация кампуса ворвётся в его комнату с проверкой: что он творил за своей закрытой дверью, что его студенты оканчивали Стэтвиш подвешенным к потолку грузом?       Понять и узнать стало моей навязчивой идеей; второй после желания оказаться на своём факультете лучшим студентом.       Я сдал научную работу преподавателю точно в срок, но времени расслабиться у меня не было, ведь в ту же неделю началось проведение контрольных работ по окончанию семестра. За свою успеваемость я мог не переживать, но видя, как готовятся все остальные мои одногруппники (и даже мой сосед штудировал свои учебники, растянувшись на полу комнаты), я не мог просто сидеть на месте. Носился по библиотеке, сгребая книги и вырезки научных статей, пока охранная система в виде сухой пенсионерки качала на издаваемый мною шум головой. Я знал материал наизусть, любой закон отскакивал от моих зубов в самой мудрёной формулировке — и всё равно перед первой сессией я чувствовал себя не в своей тарелке.       И до тех пор, пока моё имя не было скромно и официально («Р. М. Холт»!) внесено в список переведенных на следующий семестр обучения, единственное, что могло отвлекать меня от штудирования академической литературы, так это бесконечные звонки в преддверии приближающихся зимних каникул. Как оказалось, соскучились по мне абсолютно все: начиная от бабушки, отдыхающей где-то на Гавайях, и заканчивая садовником наших обеспеченных соседей, который только спустя почти три месяца обнаружил моё исчезновение.       Но чаще всего звонила Руби. Иногда по несколько раз в день. Философы, бравшие трубку на первом этаже, уже с долей иронии сообщали мне или Кристиану:       — Райан, твоя настойчивая поклонница снова что-то от тебя хочет.       А хотела моя младшая сестра многое, и каждый день сообщала мне разные пожелания: и новый телевизор в свою комнату, и тетрис внутри пластмассовой коробки непременно голубого цвета, и, конечно, неизменно белоснежного пони. На мой саркастичный вопрос, почему она не попросит пони у Санта Клауса, ведь это больше в его материальном положении, чем в моём, Руби всё-таки недовольно оповестила:       — Я написала ему об этом в письме, а он прислал через маму записку с просьбой выбрать что-то менее дорогое.       — И что ты попросила?       — «Голодных бегемотиков».       Я бы мог сделать одолжение родителям, рассказав, что Санта Клауса не существует. Но, хоть бы они и вздохнули с облегчением, проведя рождественский праздник за вытиранием слёз Руби, а не подсчитыванием оставшихся в кошельках долларов, всё-таки козлом отпущения сделали бы непременно меня. Так что я сказал:       — Здорово. Попроси у него и для меня что-нибудь.       — Что? — недовольно и с паузой спросила сестра.       — Компьютер.       На секунду дыхание сестры стало настолько громким, что мне пришлось отодвинуть ухо от телефонной трубки.       — Это… умно. Я попрошу два.       И, даже не прощаясь, Руби всегда швыряла трубку обратно на базу, обрывая наш диалог гудками.       Когда обрывчатые, не несущие в себе никакого смысла разговоры заканчивались, я вновь поднимался по лестнице наверх в свою комнату и садился за нагруженный учебниками стол. В последние дни перед первым экзаменом наша с Кристианом комната стала напоминать собой взорвавшуюся типографию, и я не собирался делать соседу замечания по поводу ежечасно прибавляющихся на полу исписанных листов бумаги. Напротив, я дополнял записи Кристиана своими, иногда выхватывая ближайшие ко мне листы с перечеркнутым определением: «Феномен «пустого сознания» имеет некоторую…» и все последующие слова, когда Кристиан собирался перефразировать предложение, он заливал чернилами, так что я переворачивал лист и писал уже своё: «Определение координаты частицы приводит к появлению неопределенности в импульсе частицы».       В тот период мы почти не общались друг с другом словами, но наши действия стали настолько синхронными и дополняющими, что я не чувствовал никакой неловкости из-за постоянного молчания. Неполных трёх месяцев хватило, чтобы мы уже знали, что каждому из нас необходимо: что нужно брать в столовой, когда покупаешь завтрак на двоих, в какую часть спальни ставить графин с водой и стакан, через какие книги нужно переступать с осторожностью, а на какие можно и закатить глаза, но так, чтобы никто не обиделся.       Потому, когда Иван одним особенно морозным утром мне предложил:       — Хочешь позаниматься с нами? Мы каждый вечер собираемся в нашей гостиной.       Я с уверенностью сказал:       — Да мне и у себя нормально.       И если бы только из тёмных углов комнаты, когда Кристианом наконец выключался свет, на меня не смотрели два светящихся зелёных глаза, заволочённых мутной дымкой безумия и злости, моё обучение в Стэтвише, может, прошло бы именно так, как в первый учебный семестр. Но я знал, что образ Гарольда не покинет меня просто так, и смел думать, что смогу прервать этот круг извечного невидимого контроля собственными силами, и из-за этого, когда один человек впервые застал меня пялящимся в стенку на замершую фигуру мертвеца, на вопрос, всё ли со мной в порядке, я необдуманно ответил, что да.       Двадцать первого декабря был проведён последний экзамен, и уже вечером того же дня я пил третью или шестую стопку текилы, когда Иван сбросил моего коня с шахматного поля. Несчастная фигурка покатилась по полу и исчезла под ногами наблюдающих за нашей игрой физиков. Неловко оглянувшись в её поисках, Иван пожал плечами и неуверенно объявил:       — Шах и мат.       Я отставил рюмку подальше от доски, ощущая себя неадекватно пьяным. Состояния, когда мир то начинает делиться на отдельные фигуры, то превращается в разноцветные пятна, я добился поразительно быстро.       — Бред. Мой король в безопасности.       — Правда? — Иван вновь наклонился под стол. Его светлая макушка сзади была испачкана синей краской. — Я был уверен, что это был король.       — Нет, мой король… — и тогда я обнаружил, что короля на доске и правда не было. Ровно как и половины фигур. Для двух минут игры это было очень жалким результатом. — Куда оно всё делось?       Последний учебный день Стэтвиш решил отметить в общежитии факультета экономики и юридического права. На нашем присутствии настоял Джон, используя при этом самые невероятные уговоры: «Парни, если мы не пойдём, то можно смело считать, что первый курс проёбан. Вы слышите, что я вас говорю? Про-ё-бан!». И тогда это показалось сущей правдой, поэтому мы все подоставали из шкафов свои самые презентабельные наряды, и нелепой толпой отправились отмечать успешно завершённый учебный семестр.       Под сладким ощущением приближающегося отдыха, я даже позволил себе немного выпить щедро выплеснутую мне в стакан хиросиму, и под воздействием абсента быстро ушёл в пьяный угар.       Я не должен был этого делать. Конечно же нет.       Но я быстро поддался чужим уговорам махнуть ещё и ещё, за здравие и за любовь, и скоро человеческие фигуры стали терять чёткие контуры, превращаясь в одно сплошное говорящее месиво. Мне приходилось подолгу смотреть на человека, чтобы понять, кто со мной разговаривает — вечно мешались чёрные линии перед глазами, закрывающие людям то глаза, то рты, то сразу всё лицо. Но пьяным я не сразу понял, что так быть не должно. И уж тем более не подумал, что виноватым может быть не алкоголь. Это казалось ужасно забавным, точно я смотрел криминальные новости.       — Последний день в этом дерьме, — радовался не отходивший от меня Джон. — Ты можешь в это поверить?       — У меня самолёт только послезавтра, — я научился узнавать Джона по голосу, и мне даже не нужно было на него смотреть. — Для меня это не последний день. К тому же, — я прищурился, пытаясь сфокусироваться на девушке у столика с пивом, — завтра нужно расписаться в рецензии Гринберга на мою научную работу.       — Он уже одобрил её?       Я отмахнулся.       — Он читал её раз пять. Там ничего нового, просто подчистил листы перед финальной печатью.       Джон кивнул моим словам и потянулся за полупустой бутылкой мартини. Сидящий рядом с ней спортсмен попытался перехватить находку Джона, но физик, на удивление, оказался ловчее. Почти сразу он снял незакрученную пробку и сделал один большой глоток из горлышка.       — Не знаю как ты, дружище, но я здесь, чтобы напиться.       Я решил не говорить ему, что уже пьян достаточно. В последний раз такое состояние у меня было только в семнадцать лет, когда я всё-таки решил дойти до вечеринки в честь дня рождения одноклассника с уроков математики. Как оказалось, так называемые «ботаны» в действительности умеют веселиться не хуже любой другой школьной псевдогруппы: мы начали за игрой в скрэббл, а закончили развешивая украденные лифчики наших бывших подружек на подвальной люстре.       И после вновь сыграли в скрэббл.       — А это не твоя подружка там сидит? — спросил Иван, расставляя обратно шахматные фигуры.       Я проследил за его бесстыдно протянутым пальцем, направленном на блондинку в красной юбке. Длинные ноги с острыми коленями и правда показались мне знакомыми, но лицо расплывалось в свете настольной лампы. Я смог заметить только густо накрашенные яркой помадой пухлые губы. Такие могли принадлежать лишь одной знакомой мне девушке.       Поднимаясь с места, я снова разбросал с доски все фигуры. Иван громко выругался, а Джон захохотал, но их голоса быстро утонули среди десятка других, и я, пробиваясь через них, как через натянутую плёнку, смог вынырнуть к сидевшей на диване подруге. Рядом были ещё люди: мужчины, женщины, и все они посмотрели на меня, когда я неловко оказался напротив них. Слова, заранее заготовленные мной на такой случай, утекли внутрь желудка вместе с текилой.       — Это… — неловко начал я. — Привет.       Мне никто не ответил. Длинные ноги махнули прямо перед моим лицом, и девушка поменяла позу.       — Как дела?       Я чувствовал себя одним из тех прилипчивых парней, которые цепляются за любую симпатичную девушку. На вечеринках таких десятки, и все смотрят на них с раздражением и жалостью, понимая, что к себе в комнату они в любом случае будут возвращаться в одиночестве, если только какая-то особо отчаянная первокурсница не посчитает кого-то из них похожим на Дэвида Боуи.       — Райан, чего тебе? — наконец заговорила она. Кэтти.       — Я подумал, что нам нужно поговорить.       — О чём?       Я похлопал себя по карманам, выискивая сигареты и зажигалку. Как оказалось, у меня их с собой не было.       — О чём хочешь.       Над её головой висели овальные часы. Это был первый раз, когда я видел часы такой формы. Привыкший к окружности, они показались мне отвратительными, и я едва сдержался, чтобы не полезть на диван их снимать, распугивая и мужчин, и женщин. Даже время на них показалось мне неправильным: словно и правда ещё не было даже десяти. Но не мог же я так накидаться за какой-то жалкий час?       — Я не хочу с тобой разговаривать, Райан, — Кэтти, должно быть, поморщилась в тот момент. — Нам не о чем.       — Почему нет? — наконец я смог разглядеть лицо сидящих рядом с Кэтти. Они улыбались, но не от радости, а с жестокой насмешкой. Надо мной. — Что насчёт двадцать седьмой поправки в Конституцию? Им понадобилось больше двухсот лет…       — Причём тут Конституция?!       — Ты же учишься юридическому праву.       — Это не значит, что я хочу говорить только про Конституцию. Ты же не говоришь всегда о физике.       Я подумал, что Кристиан бы с ней поспорил. А потом подумал, что Кристиан наверняка бы ничего мне не сказал, начни я втирать ему про правки в Конституцию. И уж точно бы Кристиан не переглядывался со своими друзьями, пока я пьяный придумывал, как можно к нему подкатить. Он бы обыграл Кэтти по всем пунктам.       Придя к такому умозаключению, мне стало легче.       — Ладно, забей.       Но не успел я сделать и трёх шагов в сторону, как Кэтти поднялась за мной. Её горячая рука легла в мою ладонь, переплетая пальцы. Я сделал вид, что не заметил этого. Попытался уйти за дверь из гостиной, но Кэтти припала к моему локтю своей грудью.       — Обиделся? — понизив голос до томного шёпота, спросила она меня возле самого моего уха.       — Нет. Нет, ни в коем случае, — от горячего воздуха мне стало щекотно. — Я просто понял, как мне повезло с другом.       Кэтти посмотрела на крутящего бёдрами у книжного шкафа Джона и поморщилась.       — Это не мой друг. Я про Кристиана.       — Твоего соседа?       Я закивал.       — Я раньше думал, что он меня игнорирует, а сейчас понимаю, что он мне просто никогда не отвечал.       Кэтти громко фыркнула. Мои слова действительно звучали не так позитивно, как я собирался их преподнести. С виду я был похож на фаната Кристиана, слепо любящего своего кумира и радостному лишь от того, что он разрешил мне находиться с ним рядом чуть дольше других таких же фанатов.       — Это по-твоему хорошо?       — Ты не понимаешь. Я говорю: он всегда меня слушает и слышит. Даже если ему нечего на это ответить.       Может, произнеся это, я выглядел как-то непривычно для окружающих. Слишком радостным.       Кэтти открыла было рот, чтобы сказать что-то, что могло бы даже меня пьяного привести в чувства, но её перебил подбежавший к нам Джон. Запыхавшийся от активных танцев, ему, чтобы не упасть, пришлось схватиться за меня с другой стороны от Кэтти. Зажатый между телами, я вдруг ощутил, как у меня начинает подниматься температура. Две разные человеческие фигуры, мягкая и крепкая, а я между ними как пластилин, готовый принять любую форму, подстроиться под того, кто будет настойчивее другого.       И, словно этого было мало, Джон поднялся на носочки и поцеловал меня в щёку.       — Тут есть аквариум с рыбами, — радостно оповестил он.       — Правда есть, — согласилась с ним моя подруга. — В холле на третьем этаже.       — Райан, нам с тобой пиздец как нужно посмотреть на рыб.       Я предпочитал кошек и хомяков, поэтому собирался отказаться и остаться в более приятной компании, но Кэтти поспешно ретировалась от меня, чтобы как можно скорее рассказать новую сплетню про Райана Холта своим подругам. Через сутки уже весь оставшийся в кампусе Стэтвиш, включая Кристиана, будет знать о моих добрых высказываниях в адрес соседа по комнате. Правда, гудеть об этом будут недолго — мало кто согласится с мыслью, что с моей ориентацией «что-то не так». Просто обзовут очень впечатлительным юношей.       На лестнице между вторым и третьим этажом людей было больше, чем в гостиной. Парочки целовали друг друга с такой страстью, словно один из них собирался уходить на войну, а второй пытался оставить вкус выпитого ранее пива на устах своего партнёра на ближайшее полугодие. С другой стороны, возможно, так оно и было — очень часто я становился свидетелем сцен, когда пара с вечеринки, пересекаясь через несколько дней в стенах колледжа, не просто не здоровались друг с другом, а отводили глаза в сторону, сгибаясь под весом сожаления о слишком хорошо проведённом вечере.       — Вот это да!       На самом третьем этаже людей, к нашему удивлению, не было. За исключением одного парня, сидевшего возле стены в луже собственной блевотины. Один лишний выпитый бокал мог превратить меня в его соседа по несчастью, но я всё-таки проявил любопытство и узнал, на сколько ему плохо по десятибалльной шкале. Парень показал большой палец вверх, что было воспринято мной как отсутствие всяких жалоб.       Джон, не такой заботливый к чужим страданиям как я, кивнул головой на широкий аквариум с гнутым стеклом, стоявший у бокового окна. В нём, соблюдая строгий порядок, одна за другой плыли рыбёшки в чёрно-жёлтую полоску. Я никогда не разбирался в рыбах, и не смог с первого раза разглядеть в них боций. Уже после, когда я вспоминал этот вечер, у меня была возможность использовать для поиска названия свой персональный компьютер. Хоть это была и неважная информация, в некоторых жизненных периодах я настолько сентиментально относился к периоду своего обучения Стэтвиша, что был готов прокручивать все произошедшие со мной события день за днём, сетуя на то, что не завёл в двадцатилетнем возрасте личный дневник.       — Крутые, правда? — Джон подмигнул мне, принимая мой рассредоточенный взгляд за искренний интерес. — Давай погладим.       Я подошёл к аквариуму ближе и постучал по стеклу пальцем, но рыбы никак не отреагировали. Они продолжали плыть своим дружным строем, наворачивая круги под декоративным замком.       — В смысле «погладим»? — наконец спросил я, когда Джон уже начал залезать на стоявший рядом с аквариумом стул. — Это же рыбы.       — И что? Рыбы, кошки — одна ерунда.       И тогда пьяному мне уже во второй раз за день показалось, что в словах Джона скрыта истина. Что рыбы и кошки одинаково одомашнены, и нет ничего страшного в том, чтобы ненадолго достать рыбу из воды.       Джон опустил руку внутрь аквариума, даже не закатав рукава. Испуганные вторжением в их дом рыбы мигом бросились врассыпную. Мой одногруппник наклонился ниже, пытаясь найти кого можно поймать под дрожащей рябью воды.       — Она под водорослями, — подсказал ему я, и вновь постучал по стеклу. На этот раз рыба отреагировала и бросилась вверх, где и была схвачена Джоном. Довольно ухмыляясь, он потянул рыбу на себя, но скользкая чешуя почти сразу позволила аквариумной пчеле увильнуть из пьяной хватки физика. Джон громко выругался и схватился свободной рукой за край аквариума. Тот опасно закачался, и я, вместо того, чтобы придержать его спереди, сделал уверенный шаг назад.       — А сейчас где?       — Где-то тут…       — Где?       — Тут.       Джон наклонился ещё ниже, и в этот раз аквариум наклонился вместе с ним. Вода потоком хлынула на пол. Я сделал ещё один шаг назад. Джон опомнился только тогда, когда половина воды оказалась вне аквариума. Несчастные рыбы прижались как можно ближе ко дну, чтобы не оказаться на полу рядом с разбившимся на части замком.       — Вот дерьмо, — Джон поставил аквариум на место, уже не так заинтересованно глядя на рыб. — Райан, как так вышло?       — По твоей вине, — я оглянулся, убедившись, что никто нас не видел.       — Я думал, ты будешь мне помогать.       Я сделал вид, что у меня заложило ухо. Джон сделал вид, что во всём виноват пьяный парень. Он подошёл к нему, уверенно ударив бедолагу по плечу и спросил:       — Ты зачем рыб убить пытался? — и произнесено это было таким уверенным тоном, что даже я поверил, что Джон ни капельки не виноват. — Господи, они же могли утонуть.       Парень поднял на Джона свой отрешённый взгляд. Таким же взглядом он посмотрел и на рыб, которые быстро приспособились к своему испорченному месту жительства, и вновь начали кружиться по периметру аквариума. По ним нельзя было сказать, что их что-то беспокоит. Видимо, слова про секундную память у рыб не ложь, и когда я подхожу к ним, они снова меня игнорируют.       — Ты идиот? Это рыбы, они должны быть утоплены, — ответил парень.       Несмотря на то, что Джона обозвали идиотом, он дружелюбно улыбнулся.       — Тебя что-то беспокоит? Наверное, грустно сидеть здесь одному. Наверное, у тебя друзей нет.       Дружелюбие оказалось поддельным. Нарастающая в воздухе созданная на пустом месте вражда меня рассмешила в той же мере, в которой и обеспокоила. Потому я вклинился в разговор, по пути подхватывая всё-таки вылитую из аквариума рыбку, и возвращая её обратно к соседям.       — Джон, разве нам не пора? — я взял его за локоть и потянул к лестнице. — Уверен, завтра кто-то обновит воду.       — А если нет?       — Тогда на твоей совести будет рыбья смерть.       — Но я люблю роллы.       — Значит, не привыкать.       В гостиной за шахматным столом напротив Ивана уже сидела наша одногруппница. Та девушка, чьё имя я так и не удосужился узнать, а рядом с ней, на том же стуле, прижимаясь бедром к бедру, сидела вторая девушка — девушка первой девушки, вот так. Они мило ворковали друг с другом, обсуждая ход игры, и взгляд Ивана, направленный сразу на обеих, оставил пошлый липкий след даже на мне, мельком увидевшему эту картину. «Да не может быть» — подумал я, испытывая самую сильную в мире зависть, когда девушка одногруппницы, внезапно прекратив кокетничать со своей партнершей, протянула ладонь вперед, накрывая руку Ивана своей.       «Мне это кажется» — и я стиснул зубы, внезапно понимая, что чёрные пятна перед глазами пропали, но трезвее я не стал. Конечно же, я желал Ивану счастья, считая его своим другом, но счастье в двойном размере — это уже перебор, ведь иначе кому-то другому не достанется ничего.       Например, Джону. Я впервые увидел, как безнадёжно он способен искать внимание у любых проходящих мимо него людей. Тем приставучим парнем на вечеринке, которым на минуту почувствовал себя я при разговоре с Кэтти, Джон являлся на постоянной основе.       — Давай потом как-нибудь поговорим? — я подошёл к Ивану сзади и положил руку ему на плечо, отчего не ожидавший меня приятель дёрнулся.       — О чём? — спросил он, и моя одногруппница-лесбиянка-флиртующая-с-парнем заулыбалась.       Этот диалог вызвал у меня острое ощущение дежавю. Только в этот раз я не чувствовал себя жертвой дурного взгляда.       — О великом.       Мне даже стало как-то обидно, что он не поделился со мной такими новостями. Разве друзья не должны рассказывать друг другу такие вещи? Чёрт, разве подобные вещи не сообщают даже врагу?       С другой стороны, я никогда не говорил ему многое про Кэтти.       Но, если так думать, про Кэтти и сказать-то было нечего. Я спорно нравился ей, она вроде как нравилась мне, и где-то в голове меня преследовала мысль, что рано или поздно мы начнём встречаться, как только наиграемся в гляделки и молчанки. Только меня эта мысль не впечатляла. Я думал об этом как об обязательной прививке — это просто случится, потому что так должно быть.       Потому что иначе быть не могло.       — Поговорите сейчас, а мы послушаем. — Ласково предложила мне одногруппница.       Я закачал головой.       — Пойду покурю и вернусь.       Уже возле самых дверей меня окликнул Джон, явно намеревающийся последовать на улицу за мной. Но какие-то парни, то ли спортсмены, то ли юристы, как раз вытянули к проходу пивной бочонок и теперь соревновались, кто сможет больше выпить. Ситуацией я воспользовался чтобы ускользнуть без посторонних.       На улице было ужасно холодно. Снегопад закончил идти только минут сорок назад, и вся округа была покрыта внушительным для этих мест слоем снега. Я сделал несколько шагов в сторону, чтобы не стоять под свесившейся с крыши глыбой льда, и глубоко вдохнул, заменяя необходимый организму никотин свежим воздухом. Голова не протрезвела ни на каплю. Тогда я лениво пошкрябал ногтем краску на выступающем возле себя подоконнике. Она отсоединялась слой за слоем, и, в конце концов, точно по команде, из-под неё в разные стороны выбежал десяток агрессивно настроенных муравьев. Я едва успел убрать палец, чтобы они не накинулись на него.       — Да откуда вы здесь зимой-то?..       И как бы я не вглядывался в кирпичную укладку, это действительно были муравьи. Чёрные насекомые, шагающие по одному и тому же маршруту в поисках человека, который потревожил их покой. Чем-то они напоминали ранее увиденных мною рыб. Такие же безмозглые и беззащитные.       — Райан, ты всё ещё разговариваешь сам с собой? — окликнул меня кто-то.       Я выпрямился, пряча грязные пальцы за спиной с тем же беспокойством, что и прячущие орудие убийства преступники. В единственном работающем уличном фонаре возле общежития высокую фигуру распознать удалось не сразу, и по надетому на парня костюму я с ужасом распознал Гарольда. Но чем дольше я разглядывал незнакомца, тем больше черты его лица становились живыми и человечными, и совсем скоро я смог облегченно улыбнуться.       — Джеральд, ты что здесь делаешь?       Философ показал мне на фляжку в своих руках.       — Не могу пить то, что там стоит. Отвратительное пойло. — Он протянул мне фляжку с загадочным, но, по всей видимости очень дорогим, содержимым. — Угощайся.       — Нет, спасибо. Боюсь, лишний глоток лишит меня способности передвигаться.       Джеральд настаивать не стал. Запрокинул голову и отправил содержимое фляжки себе в рот, сладко причмокивая на каждом глотке.       — Ни разу тебя не встречал на вечеринках. Думал, философы такие места не посещают, — признался я.       В освещении фонаря было видно, что на улице гулял ветер, поднимающий с земли белые хлопья снега. Но я не чувствовал холода, хоть и был одет в один лишь свитер. Это могла быть поверхностная алкогольная кома, но мне было слишком хорошо, чтобы задумываться о таких мелочах.       — Не посещают, — согласился Джеральд. — По крайней мере, не все.       — А ты?       — А я… — Джеральд махнул рукой. — А я ехал в колледж с надеждой повеселиться.       Я вновь похлопал себя по карманам, надеясь на этот раз всё-таки отыскать сигарету. Джеральд, насколько мне было известно, курить бросил, да и спрашивать его лишний раз я отчего-то застыдился.       Сигареты чудеснейшим образом у меня в кармане не объявились. Пришлось наслаждаться болтовнёй с философом.       Пускай мы и учились на разных факультетах, жили-то мы в одном общежитии, и тем для разговоров у нас оказалось достаточно много. Джеральд смеялся, пока я объяснял ему, что за ребёнок ежедневно названивает на наш первый этаж и с какой целью она это делает. За разговоры про пони, Джеральд, в свою очередь, рассказал мне про свою девушку, и немного, совсем мельком, упомянул Кристиана — впервые они встретились как раз-таки тогда, когда девушка Джеральда приехала навестить его, а Кристиан, будучи неопытным первокурсником, ещё не знал, что обозначал висевший на дверной ручке в душевых галстук, и потому стал свидетелем неподходящей для чужих глаз сцены.       — Он, наверное, жутко разозлился, — предположил я, представляя возмущённое лицо Кристиана.       — Не поверишь, но нет. Он молча посмотрел на нас и также молча ушёл. А когда я в следующий раз с ним пересёкся, он и словом не обмолвился о произошедшей ситуации. Я тоже не решился. До сих пор не знаю, узнал ли он меня тогда.       Я решил совершить гадость и узнать об этом лично от Кристиана, когда у меня появится такая возможность.       — Ты какой-то слишком неправильный для философа.       Сказанное мной с целью похвалить Джеральда для него прозвучало как оскорбление. Он, до этого улыбающийся, внезапно поджал губы и сделал еще несколько глотков из фляжки. Только когда Джеральд засобирался уходить обратно внутрь общежития юристов, я понял, что произошло.       — Я это в хорошем смысле, не подумай! Просто привык, что все там такие… Ну, ты сам знаешь. Нудные.       Будь передо мной любой другой философ, за исключением Кристиана, никогда бы в лицо не назвал их нудными. Но Джеральд был человеком свойским, и та аура неприступности, присущая целому факультету, его обошла стороной. Он был лёгким на подъём, и я даже мог себе нафантазировать его одетым в футболку и джинсы, настолько обычным парнем казался мне третьекурсник.       Джеральд облокотился спиной о стенку здания. Я хотел предупредить его о муравьях, но не заметил их рядом с ним, и потому решил промолчать.       — Ты знаешь, как философы в Стэтвише становятся философами? — мой собеседник подцепил носком туфли горсть снега и подкинул его в воздух. — Мы же не приезжаем все со знанием, что здесь нужно носить костюмы и придерживаться левых взглядов. Если бы ты приехал одновременно со всеми, то увидел бы кучу первокурсников во фланелевых рубашках с выпученными глазами.       Даже в своём состоянии я почувствовал: вот оно. Кусочек пазла, который наконец поможет мне понять, как всё устроено и что под этим зарыто. Я напрягся, готовясь как губка впитывать всё, что мне собирался поведать Джеральд.       — Этот белобрысый Ксенофан придумал свой мирок с брючной элитой и заставил всех стать её частью. Не хочешь? Тогда с тобой прощаются.       — В смысле «прощаются»? — у меня быстрее застучало сердце.       — Но знаешь что хуже всего? — будто и не слыша меня, продолжил Джеральд. — Наш следующий куратор Олластеру в рот смотрит. Он будет таким же. Он, блять, будет точной копией.       — Про кого речь?       Джеральд уставился на меня с таким видом, словно впервые увидел. И не ответил.       — Так, значит, тебе не нравится ходить в костюме и умничать своими познаниями французского? — решил я зайти с другой стороны.       — Я не говорю по-французски.       — Это не имеет значения…       Джеральд глубоко задумался, или сделал вид, что задумался, потому что ответ его оказывается до ужаса простым:       — Нравится.       «А что же ты ноешь тогда?!» — чуть не воскликнул я.       — Но мне хотелось бы больше свободы. Однако последний, кто решил менять все наши правила, об этом раз десять пожалел.       — Ты про Гарольда?       — Как ты узнал? — удивился Джеральд.       Я тоже удивился. Произнесённое мной имя было сказано наобум, потому что никого другого пострадавшего от философов я знать не знал, а имя Гарольда крутилось у меня в голове постоянно.       — Он был классным парнем, честно. Чем-то на тебя похож, — продолжил Джеральд. — Но с Олластером постоянно ругался. На любую его претензию отвечал криком, а иногда, может быть, даже дракой, потому что я видел его с разбитым носом раза два. Они страшно ненавидели друг друга. Гарольд хотел изменить всё. Понимаешь меня? Хотя, чего я спрашиваю, конечно не понимаешь, ты же не знаешь, что там происходит за дверями философов…       Удивительно, что в тот момент я не услышал ни единого комментария от самого Гарольда. Я даже его присутствия не чувствовал, словно он решил наконец-таки оставить меня разбираться со всем самостоятельно. И тогда я впервые подумал, что было бы неплохо, окажись Гарольд рядом со мной. Он бы смог объяснить, почему при упоминании его имени Джеральд так странно улыбался.       Зато теперь я знал, почему Олластер так злился, когда я попытался у него самого спросить про Гарольда. Все факты на лицо: они могут говорить мне что угодно, но я не сомневался, что в смерти Гарольда виноват именно куратор философов. Мне оставалось лишь придумать, как это доказать, а после стоять во дворе философов с самодовольным видом, когда на Олластера прилюдно будут надевать наручники. На это у меня оставался ещё один семестр.       Я хотел задать десяток, нет, сотню вопросов. Но пока они формулировались в голове, Джеральд наконец отлип от стены и подошёл ко мне так близко, что это переросло во что-то интимное, и я отступил.       — Ты в курсе, что Кристиан уезжает?       Я сперва вздохнул: снова пытаются сменить тему разговора, стоит мне только подобраться к желаемому. А потом до меня медленно, с той же скоростью, с какой нагревается утюг, стало доходить, пока не ошпарило настолько сильно, что я ахнул.       — На каникулы? Он же не собирался…       — Нет, вообще уезжает. Бросает колледж. Вот прямо сейчас.       — Сейчас?       «Сейчас» было ночью. Никто бы не стал бросать колледж посреди ночи. Это было той вещью, которую можно с легкостью провернуть в течение дня. Но я не подумал об этом. Я перестал думать о чём бы то ни было, сосредоточившись на ужасающей меня мысли: Кристиан уезжает.       — Мне надо попрощаться.       — Согласен. Вы же друзья, — сказал мне пьяный Джеральд, и слова его стали важнейшим замечанием в своём утробном звучании.       — Тогда мне пора.       — Иди.       Но я не пошёл, а побежал.       На полпути я конечно понял, что Джеральд меня обманул, чтобы отделаться от допроса, причем сделал это весьма скудно и неумело, но я всё равно решил дойти до общежития и на всякий случай убедиться в том, что кровать моего соседа завалена его вещами. Может, Джеральд имел в виду то, что Кристиан завалил экзамены и его отчислили. Хотя и в это мне верилось с трудом — его куратор мне сам говорил, что Кристиан один из лучших студентов на факультете. Даже если бы он завалил предмет у какого-то особо строгого профессора, уверен, за предыдущие заслуги его бы не отпустили так легко.       Нет, меня точно раскрутили, как дурака.       Я даже засмеялся от этого: вот так легко и просто. Мне сказали идиотскую фразу, а я по-идиотски в неё поверил. Для человека, претендующего на Нобелевскую премию, я был необычайно глуп в некоторых вещах.       Окончательно я понял свою ошибку тогда, когда встретил Кристиана на улице. Он возвращался в общежитие со стороны библиотеки и курил сигарету при ходьбе, держа её в привычном только ему одному жесте. Так я его и распознал. Мрачная фигура в мрачном пальто с мрачным, скорбным выражением на лице. Но когда я окликнул его, лицо философа, обращённое в мою сторону, разглаживается и выглядит умилительно по-детски, точно Кристиан помолодел лет на пять. Мне даже показалось, что он улыбнулся, но в скудном освещении я не мог быть уверен в том, что видел.       Чувствуя, как сердце отбивает изнутри точно барабан, я хотел взволнованно спросить: «Ты же остаёшься?!», но вместо этого изо рта у меня вырвалось неприлично громкое:       — Блять!       Нога заскользила по тропинке с такой скоростью, что среагировать не успел бы даже фигурист, что уж там говорить про какого-то пьяного физика. Подоспевший Кристиан попытался меня поймать, но не успел, и я со звуком треснувшего льда грохнулся спиной на снег. Всё, что было внутри меня, мигом попросилось обратно, и мне пришлось сделать большое усилие над собой, чтобы вернуть содержимое ужина обратно в желудок.       — Ты в порядке?       Я увидел лицо, бледное настолько, что оно казалось нереалистичным в темноте. Я увидел глаза, смотрящие на меня с неподдельным беспокойством. Я увидел губы, подрагивающие от холода. Я увидел Кристиана, пытающегося понять, разбил ли я себе голову или ничего во мне так и не изменилось, за исключением положения тела. Я больно приложился локтями. Даже в одежде почувствовал, как они начали кровоточить, ободранные о прятавшийся под снегом гравий.       — Ты правда уезжаешь? — спросил я.       Лицо философа немного отдалилось от меня в жесте удивления, но после снова приблизилось, когда Кристиан наклонился вперёд в неудачной попытке помочь мне подняться. За протянутую руку я не взялся.       — Отвечай.       — Райан, куда я должен поехать?       — Не знаю. Джеральд сказал, что ты уезжаешь.       При упоминании имени Джеральда, Кристиана передёрнуло. Он уже не пытался помочь мне встать, вместо этого философ выпрямился, поднёс к губам сигарету и сделал затяжку. Глядя на то, как тлеющий конец заискрился от вдоха Кристиана, я вспомнил, как сильно и сам хотел затянуться.       — Ты меньше верь тому, что говорит Джеральд, — голосом, способным только на нотации, сообщил Кристиан. — Где твоя куртка?       — Он сказал, ты бросаешь колледж…       — Ты замёрзнешь. Райан, хватит валяться в снегу.       — И я подумал: «Кристиан уезжает даже не попрощавшись. Вот урод…»       — Ты называешь меня уродом при мне же?       В снегу и правда оказалось далеко не жарко. Я приподнялся на больных локтях, продолжая держать голову достаточно высоко, чтобы видеть растерянное выражение на лице Кристиана. Он продолжал курить, а я продолжал думать, что мне тоже это необходимо. Я редко испытывал такие сильные позывы затянуться сигаретой, поэтому всегда думал, что смогу бросить в любой момент, стоит только мне захотеть. Но тогда чувство желания стало невыносимым; от него бросило в пот, и я уже не мог думать ни о чём другом, глядя на Кристиана и на то, как его губы касаются оранжевой ободковой бумаги.       Это было странным чувством, идущим далеко не от головы. Ведь головой я совсем не соображал.       Может, не прильни я тогда к руке Кристиана, всё бы у нас пошло иначе. Но я обхватил его запястье и, глядя прямо в глаза философа, чтобы не упустить ни капли внимания, поднёс чужую ладонь к своему лицу. Она пахла табаком настолько сильно, что только от этого запаха можно было словить никотиновый приход, но в тот вечер этого было мало и я, осторожно развернув руку Кристиана в слепой надежде — лишь бы он не дал мне ею пощёчину, — обхватил губами место фильтра сигареты. На ней сохранилась лёгкая влага от губ Кристиана, и я вдохнул её вместе с дымом.       Всего одна затяжка. Крохотная и не самая приятная, ведь сигареты Кристиана я ненавидел, но вставило мне от неё также сильно, как если бы я раскуривал траву. Глаза Кристиана широко распахнулись, но он не сделал ни единого движения, которое бы показало мне, что ему неприятно. Он смиренно стоял на своём месте, лишь наблюдая за тем, как я ртом задеваю мягкую кожу на его пальцах.       — Что, по-твоему, ты вытворяешь? — словно потратив секунды на то, чтобы перевести дыхание, наконец спросил Кристиан у меня.       — Курю.       — Я мог дать тебе новую сигарету.       Но от неё бы ощущения были совсем другими.       — Они отвратительные.       — Ты уже испортил одну. Я не буду за тобой докуривать.       Он наклонился и коснулся рукой моего подбородка, отчего губы мои слегка распахнулись, и между ними тотчас же оказалась та самая сигарета, которую я не думал больше курить.       — Ты издеваешься надо мной, — сказал Кристиан, и я поверил ему, решив, что я и правда над ним издеваюсь. И потому, когда большой палец его руки коснулся моей щеки, стирая с неё растаявшие капли снега, я посчитал это своим наказанием за чрезмерные прикосновения. Даже когда палец скользнул ближе к уху, а с него к шее, я знал, что виноват в этом сам. И то, что я мог просто смотреть и чувствовать — это моя расплата за пьяные, необдуманные действия. — Я же не одна из твоих подружек, чтобы так себя вести.       — Нет никаких подружек.       Кристиан отдёрнул руку от моей шеи как от огня. Его лицо, до этого казавшееся мне бледнее луны, предстало передо мной в новом, красном оттенке. Я посмотрел на него с пьяной улыбкой, и оставил сигарету в горстке снега рядом с собой.       — Мне нужно возвращаться, — сказал я.       — Погоди… — попросил Кристиан, явно не знающий, что будет делать, если я и правда остановлюсь. И поэтому я не остановился. Поднялся на ноги, отряхиваясь от прицепившейся к брюкам грязи, и развернулся к Кристиану спиной. — Ты правда не понимаешь, что делаешь, Райан? Или просто делаешь вид, что не понимаешь — ведь тебе так будет легче?       Но то, что я не понимал, было не так уж и важно. Ведь, в отличии от меня, Кристиан и так уже всё знал. И приближающиеся зимние каникулы, которые, по стечению обстоятельств мы всё-таки провели вместе, дали нам достаточно времени, чтобы прийти к неутешительному для меня выводу — мой сосед по комнате не просто так стал главным источником моих забот.       Я не дослушал Кристиана, а он больше ничего и не сказал мне. Его глаза, холодные и внимательные, наблюдали за мной до тех самых пор, пока я не скрылся за первой яблоней на аллейной тропе. И тогда я наконец почувствовал, что замёрз. Моё тело било от крупной дрожи, несмотря на нарастающее внутри груди болезненное пламя.       Тогда кто-то сказал:       — Ты смешон.       И я был с этим кем-то согласен.