***
6 августа 2024 г., 17:22
— Ты — ничего — не видел.
Сехмет говорила медленно, с расстановкой — пудрила ему мозги, вероломная сука. Она не теряла самообладания: ни один мускул не дрогнул на её жесткошёрстной морде, даже в тот самый момент, когда Тёмный Фараон застал их вместе с лживым ибисом на месте преступления. Преступления против природы, против всего живого и мыслящего и против самого Фараона, ведь он был убеждён, что с подачи преданных соратников его ждёт власть на земле — а оказалось, если кого и ждёт власть, то лишь этих двоих. И совсем не на земле — если от земли после воплощения их идей вообще хоть что-нибудь останется.
— Ты ничего не видел.
Он видел всё. Видел, как тьма вырывается обугленными щупальцами и с какой-то извращённой нежностью ласкает ими свою хозяйку. Видел отблески хтонического безумия в обычно таких ясных зелёных кошачьих глазах и лихорадку больного возбуждения, поразившую обычно такого сдержанного и рассудительного Тота.
Преданные соратники его предали. Опять его предали. Опять он остался один.
Как он мог быть так глуп? Как он мог, слепец, очароваться колдовством Сехмет, не увидев, куда оно уходит корнями? Как он мог не ощущать искажения реальности, всегда приносимого хаосом?
Тёмный Фараон презирал всякий свет, безжалостный диск солнца напоминал подлого отца, ненависть к которому вжилась в грудь, словно недоразвитый в утробе брат-близнец. Но ему хватало ума, несмотря на всю боль, щедро подаренную светом, сторониться того мрака, с каким невозможно совладать без потерь, колоссальных и необратимых. А Сехмет была погружена в этот мрак с головой — и, похоже, неприлично давно.
— Ты ничего не видел.
Ярость его была не такой, как прежде: сейчас он чувствовал, как холодеет кровь, смертельный холод, что любого другого сковал бы ледяной коркой — но только не Тёмного Фараона. Тёмного Фараона он возвышал и заставлял испытывать единение с мертвенно-серым песком, промозглыми облаками и токсичным небом — его миром, тронутым обжигающей чёрной кожей Апопа, погрязшем в мареве проклятого змеиного дыхания.
Расстояние между ним и Сехмет медленно сокращалось. Отравленный воздух сгустился, обступил ведьму, пытался помешать Тёмному Фараону — но свершение праведной казни не мог остановить никакой барьер.
А Сехмет улыбалась. Она всегда улыбалась — если не губами, хищно и цинично скаля молочно-белые клычки, то глазами, ни на мгновение не терявшими жизнеутверждающего блеска. Только теперь в них плескалась совершенно иная жизнь, от лицезрения которой мутило.
— Я видел всё, — произнёс он голосом, от которого всё вокруг затрепетало и отшатнулось.
Ленивая кошачья улыбка растянулась в кровожадный оскал.
— Нет, мой фараон. Не видел.
Сехмет широко шагнула и резко обхватила голову Тёмного Фараона. Он дёрнулся, но тут же понял, что не успел — на физическом плане его свирепый рывок отразился вялой дрожью, пробежавшей по обмякшему телу.
— Ты…
В нос ударил приторный цветочный аромат, щекоча загрубевшие от сухого пустынного воздуха пазухи.
— …ничего…
Аромат заполнил собой всё и очень скоро перестал просто пахнуть: он окрасился в синий цвет — ярко-синий, каким бывало небо над Столицей в ясную погоду. И каким бывала вода Великой Реки, отражавшая это небо, подобно отполированному зеркалу. И каким бывали цветы, удивительные цветы, однажды оказавшиеся в руках Эксатона.
— …не видел.
***
Эксатон не любил смотреть на своё колышущееся отражение в кристально прозрачной глади Нила — ведь там показывался тот подлинный, о ком никто, кроме самого Эксатона, не знал и не хотел знать. Всякого простолюдина, непроходимо тупого, узколобого и гораздого только на злословие, это лицо пробивало на едкую и гадливую насмешку. А у всякого, кто стоял слишком близко к самому Амону Ра, оно вызывало лишь жалость. Больше, чем паршивую жалость, Эксатон ненавидел только своего отца, стремившегося заживо сгноить сына в тошнотворно золотых стенах Пирамиды, где он всегда, всегда будет чужаком. Уставая ловить на себе оскорбительные для самолюбия наследника взгляды, он уходил сюда — на большой камень посреди реки, где никто не подумал бы его искать и откуда он сам не увидел бы ничего поганого. Здесь стояла тишина, и плеск воды вперемежку с порывами ветра вовсе не нарушали её: напротив, они словно сливались в танце. Только наблюдая за этим волшебным танцем, Эксатон мог успокоить мятежное сердце… — Эй, рыболов, ты там не уснул? — окликнул его звонкий голос. Обернувшись, он увидел на берегу молодую девушку в сиреневом платье и небрежно болтающейся накидке. Первым делом отметил неостриженные волосы — чёрные, как смоль, густые, струящиеся по тонкой шее и ниспадающие на оголённое бронзовое плечо. Затем — глаза: большие, выразительные, цвета молодых клейких побегов, и даже с такого расстояния было видно, как они блестят. — Я не рыболов, — счёл нужным поправить Эксатон. — Тогда что ты там делаешь? — Размышляю. Кивнув, словно действительно всё поняла, девушка вдруг вошла в воду и поразительно быстро и легко преодолела путь до камня. Словно неведомая сила пронесла её через воды Нила и усадила рядом с Эксатоном — к большому неудовольствию последнего. — И каковы плоды размышлений? — Теперь уже всё равно, — проворчал он. Её волосы источали сбивающий с толку аромат — как будто цветочный, но с такими цветами Эксатон уж точно никогда не сталкивался. Судя по всему, он слишком откровенно обнюхивал девушку, что она рассмеялась, — впрочем, беззлобно, — и вдруг совершенно неясно откуда достала букет голубых лилий. С виду обычные цветы, но пахли головокружительно — в самом прямом смысле: перед глазами слегка поплыло. — Не падай, — весело сказала девушка и ухватила его за локоть. — Кто ты такая? — Давай сначала ты скажешь, кто такой? Одет как какой-нибудь торговец с рынка, кого собираешься провести? — Ты меня знаешь? — Знаю, наследник трона. Слова вонзились в грудь, как осколки стекла. — Я — не наследник, — отчеканил Эксатон. — И это мне тоже известно. Он мигом ощерился, готовый отвечать на очередной нелестный выпад в свой адрес — но увидел в сияющих зелёных глазах только безобидное озорство. — И чего тебе от меня нужно? — То же, что и тебе. — А мне что нужно? — Власть, вестимо. — Она пожала плечами. — И восстановление поруганной справедливости. Эксатон нахмурился и пожевал губу, не отводя взгляда от девушки, которая прикрыла глаза, явно наслаждаясь холодком реки и мягким светом утреннего солнца. Рука сама потянулась к её странным цветам, таким манящим, чересчур соблазнительным… — Не трогай, — спокойно предупредила девушка, не поднимая век. Он замер, затем скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся. — Ты не ответила на мой первый вопрос. — Ответ на него зависит от того, нужна ли тебе помощь. — Интересно, в чём? — А может, сам мне скажешь? Девушка наконец открыла глаза — Эксатон ощутил это затылком и не мог противостоять. Повернулся обратно. Посмотрел пристально, чуть горделиво задрав голову. Она лишь усмехнулась уголком рта, нисколько не стушевавшись. — Каково твоё самое большое желание, бесчестно обделённый наследник? Отчего-то вопроса, можно ли ей верить, не стояло совсем. Она не напрягала, не раздражала, не внушала привычной уже мизантропической неприязни. Она была… иной. Совсем не такой, как остальные люди, окружавшие Эксатона. Он не мог её прочитать — и это, как ни парадоксально, только подстёгивало желание открыться. К тому же, очевидно, она и так всё прекрасно понимала. — Такое, что за его исполнением сразу же последует снятие моей головы, — сказал он и мрачно улыбнулся. — Это пока. Пока ты никто. Невероятно — но последнее слово никак не отозвалось в израненном сердце Эксатона. Может, потому, что впервые в его жизни было произнесено не в качестве унижения. — Но всё может измениться, наследник. Может статься, что голову снимать будут не тебе, а ты. — Приятно бывает помечтать. — Мечтать полезно, — кивнула девушка. — Но ещё полезнее — претворять мечты. — Значит, ты можешь мне в этом помочь? — задумчиво протянул Эксатон. — И гораздо серьёзнее, чем ты думаешь. У меня есть кое-какой ценный ресурс — и совершенно отсутствуют моральные тормоза. А у тебя, наследник? — Моральные тормоза? — Он усмехнулся. — К тем, кто меня втоптал в грязь, таковые не прилагаются. И я не похож на блаженного дурака, чтобы прощать. — Прощение и великодушие — удел победителя. Когда тебя уже никому не сбросить с небес, вот тогда и можно решать, кому даровать жизнь, а кому — огненные муки. Но пока ты не отвоевал место под солнцем, прощение — признак слабости. Ужасной слабости. — Получается, мы условились, — чуть тише обычного проговорил Эксатон. — Думаю, мы условились ещё в самом начале беседы. — Тогда назови мне своё имя. Моё ты наверняка знаешь, так что представляться не буду. Девушка, вопреки собственному запрету, вложила ему в руки благоухающий букет и хитро прищурилась. — Меня зовут Сехмет. И не пытайся найти меня, пока я сама к тебе не приду. Аромат лилий резал так, что заслезились глаза, Эксатон поморгал и подвигал затёкшей челюстью, чувствуя, что скоро потеряет сознание. А Сехмет пропала, внезапно и бесследно, будто её здесь и не было. Будто весь разговор — лишь видение, навеянное ядовитыми миазмами диковинных цветов…***
Тёмный Фараон усилием воли разомкнул веки и с трудом сфокусировал взгляд на фигуре, что дремала, прислонившись спиной к его ногам. — Сехмет, — хрипло позвал он. Она мгновенно вынырнула из сна, обернулась и положила ладонь на его колено. Во взгляде её читалось любопытство. — Я видел дурной сон. — Посмотри на свет, — посоветовала Сехмет и облизнула губы кончиком острого языка. Тёмный Фараон послушался и поднял голову. На мгновение разум прорезала голубая вспышка — будто остаточное воспоминание о сне, о безмятежном, но таком равнодушном небе. Будто сейчас в окне следовало увидеть именно такой пейзаж. И что-то ещё… Но Пустошь, как и всегда, встретила угрюмый взор своего Повелителя зелёным и туманным, как болото, сводом, душившим сволочное солнце. – Ты ничего не видел, так ведь, Эксатон? Он дал себе ещё секунду — вспомнить что-то очень важное, столь важное, что может явиться лишь во сне. Но в голове безраздельно зияла тускло-серая пустота. — Ничего, — согласился Тёмный Фараон.
