Об откровенных разговорах

— Мне надоело. Сынмин безразлично смотрит на падающие листья за окном. Ладони обжигает горячая кружка, полная зелёного чая, одеяло на плечах, почему-то тяжёлое, окутывает теплом, но не согревает. Сынмин ёжится, ощущая промозглые пальцы, контрастирующие с кружкой. — Я люблю тебя, — с самой болезненной искренностью выдыхает он, слыша, как ломается собственный голос. — Но ты отвергал меня раз за разом. Я больше не хочу. Из-за двери доносятся приглушённые голоса. Мемберы с менеджерами возятся на кухне, соображая поздний ужин. Сынмин поджимает под себя ноги, когда по телу проходит холодок от продуваемого окна. Его бы заменить, но времени сказать Ли Джунхо не было, а сейчас выходить в оживлённую светлую гостиную, где суета и вихрь эмоций, не хочется совсем. Гораздо удобнее закрыться в своей пыльной комнате, из-за сумрака окрашенной в серые цвета, и вспоминать события марта, когда они с Ханом и Чонином записывали их юнитный трек, августа, когда некоторые остальные мемберы и один конкретный услышали его — трирача, конечно, была в курсе. — Я не хочу. Уже не хочу. Бросаться в этот омут с головой… — Сынмин отбивает руку, тянущуюся к его лицу, и отходит назад, пока не упирается спиной в комод. Листья падают, опускаясь в лужу, впитывая в себя влагу, и прилипают к подошве ботинок спешащих людей. Они в наушниках. Сынмину неинтересно, что они слушают и под какие песни куда-то несутся, но это навевает воспоминания. Радио кажется таким далёким. Когда за обычным выражением лица и голосом слышится болезненность. — Сынмин-а, так какая песня тебе нравится больше — «Gone Away» или «My universe»? Выдох смешивается с тоненьким паром из кружки. Глоток чая обжигает горло, помогает даже немного согреться. Сынмин поджимает пальцы на ногах, сильнее укутываясь в одеяло. В коридоре кто-то громко смеётся, направляясь ко входной двери. Забирая доставку. Сегодня без ужина. Сынмин не выйдет в уставшее, но солнечное пространство кухни-гостиной, где кипит жизнь и во всю окутывает веселье. Намного лучше оставаться в своей спальне с выключенным светом. С пыльным зеркалом. Пока за окном сгущаются тучи и ветер треплет и без того потрёпанные деревья. — Я устал. Я устал от… — Сынмин хочет закричать ему в лицо, хочет съездить по нему кулаком, но его останавливают предельно честные глаза и дрожащий голос: — Не говори. Прошу тебя, не говори. Сынмин чувствует зарождающийся трепет в груди, закрывает глаза и падает на кровать, неспешно отворачиваясь к стене. Через несколько мгновений слышится тихий-тихий стук и скрип двери. Сынмин пусто смотрит, как дневной свет сползает со стены, оставляя за собой свою же тень. Забавно. Незваный гость оставил что-то на прикроватной тумбочке и потоптался около кровати несколько мгновений, прежде чем уйти. Как дамоклов меч над сынминовским самообладанием и психическим состоянием. — Не говори… Я, — он запнулся, подбирая правильные слова и в итоге выпаливая: — Я люблю тебя. Люблю. Ты знаешь это. — Нет. Не когда ты меня специально игнорируешь и ведёшь себя резко, говоря обидные вещи. Не смей сейчас говорить, что я тебе не говорил о том, что меня это задевает. Не смей. Сегодняшний фанколл вызвал неоднозначную реакцию. Особенно после того разговора. Когда Сынмин сорвался, когда заебался спускать всё на тормозах. Горячие слёзы обжигали глаза, оставляя солёные дорожки, стягивающие щёки. В горле стоял ком, а вокруг шеи словно колючая проволока. Возможно, Сынмин впервые полностью потерял контроль над собой, своими эмоциями и словами. Он говорил так, как не мог позволить себе никогда. — Ты мне нужен, — шёпот в самые губы, мурашки от холодной ладони на щеке и на контрасте от обжигающего прикосновения к бедру. — Докажи, — Сынмин выпутывается, и злость вперемешку с накопленной болью застилает глаза, и голос вновь срывается: — Докажи, что это стоит того, чтобы попробовать. Сынмин крепко зажмуривается и чувствует обжигающую слезу, скатывающуюся по переносице на простыню. Он так разбит. И так влюблён. Он сворачивается калачиком, сквозь какой-то вакуум ощущая свои затёкшие конечности. В груди до абсурдного тянет пустота. Сынмин хочет убедить себя в том, что поступил правильно. Знал, что его смущение всегда и везде активирует эту защитную реакцию в виде иголок и резких слов, но от этого не легче. Сынмин столько раз пытался с ним поговорить, чтобы обсудить всё, что происходит, столько раз наступал на свою гордость, прощая обидные слова и поступки, игнорирование, и обговаривал важные для себя моменты, стараясь обеспечить им двоим полнейшний комфорт в общении. Так старался для них, принимая его таким, какой он есть — с метаниями из одной красности в другую, со всеми его шипами и загонами, с мыслями, которые он не мог обличить в слова, но надеялся, что Сынмин и так поймёт. И Сынмин понимал — проходил через девять кругов ада, но понимал. Он вовсе не проницательный человек, и намёки для него что-то вроде пыток, но он честно старался для него и их двоих. В ответ же получал скрытую заботу, колкие слова и скрытое желание разбираться со всем этим до конца. — только желание и никакого действия. Но он устал. — Почему же ты раньше не сказал? — Я говорил. Просто ты не хотел слышать. Теперь Сынмин максимально контролирует себя с ним, но совершенно не фильтрует свою речь с остальными, всё так же направо и налево упоминая его, вспоминая его всегда и везде. И сегодняшний фанколл оставляет надежду теплиться где-то глубоко в груди. Это приятно. Когда не защитная, а самая настоящая реакция на Сынмина и его слова. Когда не игнорирует, а уделяет необходимое внимание — Сынмину не нужно абсолютно всё его внимание, ни в коем случае. Когда не подкалывает настолько, чтобы обидеть, а по-дружески мягко. «Я действительно благодарен Ким Сынмину за то, что я его любимчик, и я стану Лино из Stray Kids, который будет упорно работать, чтобы получить внимание от Ким Сынмина в будущем! Пожалуйста, передай это ему.» Сынмину передали. Феликс, улыбающийся так солнечно, Джисон, подтрунивающий над ним, Чонин, утроивший ему прожарку. Эта речь выпотрошила из Сынмина последние силы, заставив почувствовать себя полностью разбитым, отчаявшимся и одновременно таким взбудораженным, чертовски влюблённым. Стена окончательно потеряла все свои краски. А жизнь, казалось, их только-только так глупо и бездумно обрела.