Человечность

— То есть, ты хочешь сказать, что всё это время, не имея психологического образования, работала на телефоне доверия и людей от петли останавливала? Саше кажется, что лже-психотерапевт моментами был лучше. Не задавал таких вопросов странных, хотя методы у него тоже были идиотскими, и не сказать, чтобы ей нравились. Ваня, конечно, не без плюсов. Коньяку налить может, свинью разрешила домой забирать… По правде говоря, прошлый ей вообще игрушку эту подарил, но совесть поросёнка несчастного у себя держать не давала, пока женщина не успокоила её, что из Швейцарии второго такого закажет. Потому что Зорина алкашкой какой-то его вымазала, и спиртом от него теперь несёт за километр, а постирать нельзя — шарики внутри какие-то специальные, успокаивающие. А ещё говорила, что бросила. — Нет, ну я вообще в восторге от того, как у нас всё в стране устроено, — выдыхает, захлопывает блокнотик, в котором её предшественник делал наброски на грани искусства и порнухи, поправляет рукой диванную клеёнку, перепачканную штукатуркой. Материться сейчас, наверное, не очень профессионально, особенно, учитывая, сколько раз она себе это позволяла. Но там оправдаться можно — её саму в тот день кинули. А потом ещё и шантажировали по пьяне. Страх в тот момент её не посещал от слова совсем: у девочки на лице такие пустые глаза сияли, что её можно было за несколько минут сломать, спать уложить, а на утро ещё и деньги за алкогольный дебош потребовать — перевернуть пару-тройку вещей, она даже не вспомнит, что делала, по ней видно. У неё руки подрагивают, щёки впалые, голос прокуренный. Выхлебет бутылку, пойдет блевать, отрубиться — и встречайте чистый лист, выпускающий в унитаз клетки мозга, отрафировавшиеся от пьянки. Она, по правде говоря, в транс её тогда вводить не планировала — не в их-то общем состоянии, так, вид сделать, поприкалываться, оправдаться: видишь, не получается, давай в следующий раз. А она реально поверила. Бывают же чудеса. Ваня до сих пор помнит, как стояла тогда между двумя полиэтиленовыми шторками, смотрела на выбегающую блондинку и думала, что вообще нечестно вышло. Они, может, восьмое чудо света сейчас совершили на пару, вот как по воде прошлись, только в психологии. А, может, у неё просто самоубеждение, какому любой позавидует, и под градусом оно только возрастает — осталась бы приличия ради, изучили бы этот момент. Когда она приходит со своим ухажером в следующий раз… В субботу, кажется. Или в четверг. Или во вторник… Уже не помнит. Так вот, когда она приходит, смотрит на неё виновато, сворачивается на кушетке в позе эмбриона и шепчет тихо-тихо: — Я аборт сделала. Ваня выгибает бровь, рот приоткрывает, и захлопывает сразу же, вместе с окном, ведущим в разум. — Хорошо. А мне это зачем? Зорина смотрит так же тупо, словно не знает. Действительно. Предполагает осторожно: — Ну так… Эта проблема решена, не знаю. Вы, наверное, меня поддержать должны, похвалить. Смеётся. Каждый человек наивен по-своему, но эта блондинка калифорнийская всех превзошла. А сегодня она ей рассказывает про охранника на овощебазе, про труп кота в морозилке, про то, что все её телефонные клиенты уже давно суициднуться должны были. И Ваня не может не вставить: — Слушай, ну раз мы коллеги с тобой, может сама докрутишь, почему я тебе ноги не целую? Саша кивает, прослеживая движения карандаша, который она крутит в руках. У неё на душе пустота, но когда встряхивают — вот так, общаются, как с куском говна, почему-то не помогает. Помогает, когда обе молчат. Смеётся. — Ну вы же меня не от мыслей о самоубийстве спасаете. Мне бы жить научиться только. Ваня тоже смеётся, затыкая рот элегантной кистью, чтобы это не выглядело совсем неприлично. Обычно ей вообще по барабану, но тут захотелось почему-то. Так и смеются на пару, а Зорина сквозь эти нелепые смешки пытается отдышаться и вставить что-то на подобии: «да поняла я, поняла». В народе то, чем они занимаются называют распиздяйством, и Саша прекрасно об этом знает, но продолжает ходить к ней, чтобы выплеснуть собственный эгоизм, и в надежде на то, что жизнь выправится. Потому что все свои проблемы она давно решила. Мужика нашла, ребенка убила, за квартиру теперь есть, чем платить… Потому что из головы исчезла Аврора, вот с тех пор новые проекты как-то и начали появляться. Но чувствовала она себя всё равно почему-то замороженным котом, которого сбили в этой дурацкой деревне проклятые мужики, подняли кое-как с травы, в морозилку запихнули на месяц и всё время забывали похоронить. Правда, не говорила никому об этом. А то подумали бы, что совсем зажралась. Тихон ей в красках описывал, что Ваня прямо-таки убеждала его в необходимости терапии. А сейчас они уже сидят, улыбчивые такие, напитки разной крепости гоняют, одна деньги из него качает, другой просто делать нечего. — Вань, а нормально, что я так загоняюсь, хотя у меня окей всё? — Это отлично просто. Значит, все потребности по пирамиде Маслоу соблюдены, и твой мозг себе новые ментальные приключения ищет. Кивает. Ну пирамиды, так пирамиды, слава богу, что не Хеопса — четыре тысячи лет она проблемы разгребать не смогла бы, а тут по каждой ступеньке за две недели прошлась. И всё же, что-то осталось. Смотрит на психотерапевта, на то, как она тонкими пальцами перебирает страницы, помечает в них что-то. — Вааань… — А? — темноволосая отрывает взгляд на секунду, сканирует её не понимающе. А Саша думает, что ей это и надо было — ощутить на себе взгляд темных глаз, как будто успокоило немного. И даже, что сказать не знает. — А сколько мы ещё так видеться будем? Женщина пожимает плечами и честно выстёгивает: — Пока тебе не надоест транжирить чужие средства. Правда, не понимаю, зачем. Я сначала думала, что у тебя депрессия, а ты, оказывается, просто физические проблемы решить не могла. И что? — И что? — повторяет Саша самой себе: — И ничего. Что-то останавливает от того, чтобы в один день просто попрощаться с ней и выйти из этого домашнего кабинета в реальный мир. Продолжает её навещать. С Ваней уютнее, чем с Тихоном, несмотря на её прямоту и чёрное, почти безразличное сердце. Хочется в её свитер закутаться и просить обнять, но она этого никогда не сделает, она её не жалеет. Когда чай пьют, когда алкоголь — Ваня уже всё про неё знает. А она про Ваню — ничего. Но однажды Ваня её всё-таки обнимает. Совершено неожиданно. Когда Саша возвращается в её недостроенное пристанище такой же разбитой, как в первый раз, говорит, что всё это было фальшивым, садится на пол и берётся руками за голову. Тогда её спиртным накачали и осадили. А сейчас… Ваня ходит-ходит кругами, а потом внезапно примащивается рядом, утыкается носом куда-то в волосы и гладит. — Поняла наконец-то, да? А я ждала… Саша удивляется мысленно тому, как спокойно принимает новое положение, расслабляется немного, кривит спину. Только ругает себя за то, что осознала это так поздно. — Слушай, я от Тиши ушла… Можешь мне скидку небольшую сделать? Женщина вздыхает, останавливает руку. Смотрит по-напускному строго. — Ну это не дело, Зорина. Придется свинью вернуть. Саша улыбается сквозь слезы и тихо-тихо отвечает: — Свинью я тоже у него оставила. И к черту Хрюшу этого. Не в нём счастье. Счастье в том, чтобы сидеть вот так и мять чужую одежду, а человек напротив не протестовал. Блондинка чувствует, как Ване сложно, что она к такому не привыкла. — Испытывать сочувствие к пациентам — отвратительно, чтоб ты знала. Ненавижу свою эмпатию. Зорина соглашается. Ужасно, наверное. — Знаешь, меня Тиша твой просил с ним человеком побыть часто… Посидеть рядом, пообнимать, а иногда чего похуже. И мне так противно было, искренне никогда не получалось. А отказать не могла, жалко. И деньги платил хорошие, зараза, благодарил со всей душой. Саша смотрит шокировано, но отчего-то быстро свыкается с этой мыслью, понимает, что ей, как актрисе, видно было с самого начала. Просто не слушала себя, принимала за юношескую наивность и желание видеть лучшее в окружающих. Ваня, на самом деле, не чёрствый человек, синдром спасателя у неё зашкаливает, поэтому к людям ей прикипать нельзя. А так умело делает вид, что ей всё равно. — Ну со мной не противно хоть? Ваня молчит, убирает одну руку для того, чтобы поправить выпавшие из-за ушей волосы, а потом всё-таки заканчивает: — А с тобой у меня сегодня первый день человечности. Знакомиться давай.