It was the best of times, the worst of crimes

      Дазай чиркнул спичкой и покрутил ею в руке, наблюдая, как ярко горит огонь на кончике. Его пальцы всё ещё измазаны в бензине, а пустая канистра валяется за спиной. Если чуть-чуть подождать, огонь непременно перекинется на кожу, опалит её, проникнет в самое нутро. Тогда он почувствует физическую боль, тогда она непременно заглушит воющую в душе тоску, но… Радикальные методы должны остаться в прошлом.       Осаму подул на огонь, и головка спички потухла вслед за его решимостью. Тогда он достал из коробки вторую и снова поджёг, сделав шаг вперёд к металлической бочке, в которую бережно и аккуратно сложил чёрное пальто, подаренное когда-то Мори. Дазай смотрел на маленькое пламя и представлял, как вместе с ним когда-то так же потухнет всё то мрачное и отвратительное, что бурлило в его венах, пока он корнями врастал в Портовую мафию и держался за то, что было дорого.       Осаму сжал хрупкую спичку так, что она едва не треснула, и швырнул её в бочку. Огонь вспыхнул мгновенно, поднимая к тёмному ночному небу Йокогамы едкий чёрный дым.       Один из его корней вырвали жёстко и бескомпромиссно, когда безжизненное тело Оды Сакуноске навсегда расслабилось в его руках, а полоска бинтов, зажатая в пальцах, окрасилась в багровый. В этот миг Осаму впервые осознал боль потери и позже задавался вопросом: как только Чуя смог это вынести?       «Ты ведь сам хотел поближе познакомиться со смертью, чтобы понять концепт жизни», — с нотками язвительности звучал в его голове голос Накахары. — «А теперь наблюдай, осознавай и чувствуй, мать твою».       Второй корень Дазай решил сжечь сам, питая глупую надежду, что цепкие, сжимающие его плечи в безупречно белоснежных перчатках пальцы Мори останутся в прошлом. Глядя на догорающую ткань пальто, он ухмыльнулся и покачал головой. Конечно же, это блажь. Но ведь он может позволить себе хотя бы на секунду представить, что этот глупый ритуал сработает, верно? Что, стоит ему пересечь границу ночи, как голос Огая в голове замолкнет раз и навсегда, отступит перед залитым солнцем будущим, спрячется в тени — там, где ему самое место. Всегда можно притвориться, так и будет. В конце концов, то, что Дазай умеет лучше всего, помимо игр на шахматном поле преступного мира и постоянных размышлений о смерти, — это притворство.       Третий… что ж, уничтожить третий будет не так-то и просто.       Чуя, Чуя, Чуя. Это имя было одновременно его благословением и проклятием.              Он будет в ярости, возможно, даже попытается убить Осаму, как только всё поймёт. Но будет слишком поздно. Ему придётся сильно постараться, чтобы не выдать своих истинных намерений раньше времени. Коротышку нельзя недооценивать, в конце концов, он научился читать Дазая почти так же хорошо, как и Дазай научился читать его. Почти.       Но не попрощаться с ним было бы истинным кощунством, к тому же, Осаму не мог устоять перед соблазном в последний раз втянуть носом дорожку концентрированных эмоций, яркости и самой жизни, чем и питался всё это время рядом с Чуей, как чёртов наркоман.       Он развернулся спиной к дымящей бочке, сложил руки в карманы брюк и поплёлся прочь из богом забытого переулка в ночь, точно зная, где искать Накахару.              Это будет одновременно и лучшим мгновением, и худшим преступлением, которое он когда-либо совершал.

***

      — Напиваться в одиночестве — первый признак алкоголизма, — раздался рядом насмешливый голос Дазая.       Чуя медленно проглотил остатки вина, что смаковал на языке, и повернулся к надоедливому ублюдку. Как, блядь, так получается, что он всегда находит его именно тогда, когда Накахара не хочет быть найденным? Это какая-то очередная скрытая способность Дазая или что?       — Отъебись, — лениво проговорил Чуя. — И вообще, кто бы говорил.       — Олд фэшен, пожалуйста, — бросил Осаму бармену. Тот молча кивнул и принялся готовить коктейль, вежливо делая вид, что его тут не существует. — Если я буду пить с тобой, Чуя, может, спасу от участи алкоголика?       — Кто сказал, что я буду пить с тобой?       Накахара поднял усталый взгляд на Дазая — сегодня тот выглядел как-то по-другому, но Чуя никак не мог уловить суть изменений. На нём не было привычного пальто, да и пиджак куда-то запропастился, а бинты, обычно скрывающие правый глаз, отсутствовали, ну и что? За столько лет вынужденного партнёрства он видел Осаму разным: и в бинтах, и без них, и, прости господи, даже голым: иногда приходилось наскоро зашивать резаные раны в самых разных местах и доставать пули из его проклятой туши. Нет, кроме этого было что-то ещё.       — Не будь таким грубым, — ответил Дазай и присел на соседний барный стул. — Иначе по порту непременно поползут слухи, что драгоценный исполнитель по ночам напивается в стельку в баре, а потом пристаёт на улицах к невинным дамам, пользуясь своим положением.              — Себя описал или что? — Накахара приподнял бровь и отвернулся к своему бокалу. — Так какой повод-то?       Чуя глотнул ещё вина и перевёл взгляд на мерцающую вывеску «Старый свет» за спиной бармена.       Дазай заявлялся сюда всего пару раз. Однажды, когда дотащил его на своей спине до бара в первую встречу с Верленом, после чего Накахара пережил один из самых страшных эпизодов в своей жизни: мёртвые тела друзей и всё ещё цепляющийся за жизнь Альбатрос, который взял с Чуи слово, что он спасёт Дока, до сих пор иногда являются ему во снах.       Во второй раз Дазай каким-то образом узнал, что он собирается утопить себя в алкоголе в ночь окончания конфликта драконьих голов. Тогда Чуе пришлось в очередной раз вплотную приблизиться к смерти и слушать всё то дерьмо, что нёс этот ублюдок, коллекционирующий души людей, как алмазы, пока за его спиной лежали безжизненные тела товарищей Накахары.       Именно за этим он продолжал посещать «Старый свет»: это была лишь извращённая попытка наказать себя. Напомнить. Мол, посмотри, даже сила и власть не способны застраховать тебя от гибели тех, кто дорог.       Ту ночь Чуя помнил смутно: он быстро перестал считать бокалы. Когда столы и стулья в баре взметнулись в воздух из-за взбесившейся от алкоголя способности, а стены начали дребезжать, всё внезапно закончилось так же быстро, как и началось, от холодного прикосновения чужих пальцев к шее.       Он помнил, как легко и приятно по телу распространялся холодок Исповеди, который Чуя бы никогда в жизни ни с чем не спутал — это неизменно приносило покой и облегчение, даже тогда, когда в ход не шла Порча. Возможно, это было чем-то вроде плацебо или Накахара действительно пёс Дазая, выдрессированный реагировать на его способность определённым образом, но факт остаётся фактом.       Чёрт, в таком состоянии он мог бы забыть собственное имя, но не блядское прикосновение его персональной исповеди.       Чуя неосознанно прильнул к чужой ладони, что, к своему стыду, он тоже помнил довольно ярко. Как и собственное бормотание на ухо Осаму, пока тот тащил его полубессознательное тело до квартиры, а потом сидел у его кровати, касаясь бьющейся точки пульса на запястье. Возможно, Чуе тогда приснился сон, а может, это было галлюцинацией пьяного сознания, отчаянно желающего получить крохи тепла от единственного человека, чьё сердце было холоднее грёбаной температуры космоса.       Дазай никогда не припоминал тот эпизод, а Накахара не спрашивал.       И вот он снова здесь, в «Старом свете».       — Праздную победу, — усмехнулся Осаму. На мгновение Чуе показалось, что ответ прозвучал как-то жалко. Он скосил взгляд на Дазая и прищурился. — Мимик побеждён, босс доволен, все в плюсе. Портовая мафия в очередной раз разгромила врага, разве это не стоит того, чтобы выпить?       Бармен поставил перед ним готовый коктейль. Осаму закинул в рот вишню и взял рокс, улыбнувшись. Он приподнял брови, ожидая, когда Чуя чокнется с ним своим бокалом.       — Слышал, много людей полегло, — проговорил Накахара, берясь за ножку бокала. — А ещё, что в той операции участвовал этот твой Ода Сакуноске.       — А, ерунда, — ответил Дазай. Легкую ненавязчивую музыку, звучавшую в глубине бара, нарушил лёгкий стук стекла о стекло. — Что могло пойти не так, если этой операцией руководил я? — Чуя уловил едва заметный блеск в чужих глазах, но тот исчез так быстро, что он решил, будто ему показалось. — Ну хватит уже о работе, завтра на собрании исполнителей узнаешь все детали. Уверен, босс не станет томить и поделится ещё одной замечательной новостью.       Накахара хмыкнул и сделал глоток вина, прогоняя странное ощущение недосказанности. С другой стороны, с Дазаем всегда так было — если он не врал наглейшим образом, то хотя бы недоговаривал. Только Чуе начинало казаться, что он хоть чуть-чуть приближается к тому, чтобы начать понимать напарника, как он ускользает от него, словно ёбаный призрак.       Но всё же на короткое мгновение между ними установилось удивительно спокойное и уютное молчание. Осаму, кажется, погрязнув в своих мыслях, цедил коктейль, играясь с кусочками льда в роксе, а Чуя, пытаясь понять, нахрена Дазай сюда пришёл, украдкой наблюдал за ним. Конечно, существовала вероятность, что этому мудаку просто стало скучно, и он вспомнил, что, кроме вечеров в «Люпине» с Сакуноске и Сакагучи — о да, слухи в Портовой мафии доходили даже до Накахары, которому было глубоко поебать на них, — у него есть и другой способ занять время. Почему-то эта мысль, что Чуя — всего лишь запасной вариант, отдавалась неприятным жжением в груди.       Когда-то всё было по-другому. Когда-то они оба были совсем молодыми мафиози и неосознанно держались друг за друга, потому как другого выбора и не было, или им обоим было проще так думать. Чуя всегда кривился при встрече с Осаму, на что в ответ получал тысячу язвительных комментариев, начиная выбором одежды и заканчивая мерзкими веснушками, расцветающими на чуином носу с наступлением тепла. Когда Дазай говорил, что уж лучше проведёт весь день, разыгрывая чаепитие вместе с Элис и её куклами, чем пойдёт на очередное задание с ним, Чуя взрывался невесть откуда взявшейся злостью и крыл напарника на чём свет стоит.       Но потом они вместе делали то, чего от них ждали, понимая друг друга без слов, передавая безмолвные сообщения одними взглядами и жестами. Это были короткие моменты единения, ради которых Чуя, если быть совсем честным, перетерпел бы ещё сотню таких перебранок, потому что…       — Чуя, — послышался слева голос Дазая.       Накахара резко вынырнул из своих мыслей, не без толики облегчения. Он опасался ступать на территорию этих размышлений, там было неизвестно, опасно, тревожно и затягивающе.       — М?       — Представь. Сегодня последний вечер, когда ты меня видишь. — Осаму сделал последний глоток и закинул в рот ломтик лимона. — Как бы ты хотел его провести?       — Если это твоя очередная суицидальная херня, предупреждаю: я не буду снова вытаскивать тебя из петли…       — Нет, послушай. — Дазай развернулся к нему на стуле и склонил голову вбок, обдумывая свои слова. — Вот представь: завтра меня правда не станет. Пуф, — он изобразил руками некое подобие взрыва, — и я исчезну.       — Ты головой обо что-то ёбнулся? — Чуя приподнял бровь и осушил бокал. Нужно повторить, иначе он не вынесет этот разговор. — Если ты завтра исчезнешь, я станцую нихон-буё прямо на столе Мори-доно, будь уверен.       Дазай мягко рассмеялся, подперев кулаком щёку.       — Любопытный выбор, но я не об этом. — Он внимательно посмотрел на Чую, от чего тот ощутил, как кончики ушей начинают по-идиотски гореть. Осаму редко так на него смотрел. Как будто от его ответа зависит ни много ни мало чужая жизнь или что похуже. Вот ещё одна особенность Дазая, которую Накахара так сильно ненавидел: иногда он одним взглядом мог заставить почувствовать себя самым важным и самым особенным в мире, а в следующий момент растоптать абсолютным безразличием. Вероятно, так себя и ощущали многочисленные дамы, брошенные Дазаем, когда становились для него бесполезным балластом. Блядь, не хватало ещё сравнивать себя с бывшими Осаму. Чуя сжал зубы. — Завтра будет завтра, а сейчас я ещё здесь. Ну же, Чуя. Представь, что это в последний раз. Чего бы ты хотел?       Накахара сглотнул и опустил взгляд в столешницу бара. Наверняка ему в голову взбрела очередная херня, потому что иногда Дазай задавал действительно странные вопросы и вёл абстрактные монологи в пустоту, пока Чуя за рулём пытался не обращать внимания на бубнёж рядом. Для него было нормой спросить какую-то чушь, вроде: «Если бы ты был коробкой, то контейнером для химикатов или грязной упаковкой из-под собы?» или что-то более осознанное, как, например: «Будь у нас обычная жизнь, какими людьми мы бы стали?».       Обычно Чуя не участвовал в этих рассуждениях, но иногда, когда они настраивались на одну волну, подкидывал какие-то мысли, и в такие моменты один открытый глаз Осаму загорался азартом и интересом, на его губах растягивалась широкая искренняя улыбка, а в салоне машины звучал хохот в унисон. Это было необычно, это волновало, это заставляло румянец на щеках Чуи становиться ярче, а грудную клетку — сжиматься в какой-то сладкой боли запечатляющегося момента.       А ещё когда-то они оба обожали зависать в аркадах и до хрипа орать друг на друга, пока у Чуи не появилась первая приставка, так что Дазаю в его квартире стало будто мёдом намазано. Это было так давно.       Накахара закусил губу, гася рвущуюся наружу улыбку и заглушая зарождающееся внутри предвкушение чего-то… чего-то.       — Я давно не нагибал тебя в приставку, придурок, — ответил он.       — Да никогда такого не было. Ты, похоже, перепил!       Чуя ударил кулаком по столу, нахмурившись.       — Это ты башку свою проверь, у нас равный счёт.       Осаму лукаво улыбнулся и скользнул ладонью в карман брюк, достав оттуда ключи от машины с уродливым брелоком в виде чихуахуа и пультом сигнализации.       — Проверим?       — Ты что, машиной обзавёлся?       Дазай посмотрел на него, будто он только что сказал, что на завтрак ест детей и котят.              — Нет, конечно, — ответил Осаму и склонился к Чуе, прошептав: — У бармена стянул.       — Ебанулся? — зашипел Накахара. — Собрался угнать тачку? И когда ты только, блядь, успел?       — Секрет фирмы, — ухмыльнулся он. — Можно нам, пожалуйста, Петрюс и Соберано с собой? — Осаму вежливо улыбнулся бармену и бросил на столик пачку купюр.       — Какой же идиот, — ответил Чуя, спрыгивая с высокого стула. — Уже с утра весь порт будет в курсе, что мы угнали машину несчастного работяги из бара. Позорище какое-то.       — Но ведь весело, да? — Дазай благодарно кивнул, забирая бутылки с вином и бренди из рук бармена, и поспешил вслед за Накахарой к выходу. — К тому же, я оставил ему кучу чаевых. Да брось, Чуя, это не самое ужасное, что мы делали! Помнишь, как я случайно обнулил тебя, когда ты вскарабкался на стену здания, чтобы проследить за сделкой по сбыту кристалла в Котобуки? Ты тогда свалился в чудесный садик бедной старушки и своей тушей испортил всю рассаду…       — Заткнись! — Чуя ткнул пальцем в плечо Осаму, на что тот ойкнул.       Ночная улица встретила их прохладой и тишиной, редкие прохожие в свете фонарей казались безликими тенями, а по венам Чуи растекалось давно забытое чувство удовлетворения и адреналина. Дазай, прижав позвякивающие бутылки к груди так, словно это было самое драгоценное сокровище, что-то сокрушённо бормотал и пытался разобраться в кнопках на пульте брелока. Чуя смотрел на его спину и по-глупому улыбался, пользуясь тем, что Осаму очень занят и не видит то, каким довольным, должно быть, выглядит его напарник.       — О! — победно воскликнул Дазай. Он щёлкнул кнопкой, и на другой стороне улицы звякнула машина. — Пошли-ка.       Накахара подошёл ближе и скептическим взглядом окинул старую Тойоту Бельту с вишнёвым кузовом и разъёбанным серым задом с авторазбора.       — Не мог кого побогаче обокрасть? — спросил он.       — А, по-моему, в ней есть какой-то шарм, — ответил Осаму, пихая ключи Чуе. — Давай, бегом за руль, пока хозяин не хватился.       Чуя закатил глаза и перехватил ключи, обходя машину, но Дазай оказался нетерпеливее, так что потянул ручку пассажирской двери. В ответ на это автомобиль завыл сигнализацией на всю улицу.       — Ты что, не выключил сигналку? — заорал Накахара, перекрикивая шум.       — Я нажал какие-то кнопки, этого недостаточно? — с искренним детским разочарованием простонал Осаму.       — Блядь, да ради всего святого!       В окнах домов тут же начали загораться огни, кто-то даже высунулся наружу, чтобы проверить, какого чёрта происходит. Дазай невинно помахал кому-то бутылкой Соберано и обернулся на стоящего у входа в «Старый свет» бармена с охуевшим лицом как раз в тот момент, когда Чуя отключил эту долбанную сирену и сел на водительское сидение.       Осаму плюхнулся на соседнее следом за ним и бережно пристроил бутылки между ног, размахивая руками.       — Быстрее, Чуя, сегодня у меня нет настроения на погоню от полиции!       — Если бы ты… — Накахара вставил ключ и завёл мотор. — Господи, ну что за идиотизм!       Машина с визгом тронулась с места как раз в тот момент, когда несчастный бармен начал стучать кулаками в закрытое окно Дазая. Тот нагло опустил стекло и по-ребячески высунул язык в ответ на доносящиеся издалека отборные ругательства. Очевидно, в ближайшее время вход в «Старый свет» для Чуи будет заказан. Может, и к лучшему.       Он прибавил газу и выехал на широкую дорогу, откинувшись на сидение. Стоило признать, что это было… забавно. Конечно, у него не будет никаких проблем, даже если полицейские найдут эту угнанную тачку у Чуи под подушкой, скорее, вежливо откланяются и сообщат владельцу, что его крошка безвозвратно утеряна. Половина полицейских участков Йокогамы финансируется из счетов Портовой мафии, а Мори-доно каждую неделю завтракает с начальником Центрального управления, но он всё равно вернёт машину владельцу утром, когда кончится это безумие.       Сегодня он поддастся на провокации Дазая, даже если после этого придётся выслушать лекцию босса под названием: «Поведение хороших исполнителей, которые не светят, блядь, направо и налево».

Taylor Swift — Getaway Car

      Осаму потянулся к магнитоле и попытался включить радио, беспорядочно щёлкая всеми попадающимися кнопками. Чуя фыркнул и шлёпнул по его рукам, тут же найдя нужную.       — У тебя что, проблемы с мелкой моторикой?       В салоне зазвучала лёгкая ненавязчивая попсовая песня. Дазай надул губы и отвернулся к окну.       — У тебя проблемы с терпением, Чуя.       — По-моему как раз наоборот, раз я уже три года терплю твоё ёбаное присутствие в моей жизни.       — К утру меня не станет, помнишь? Пуф! — Осаму щёлкнул пальцами прямо рядом с лицом Чуи. — Не стыдно тебе такое говорить?       — Ага, если бы. — Накахара зубами подцепил сигарету из пачки и пошарил по карманам в поисках зажигалки. — От тебя вот так, — он щёлкнул пальцами, повторив жест, — хуй избавишься.       Наконец, подкурив сигарету, Чуя глубоко затянулся и щелкнул кнопками в двери, опуская оба окна, чтобы впустить в салон прохладный осенний ветер. Он скосил взгляд на Дазая и заметил на его губах печальную улыбку, абсолютно не подходящую тону ночи и выбивающуюся из их общего, как ему казалось, настроения.       — Дазай.       — М-м-м?       — Ты странно себя ведёшь, — проговорил Чуя, стряхивая пепел в окно.       — Ты всегда странно себя ведёшь. Я же не спрашиваю, почему ты носишь ошейник, а потом вдруг бесишься, когда зову тебя к ноге.              — Это, блядь, не…       — Да-да, проходили! — перебил его Осаму, небрежно взмахивая ладонью. — Я уже понял, что у Чуи ещё и проблемы с самоидентификацией, можно не продолжать.       Накахара фыркнул и прибавил звук на магнитоле, чтобы заглушить надоедливый пиздёж Дазая. Он облокотился о дверь машины, выкинул окурок, а затем свесил правую руку из окна, ловя ладонью потоки ветра.       Дороги были практически пусты, не считая редко попадающихся машин, лениво ползущих по своим полосам. Чуя с удовольствием обгонял их и, изредка отвлекаясь от трассы, бросал взгляды на мелькающие в ночи огни Минато-Мирай. Гигантское колесо обозрения, переливающееся всеми цветами радуги, ярким пятном выделялось на фоне роскошных стройных высоток. Когда-то, прозябая в трущобах Сурибачи, Чуя в тайне мечтал хоть одним глазком взглянуть на то, как здесь живут люди. И посмотрите: теперь он стал тем, кто может позволить себе при желании выкупить это колесо обозрения.       Однако деньги и возможности уже давно не приносили удовлетворения. Воспоминания, дорогие моменты и люди — вот, что теперь имело значение.       Чуя услышал, как звякнуло стекло, и скосил взгляд влево: Дазай, по всей видимости, решил не медлить, и отхлебнул бренди прямо из горла бутылки. Он начал расслабленно стекать по креслу и прикрыл глаза. Накахара медленно — так, чтобы не спугнуть момент, — выдохнул, когда губы Осаму растянулись в настоящей блаженной улыбке. За всё то огромное количество времени, что они делили на двоих, Чуя успел неплохо изучить оттенки всех видов его улыбок: фальшивые он видел чаще всего, опасные и безумные — чуть реже, и в такие мгновения обычно зеркалил их своими собственными. Но искренние? Их можно было пересчитать по пальцам одной руки.       И если присмотреться, если вглядеться в него глубже, острее, можно было заметить кое-что новое: непривычное для Чуи выражение на знакомом лице — проблеск свободы. Вот из-за чего Дазай сегодня казался таким странным.       Чуя нахмурился, когда по его спине пробежали ледяные мурашки. В этом было что-то неестественное, где-то на краю сознания словно загорелась красная табличка, оповещающая о приближении поезда. Только вот откуда он появится? Кусочка пазла не хватало, чтобы картинка сложилась.       — Ты пялишься, — пробормотал Дазай. Его улыбка стала шире, приобрела совсем другой оттенок, и наваждение тут же испарилось. — Нравится вид?       Он открыл глаза, оттянул узел галстука на шее и глотнул ещё бренди. Кадык, перевязанный бинтами, дёрнулся. Чуя почувствовал, как кровь прилила к щекам, и поспешил вернуть взгляд к дороге.       — Нравится представлять, как мой кулак сталкивается с твоей рожей.       — Всегда знал, что у тебя странные представления о флирте и прелюдии. — Осаму опустил бренчащие бутылки под ноги и неуклюже привалился к подлокотнику. Его глаза расширились в притворном ужасе. — Чуя, ты ведь не бьёшь женщин, с которыми спишь? Ну, или мужчин…       — Что? — Накахара едва не задохнулся от возмущения. — Ты ёбнулся? И вообще, моя сексуальная жизнь — это не твоё, блядь, дело.       Резкая смена темы ещё больше стала вгонять Чую в краску, так что он закусил губу, мысленно уговаривая кровь в организме перестать играть против своего хозяина.       — Всё, что касается тебя, — это моё дело. А я ответственный хозяин своего пёсика, — деловито ответил Осаму, подняв палец вверх. — Давай сыграем в угадайку, мне скучно. Итак, кинк на ошейники — определённо.       — Закройся.       — Пощёчины? Нет, слишком слабо…       — Господи, — прошипел Накахара.       — Думаю, садизм точно да. Благослови господь твоих партнёров. — Осаму загнул сразу два пальца на руке и задумался. — Асфиксия?.. Нет, это по моей части.       — По твоей части может быть только секс с летальным исходом, — процедил Чуя.       — О, ты тоже решил сыграть! Как мило. — Осаму легонько ткнул его в плечо. — Звучит и правда заманчиво, жаль, что это может быть только одноразовой акцией. Так… — он постучал пальцами по подбородку, — наручники?       — Ещё слово и я засуну кляп тебе в рот.       — Божечки, как волнительно! — в голосе Дазая сквозил неподдельный восторг, он загнул ещё один палец. Чуя не смог удержаться от смешка, что, конечно же, не осталось незамеченным. — Вижу, ты втянулся.       Накахара продемонстрировал свою ладонь и медленно согнул большой палец.       — Кинк на унижение — твоя тема.       — Туше. БДСМ? — Дазай приподнял брови, на что Чуя лишь фыркнул. — Засчитываю. — Он согнул ещё один палец. — Секс в публичном месте?       — Мимо.       — А по мне звучит любопытно.       Чуя перевёл удивлённый взгляд на Дазая и покачал головой, но всё же засчитал балл. Эта идиотская игра к его удивлению становилась интереснее.       — Эксгибиционизм? — спросил Чуя.       — Меня, конечно, волнует секс в публичном месте, но не настолько. — Осаму поднял голову к потолку, а затем резко опустил и щёлкнул пальцами. — Дэдди кинк.       — Блядь, да с чего ты взял?       Чуя нахмурил брови. Господи, это-то откуда взялось?       — Я так чувствую.       — Хуёво чувствуешь. — Чуя постучал пальцами по рулю, а затем неуверенно проговорил: — Футфетиш?       Они посмотрели друг на друга с отвращением и одновременно выпалили:       — Точно нет.       — Фу.       Наступила короткая пауза, а затем, когда Дазай начал тихонько посмеиваться, Чуя последовал его примеру. Это снова ощущалось легко и естественно. Практически как тогда, когда они на целые сутки сбежали из-под надзора Хироцу посреди миссии и до боли в животах хохотали, наблюдая за тем, как Рюро седеет на глазах, раздавая по рации приказы отыскать похищенный Двойной чёрный.       Чуя тогда и сам не мог объяснить ни себе, ни боссу, какого чёрта поддался уговорам Дазая, и какого чёрта продолжал идти у него на поводу, прямо как сейчас. Наверное, просто потому что… ну, это Дазай.       Каким-то образом он всегда чувствовал Чую, как никто другой до него и после него не сможет. Мысль о том, что когда-то неизбежно наступит это после, внушала необъяснимый страх и заставляла грудную клетку сжиматься в спазмах.       — Притормози у комбини, — голос Дазая отвлёк от размышлений. — И не глуши машину.              Чуя резко перестроился на соседнюю полосу и остановил автомобиль на обочине рядом с 7-Eleven. Осаму вышел из машины и скрылся за дверями магазина.       Пока он пропадал внутри, Накахара успел выкурить пару сигарет, из любопытства проинспектировал бардачок угнанной машины на предмет интересных вещиц, но разочаровался, найдя там только какие-то документы и — внезапно — цветастую визитку гей-клуба.       Когда он уже начал скучать, наконец, появился Дазай. Тот бежал прямиком к машине с кучей снеков в руках, а следом за ним неслись два охранника, что-то кричащих в свои рации. Блядь. Ну конечно.       Этого следовало ожидать после просьбы не глушить автомобиль.       Чуя вцепился в руль и приготовился давить на газ. Стоило пассажирской двери хлопнуть, как машина сорвалась с места, оставляя выбежавших на проезжую часть охранников далеко позади.       В щёку тут же прилетела пачка начос, которую Чуя способностью со всей силы отшвырнул в запыхавшегося Дазая. Тот принялся притворно охать, потирая плечо.       — У тебя сегодня шило в заднице застряло?       — Я оставил все наличные бармену.       — Придурок.       — Смотри, тут есть жареные кальмары! — Осаму потряс пачкой в воздухе. — Ещё я взял орешки с васаби.       — Тебе что, десять лет? — фыркнул Чуя.       — Нужно подкрепиться как следует, чтобы сегодня разгромить Чую в приставку, — пробормотал он себе под нос, перебирая пачки со снеками. — Жареные кальмары придадут мне сил.       — Мечтай, — усмехнулся Накахара. — Будешь подбирать свою разгромленную самооценку с пола.       — Тебе к полу поближе…       — Захлопнись уже, блядь.       Остаток пути до квартиры Чуи они провели в мирном молчании, что нарушали только шорохи кучи упаковок на коленях Дазая и щёлкающий звук откидной крышки зажигалки.       Да, это ощущалось в точности как тот самый безрассудный побег несколько лет назад, только вот от чего именно — Чуя никак не мог понять.       Накахара ожидал, что присутствие Осаму в его пентхаусе будет ощущаться неестественно и чужеродно, но нет, как будто ему тут и место. Стоило пересечь порог квартиры, как он принялся хозяйничать на чужой кухне, побрякивая какими-то тарелками, будто точно знал где и что лежит, будто всегда тут и находился.       Чуя утомлённо завалился на диван перед плазмой, скинул плащ, перчатки и шляпу, прикрыв глаза. Он не хотел думать об этой ночи больше, чем следовало, так что потёр лицо ладонями, отгоняя мысли. Проследил взглядом за Дазаем, деловито расставляющим по журнальному столику миски с вредностями и открытые бутылки с алкоголем.       Пока Осаму ползал по полу перед стеллажом с приставкой и играми, Чуя налил вина в бокал и сделал большой глоток. Эту приставку он перевёз из своей старой квартиры, куда Дазай раньше и правда часто наведывался: обычно, чтобы опустошить чужой холодильник, и даже смена замков не помогала от этих вражеских набегов. Но чаще всего, чтобы скоротать вечерок за играми. Чуя думал, что всё это было в далёком прошлом, и вот они снова здесь.       — Вот она! — Осаму торжественно поднял диск, зажатый в руке, вверх. — Я думал, ты её выкинул.       — Metal Slug? Серьёзно, блядь? — простонал Накахара.       Дазай плюхнулся рядом на диван и протянул ему контроллер.       — Что может быть лучше, чем стрелять слизняками? Я буду представлять, что они — это ты.       — Пиздец тебе, — прошипел Чуя. — Выбирай грёбаного бойца и погнали.       Они провели три раунда в ничью, в перерывах между торопливо запихивая в рот снеки и запивая алкоголем прямо из горла бутылок. Дазай следил за полем битвы на экране и только то, как он крепко сжимал контроллер и хмурился, выдавало его напряжение. Накахара же постоянно отвлекался, посматривая на напарника, который в пылу игры, с закатанными рукавами рубашки, алыми скулами, взъерошенными волосами и хмельным блеском в глазах выглядел живее, чем когда-либо до.       Красивый.       Эта мысль застала врасплох настолько, что Чуя чуть не выронил свой контроллер под ноги. Пиздец, что?       В этот момент ему в лицо внезапно прилетел орешек с васаби.       — Чуя, ты убит.       — Да пошёл ты, — заторможенно ответил он, всё ещё ошеломлённый озарением. Накахара потёр щёку, смахивая крошки ядрёной посыпки. — И хватит, блядь, мусорить в моей квартире.       Он отпил вина из бутылки и запустил раунд заново. Весь выпитый ранее алкоголь резко ударил в голову, но Чуя стойко продолжал сражаться как с опьянением, так и с Дазаем в игре.       — Ты пьян, — тихо сказал Осаму.       — А ты мудак.       Дазай усмехнулся.       — Раз уж мы тут озвучиваем очевидные вещи друг про друга… Я знал, что ты скучал по этому.       — Что? — резко переспросил Накахара.       В этот момент Дазая подстрелили, и он с притворно-разочарованным вздохом отложил контроллер на журнальный столик.       — Я проиграл, — сказал он, вскидывая руки в воздух.       — Нет, что ты имел в виду до этого?       Настроение для игр совсем исчезло, в голове и перед глазами всё плыло уже настолько, что Чуе нужен был перерыв. Он потянулся за бутылкой Петрюса и забрался на диван с ногами, повернувшись лицом к Осаму. За панорамным окном уже начинало светать, ночь отступала.       Дазай отзеркалил его позу и пристроил на коленях свой Соберано, покручивая бутылку за горлышко.       — Я сказал, что ты скучал по этому.              — По чему этому?       — По нам.       Накахара фыркнул и сделал глоток. Ладони стали влажными, а сердце по ощущениям подскочило куда-то к горлу или вовсе выскочило из тела — чёрт его знает.       Так бесило, что Дазая не берёт алкоголь. Как, похоже, не берёт и сам Чуя.              — Нихуя подобного.       — Чуя, Чуя…       Осаму улыбнулся как-то загадочно — так, будто он знал всё на свете. Чуя ненавидел этот оттенок его улыбки, потому что он всегда заставлял чувствовать себя глупо. Будто бы он что-то не улавливает, не видит, не знает. Это, блядь, раздражало.       — И ты устроил всё это представление, чтобы проверить теорию?       — Можно сказать и так.       Дазай пожал плечами.       Невыносимый. Ненавистный. Ублюдочный.              Накахара поморщился и залпом осушил остатки вина из бутылки.       Чуя впитывал эту ночь в свою память без остановки: у него всё ещё ныли скулы от смеха, он всё ещё чувствовал фантомную благодарность, от которой распирало лёгкие, он всё ещё… счастлив. Да, блядь, он был счастлив, несмотря на то, что стал жертвой очередного ебанутого эксперимента.       Тем не менее крохотная часть него в тайне надеялась, что это станет началом чего-то нового в их ненормальных с Дазаем отношениях. И эта часть болит. Наверное, рядом с ним всегда будет вот так — болеть.       Чуя давно смирился.       Он чувствовал, как веки под тяжестью утомления, пережитых эмоций и алкоголя, начинали тяжелеть. Накахара положил голову на спинку дивана, силой воли заставляя себя не закрывать глаза.       — Ты худший из всех, кого я встречал, — пробормотал он.       — Завтра я исчезну, помнишь? — послышался где-то рядом мягкий голос Осаму. — А теперь засыпай.              Чуя с треском проигрывал сражение с подступающим сном. Он прикрыл веки и потихоньку начал проваливаться в темноту, всё равно продолжая цепляться остатками сознания за внешние звуки. На плечи легло что-то тёплое, стало уютно и приятно.       — Врёшь, — сонно засопел Чуя. — Никуда ты не исчезнешь…              — Спокойной ночи, дорогой Чуя.       Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно сдаться и отключиться, — это нежное прикосновение к щеке и невесомое дыхание на коже. А может, и это тоже был уже сон.

***

      Дазай никогда не понимал концепт сожалений. Какой смысл жалеть о том, что ты сделал или не сделал, если всё равно ничего не сможешь изменить? Просто адаптируйся и маневрируй.       Так он думал, пока не покинул особняк, в котором Андре Жид застрелил его друга. Так он считал, пока не пришло время попрощаться с Чуей.        Ничего простого в этом нет.       Терять то, что ты не хочешь терять, всегда больно.       Медленно занимающийся рассвет постепенно разгонял тени, утренний свежий воздух бил в открытое окно автомобиля, трепал волосы и широко расстёгнутый ворот рубашки. Осаму достал из кармана брюк телефон и провёл пальцем по поцарапанному экрану. Уголок его губ приподнялся в грустной ухмылке.       Он швырнул мобильник в открытое окно и прибавил газу, заставляя машину быстрее нестись по пустой дороге, хотя сам пока понятия не имел, куда он, собственно, едет.       Его взгляд наткнулся на забытую Чуей зажигалку на приборной панели. Можно было бы оставить её тут или вообще выкинуть в окно вслед за телефоном. Или лучше уничтожить эту вещицу вместе с машиной Накахары, которую Осаму собирался взорвать в качестве последнего напоминания о том, что когда-то был в его жизни.       Но зачем-то Дазай положил её в карман к коробку спичек из «Люпина» и коснулся кончиками пальцев собственных губ, на которых всё ещё ощущалось фантомное тепло чужой кожи.       И когда он успел стать таким? Сантименты ему не к лицу. Должно быть, и тут Чуя постарался: невозможно было оставаться безразличным ко всему, когда рука об руку с тобой шагает тот, чьё нутро буквально пылает страстью, яркостью и неудержимой волей к жизни.       Одасаку сказал, что ничто в этом мире не сможет заполнить пустоту одиночества в нём. Но каждая встреча с Чуей — это попытка обмануть судьбу и хотя бы кончиками пальцев коснуться того, что ему не принадлежит.       И ради того, чтобы в последний раз урвать себе кусочек этой жизни, Дазай был готов манипулировать, лгать и притворяться. Он лишь надеялся, что когда-нибудь Чуя сможет простить его за это преступление.       Луч утреннего солнца скользнул в открытое окно, и Осаму прищурился, мягко улыбнувшись.       — Прощай, — прошептал он.