Если «это» игнорировать

      На поклоне энергия ударяет в голову, и зрительный зал перед глазами расплывается и качается. В спину подгоняют аплодисменты, пружинят шаг и вырастают внутри настоящим энергетическим штормом. Шторм набирает силу, поднимается над сценой, над землёй, над всей дурацкой планетой, заставляя кончики арсовых пальцев подрагивать. И, стоит софитам остаться позади, шторм врезается в невидимую стену и рикошетит прямо в Арсения, чуть не сбивая его с ног. Но он только шумно выдыхает и стискивает запястье Шаста, чтобы увлечь его в глубину закулисья.       Арсений тащит Антона за собой по коридорам. Тащит, не обращая внимания на смешливый серёжин взгляд и раздражающе-понимающий димин. Тащит, игнорируя упавшие декорации, которые он задел то ли бедром, то ли плечом, то ли зацепил своим заряженным взглядом. И тащит, сильно вжимаясь пальцами в шастово запястье, — на том точно останутся синяки.       Арсений присмотрел подходящую подсобку заранее, но в этом Антону он никогда не признается. А если тот вдруг спросит… Впрочем, тот никогда ничего не спрашивает, с чего бы ему начинать сегодня.       Антон вваливается в тесную комнату спиной. Задевает один из стеллажей, и с него вниз летят жестяные банки, элементы костюмов и другая неведомая хрень, которая сейчас не имеет никакого значения. Потому что имеет значение только лампочка, которая маятником качается из стороны в сторону, отсекая всё лишнее и оставляя только искры в шастовых глазах. В этих искрах отзвуки того шторма, который догнал Арсения на сцене. Догнал, настиг, накрыл, заставив вцепиться в шастову руку и утащить его туда, где этот шторм можно выпустить на свободу. Пусть с соблюдением некоторой техники безопасности, но всё же.       Пространство подсобки сужается до них двоих. Они — два сообщника, два преступника, два любовника. Два лихорадочно стучащих сердца и два одиночества, у которых есть от десяти до двадцати минут, пока остальные не начнут искать их по коридорам.       Арсений скользит губами по шастовой щеке-скуле-подбородку, а пальцами зарывается в его волосы. Пряди уже не такие бесяче короткие, и Арсений оттягивает их назад, чтобы добраться до шеи. Впивается губами, вбирает в себя кожу, и Антон откликается стоном. Засос успеет зажить до следующей съёмки, а если и нет, то форма губ — один в один ирина. Да и разве кто-то вздумает проверять, кроме Стаса?       Антон под его руками горячий. Арсений забирается ладонями под футболку, там пальцами очерчивает рёбра и соскальзывает на живот. Кожа мягкая, и Арсению нравится её касаться. Без всяких «но», «если», «после» и «а вдруг» — просто нравится. Нравится, как Антон пахнет. Нравится, как он выдыхает в его затылок. Нравится, как от его касаний плавится.       Арсений не церемонится, соскальзывая на ширинку. Сжимает ладонь на паху, и Шаст толкается ему навстречу. Расстегнуть застёжку подрагивающими пальцами сложно. На их кончиках такое электричество, что Арсений не удивится, если сгорит к ебеням, провозившись ещё пару секунд. Энергии нужен выход, и нырнуть под ремень шастовых штанов после концерта — необходимость. Их крайне тесный контакт, наэлектризованный воздух и лихорадочные касания — сиквел концерта, не требующий обсуждений, рефлексии или последствий. Они просто выпустят пар, а потом разойдутся по своим делам по разным концам Москвы.       Арсений опускается на колени: локтем ударяется о стеллаж, а щиколотки синхронно хрустят. На коленях снова останутся синяки. Арсений снова скажет Серёже, что это от фотосессии; снова скажет Диме, что просто прыгал по заброшкам; и снова скажет Стасу, что ёбнулся об стул. И снова поверит ему один только Стас, занятый шуткой про бурную ночь Антона с возлюбленной. Арсению от его шуток не то смешно, не то горько. Но сейчас это неважно, потому что он выцеловывает шастово бедро. Представляет, как рванёт вниз джинсы, прильнёт к паху губами и…       — Арс, погоди.       Арсений давится поцелуем, хотя секунду назад он собирался давиться чем-то совершенно другим. Но вместо члена Антон запихивает в него свой вопросительно-просящий тон, и ещё взгляд, который Арсений ещё даже не видел, но про который точно знает, что он есть.       — Ты серьёзно щас поговорить хочешь? — шипит раздражённо, уткнувшись лбом Шасту в бедро.       Арсений пытается проглотить ком в горле, мысленно Антона проклиная: «господи, ну так сложно что ли молчать как обычно». Теперь Антон, конечно, замолкает, но какая уже, нахрен, разница? Напряжение между ними из сексуального превращается в нервное, и Арсений поднимается, опять ударяясь локтем о стеллаж.       Из подсобки хочется не просто выйти, а вылететь. Вылететь пробкой из шампанского, и чтобы вокруг пузырьки энергии, которые Арсений израсходовать по-другому не смог. Арсений дышит рвано, раздражённо переминается с ноги на ногу, но почему-то никуда не уходит, не выбегает и не вылетает.       — Арс, — совсем уязвимым шёпотом.       Шаст прижимается к его плечу. Не трётся щекой, горячо и хрипло постанывая, а прижимается лбом, прикрыв глаза. Как, бывает, жмётся к арсовому плечу, устав после долгих съёмок, когда на слова сил уже нет. Как, бывает, прижимается, пофыркивая над дурацкой серёжиной шуткой. Или как коротко жмётся, когда сцена вдруг становится слишком большой, зал слишком шумным и только арсово плечо — спасительная константа.       Эти воспоминания и ассоциации — верный путь в пропасть. Такие воспоминания подходят для мимолётных влюблённостей и курортных романов, но они совершенно точно не годятся для коллег, которые трахаются, просто чтобы разрядиться. Но мысли ворочаются слишком медленно, и их отравляющую суть Арсений осознаёт слишком поздно. Осознаёт с опозданием водителя, вылетевшего на встречку. С опозданием животного, на лапе которого уже схлопнулся капкан. С опозданием известного артиста, испытывающему непозволительную глубину чувств к другому известному артисту.       Антон находит его губы своими. Касается самых кончиков и отпускает — будто на секунду в нём просыпается благоразумие. Но проблема в том, что в этот момент благоразумие засыпает в Арсении, и он вдруг прижимается ближе, не давая Шасту отстраниться.       Шторм внутри утихает, хороня под собой все эмоции и звуки. Всё арсово тело вдруг тянется к Антону так сильно, что почти с ним сливается, теряя собственную чувствительность. Их короткая двадцатиминутная встреча вдруг протягивается на непозволительную дальность, превращаясь в горькое «всегда». Превращается в чувство, которое ворочается внутри, пугая своей силой и глубиной. И, как только Арсений этого чувства касается, он отшатывается назад.       Спиной ударяется о стеллаж, смотрит на Антона ошалело и хватает ртом воздух. Мозг заходится в тревожном крике, приказывая разразиться гневной тирадой, а он… Он не может вспомнить ни одного цензурного слова. Сталкиваясь с виноватым антоновым взглядом, Арсений забывает и нецензурные слова, и Антон первым прерывает молчание.       — Я так больше не могу, Арс.       Внутри Арсения чистый яд — разливается по венам, вырабатывается с лимфой, спермой и слюной. Арсений стискивает зубы, чтобы этим ядом в Антона не харкнуть. Долгие годы всё Антона устраивало: стабильный трах после концерта, стабильные понимающие взгляды ребят, стабильные сальные шутки Стаса про ирины засосы. А сейчас он вдруг останавливается и с нихуя заявляет, что конец стабильности. Так какого чёрта ему надо?       — Что ты хочешь? — не вопрос, а рычание.       Но Антон на это рычание не ведётся. Не пугается его, не вылетает из подсобки, даже глаза не отводит. Только делает шаг навстречу, пытаясь Арса взять за руку, но тот предупреждающе качает головой — «не вздумай». Шаст тогда коротко поджимает губы, но в его глазах прежняя решимость.       — Тебя, — а потом стреляет «контрольным», не оставляя шансов на иную трактовку. — Хочу не перепихон в подсобке, а просто тебя… целиком.       Такая честность бьёт под дых. У Арсения из лёгких весь воздух выкачивают, заставляя его дышать чистым страхом. Хочется обыскать помещение на предмет камер, хочется выглянуть за дверь и крикнуть в длинный коридор: «вам это послышалось!», но вместо этого он может только ошалело на Шаста глазеть.       — Ты серьёзно?       — Да.       Антон отвечает с такой скоростью, что у Арсения сомнений не остаётся, — Шаст тронулся головой. Им всем давно стоило выкроить хотя бы двухнедельный отдых в забитом графике, но никто так этого и не сделал. И теперь с последствиями он лицом к лицу сталкивается в тесной подсобке после концерта. Антон предлагает ему то, что в его картину мира вписывается примерно так же, как свободные выборы, открытые границы и единороги с блестящей гривой. Хотя в единорогов Арсений, может, ещё готов поверить, но остальное…       Он прячет от Антона взгляд. Внутри страх, возмущение и злость смешиваются взрывоопасным коктейлем. А в качестве изюминки — яд, про него ни на секунду нельзя забывать. Яд, который рискует разрушить всю арсову жизнь, стоит тому дать верх над сердцем.       Арсений вслепую нащупывает дверную ручку. Он изо всех сил старается держать язык за зубами, чтобы не выпалить какую-то глупость. Но она всё равно вырывается лживым: «потом договорим», а он вырывается из подсобки.       Коридор кружится перед глазами и кидает Арсения головой о стены, о потолок, о пол. Губы горят от шастовых касаний, а из груди рвётся что-то ядовитое и смертоносное. Арсений пытается это «что-то» внутри удержать, но оно всё равно прорывается наружу дрожащими пальцами и трещинами на черепе. Он даже останавливается на выходе, касаясь пальцами затылка, но тот — целый, в отличие от его сердца. Арсений тянется за сигаретой и вдруг в сумерках замечает своё спасение. Его спасение лавирует между машин на парковке.       — Серёж!       Матвиенко кивает ему, и Арсений спешит убраться от выхода из ДК. Если Антон решит искать его, то выход из здания — самое очевидное место для поиска. Его пронзает первая тревожная мысль: «и что с нами будет завтра?». Но эту мысль дротиками, стрелами выбивает другая: «тебя це-ли-ком».       В машине Арсений пытается разжечь сигарету, но пальцы предательски дрожат, и та чуть не вываливается на дорогую обивку салона. Ладони Серёжи ложатся на его собственные, придерживая. Тогда он, наконец, зажигает сигарету, и та вспыхивает, на мгновение освещая салон. Арсений делает первую затяжку, и дым царапает лёгкие, выскабливая из них запах Антона.       Тепло серёжиных рук пропадает, и он вздыхает протяжно и громко, — значит, сейчас спизданёт какую-то глупость. И Серёжа, конечно, тут же выдыхает её в дымный салон.       — Прекращай уже это всё, а?       Арсений отворачивается к окну, всматриваясь в вечер. Здание ДК вырезано на чернеющем небе белыми огнями. На фасаде — баннер с их лицами. Антон улыбается ему широко и искусственно. Понятное дело — сотворил хуету и радуется.       — Я не могу всё это прекратить, потому что ничего не происходит.       Потому что они просто выплёскивали остатки энергии в подсобках, туалетах и номерах отелей. Потому что ничего между ними никогда не было, кроме желания разрядки. У кого-то видеоигры, алкоголь или наркотики, а у них с Антоном секс. И не Матвиенко его за это осуждать.       — Арс, — Серёжа коротко касается его плеча, заставляя обернуться и посмотреть в глаза, — ты трясёшься, как хуев наркоман. Ты, правда, думаешь, я такой идиот?       Арсений качает головой, дым вторит его движениям. Точно так же он, бывает, качает головой, когда Антон объясняет правила «кукол». Когда Шаст зарывается пальцами в волосы, желудок сжимается в страхе: «Они сейчас догадаются, что я чувствую. Они уже догадались». А потом Антон говорит ему «отомри» и всё продолжается по-прежнему. Всё продолжается стабильно и так, как надо. Вернее, продолжалось до сегодня.       — Докинешь до дома? — игнорирует он серёжин вопрос.       — А может, лучше вернёшься обратно и разберётесь уже с Антоном? — возражает Матвиенко, заставляя арсов взгляд похолодеть.       — А может, я сам решу, что мне делать?       — Может, но очень маловероятно, — фыркает Серёжа. — Я не собираюсь завтра весь день на ваши хмурые ебальники смотреть.       — Издеваетесь вы все, что ли? — ворчит Арсений, тщетно пытаясь унять рвущуюся злость.       — Это ты издеваешься. Прекрати уже изводить и себя, и Шаста. И признай, что…       Дальше Арсений не слушает. Рывком открывает дверь и вываливается в душный вечер. Тлеющую сигарету кидает прямо на асфальт и сверху наступает, чтобы затушить. И сразу же ужасается: «господи, он же никогда не мусорит, это же вообще не про него». Но сигарета уже растоптана на асфальте, Серёжа уже влез, куда не просили, а сердце разорвано в клочья.       Слова, которые он не смог подобрать в разговоре с Шастом, сейчас вдруг обрушиваются на Арсения в стократном количестве. Хочется сказать, что нихуя Серёжа не понимает. Что, если ему незнаком термин «друзья с привилегиями», то тут дело только в его охуенно низком интеллекте. Что если ему что-то там где-то там показалось, то пусть засунет себе эти подозрения в жопу. И какого вообще хуя он думает об Антоне и о нём в каком-то контексте, кроме совместного контента. Хочется Серёжу отпугнуть. Отпугнуть так, чтобы он никогда не посмел на эту территорию лезть. Прогнать его любым самым подлым способом. Поэтому Арсений наклоняется к открытому окну и зло усмехается:       — Тебе так нравится фантазировать, как мы отсасываем друг другу, да?       Серёжа встречается с арсовым взглядом, и тот понимает — нихера он не купился. Матвиенко качает головой, глаза прячет и на грани слышимости выдыхает:       — Да если бы между вами были только отсосы, ты бы так от него не бегал.       Предложение бьёт в солнечное сплетение, разливаясь по венам ледяным и пугающим. Если Серёжа знает, то и Дима тоже. Если Дима знает, то Стас, конечно, нет. Но вдруг кто-то ещё из офиса? А если из офиса, то там один шаг до всего мира.       — Доброй ночи и иди нахуй, — шипит Арсений, захлопывая дверь.       Сердце колотится как бешеное. На один его шаг приходится примерно три удара. Кровь шумит в висках, ударяет в сердечные стенки, заставляя его перейти почти на бег. Серёжа что-то кричит ему вслед, но Арсений не останавливается. ~~~       На следующий день Арсений идёт по офисному коридору не поднимая глаз. Он повторяет себе, что они с Антоном не в дурацком ромкоме, и что тот не начнёт выяснять отношения у всех на глазах. Даже теперь, когда Шаст нарушил неписаное правило «не-заговаривай-о-том-что-между-нами», Арсений продолжает ему верить. Потому что, ну, пусть херовый из него получился друг с привилегиями, но партнёр-то он хороший. Всегда Арсения на сцене ловит, даже когда он очень старательно пытается упасть. И теперь, когда они оба балансируют на грани того, чтобы в пропасть свалиться, Антон точно не станет тем, кто их туда утянет.       Но ромком всё-таки случается. Потому что Арсений врезается в Шаста на самом входе в кабинет. Вминает в его грудь пластиковый стаканчик, и тот окрашивает шастову футболку в чайный цвет. Арсений тут же отскакивает назад, как ошпаренный, хотя горячо вообще-то должно быть Шасту.       — Всё норм, остыл уже, — успокаивает его Антон, и как будто совсем не про чай говорит.       Когда Шаст стягивает футболку и роется в ящиках в поисках новой, Арсений очень старается на него не смотреть. Но даже заряди ему Антон вчера лещом (в прямом смысле, противной такой рыбой), он бы не смог от этого взгляда удержаться. Поэтому максимальная степень его воздержания — короткие стреляющие взгляды «окно-Шаст-окно», как будто его охереть как волнует погода, а Антон, ну, просто случайно оказался рядом.       — Остальные-то где?       Шаст натягивает через голову чёрную футболку с бледным цветочным принтом. Арсений точно помнит, что обкончал её низ после одного из концертов. Но, слава богам, та постирана и пышет свежестью и невинностью.       — Стас суетится где-то, Дима в магаз свалил.       Про Серёжу Арсений и не спрашивает. Он-то понятно где — видит «ну самый последний сон, Стас, ща, уже почти выехал».       Антон валится на диван мешком костей. Ладонями опирается на арсовы колени, бёдрами трётся о бёдра, не испытывая никакой неловкости в попытках устроиться поудобнее. А когда устраивается — всё равно оказывается к Арсу вплотную — ткань к ткани, а ощущается как кожа к коже. Это так привычно, а всё равно каждый раз электрические разряды по всему телу, но Арсений даже думать не думает отодвинуться.       У Шаста в телефоне грузится игра: на экране эльфийка с лисьим хвостом. Подмигивает Антону, накручивая кончик хвоста на палец, игнорируя, что его бёдра прямо сейчас к чьим-то другим бёдрам прижимаются. «Вот и правильно, пусть подмигивает», — одобряет Арсений и в свой телефон утыкается. Там по привычке сразу открывает их чат в телеграме.       Последнее сообщение — меньше минуты назад. Под дурацкой стасовой аватаркой всего несколько слов, но не привычные «Серёжа проспал» или «Серёжа опаздывает», ставшие уже частью рутины. Арсений читает сообщение, потом перечитывает. И только на третий раз он всё-таки признаёт тот факт, что написано там несуразное и абсолютно фантастическое: «Серёжа в реанимации».       Антон бьётся против пятерых противников, пыхтя и что-то бормоча. Арсений смотрит на кончики его волос — те прыгают вверх-вниз, вторя его движениями, будто поддерживают его азарт. На экране эльфы бьются против орков, демоны против ангелов и никаких шторок с оповещениями. Получается, Антон ещё не знает. И получается, Арсу положено ему сказать? Положено, конечно, они же коллеги, ещё и с некоторыми привилегиями.       — Ты чего?       Арсений даже не замечает, проиграл Антон или выиграл. А по лицу не прочитать: на том только любопытство, с которым Шаст прямо в арсовы глаза смотрит. Не получив ответа, Антон касается ладонью его колена, но сказать ничего не успевает. Арсения этим касанием ошпаривает. Он блокирует телефон и подскакивает с дивана.       Дверь открывает так резко, что чуть не заряжает себе в лоб. Сердце стучит в горле, голова кружится, но коридоры — верные соратники. Коридоры шепчут ему, куда пойти, чтобы остаться в одиночестве. Не в ту подсобку, где он отсасывал Шасту, не жалея коленей. Не на тот балкон, где ладонь Антона двигалась по его члену, и это было хорошо-горячо-крышесносно. И не в тот туалет, где Шаст прижимался грудью к его спине, входя в него медленно и нежно.       Дверь на лестничную клетку не поддаётся. Потные ладони соскальзывают с ручки. В груди разливается печально-очевидное: «у него же так никогда не было, это же шастова проблема». И эта констатация заставляет вцепиться в ручку изо всех сил и надавить сильнее, заставляя ту выпустить его в полумрак лестницы.       Арсений опирается на перила, рассматривая уходящую вниз спираль ступеней. Мысли скачут по ней нестройным рядом детей, которые ломанулись из класса после звонка — толкают друг друга, сбивают с ног, перепрыгивают пролёты, пытаясь привлечь арсово внимание.       Но его внимание крепко-накрепко приковано к сообщению в чате: «Серёжа в реанимации». Если в реанимации, то точно что-то серьёзное. Если что-то серьёзное, и он не мог сам связаться с ними, значит, это могло случится ещё вчера. Если ещё вчера, то что, если сразу после того, как Арсений послал его нахуй? В смысле, конечно, Серёжа не стал бы разбиваться на машине только из-за фразы, которая их общению вполне присуща. Но что, если это посылание нахуй станет последнем, что он Серёже сказал?       Телефон чуть не выскальзывает в полумрак лестничных пролётов. Арсений всматривается в его глубину, прикидывая, за сколько тот долетит вниз и насколько серьёзными будут повреждения. А если он сам зацепится потными ладонями за перилами, перелезет и шагнёт вперёд? Насколько громким будет звук? Насколько сильными повреждения? Насколько сильными переживания тех, кто сейчас в офисе, и в том числе…       Арсений сильно трясёт головой и косит глаза вниз, вцепившись в телефон обеими руками. В их чате уже больше полусотни новых сообщений. Шаст со Стасом похожи в своей манере разговорами заполнять всё пространство. Только Антон это делает в кадре, а Стас за кадром, и теперь, когда они встречаются онлайн, больше никому пространства не остаётся. Но Арсению это пространство и не нужно. Ему нужно, чтобы голова перестала кружиться, чтобы ладони перестали потеть и чтобы Серёжа написал в чат: «Ребят, это же розыгрыш. Вы реально повелись, что ли?».       Но Серёжа ничего не пишет. Вместо этого Антон выплёвывает шквал вопросов, и, только Стас успевает ответить на один, тут же появляется новый. На этот раз запал у Шеминова заканчивается быстрее шастового, потому что Антон продолжает что-то печатать, когда нелепая стасова аватарка резюмирует: «Серёжа попал вчера в аварию, состояние стабильно-тяжёлое, опасности для жизни нет. Это всё, что я знаю».       Арсению бы выдохнуть, отойти от перил и прижаться затылком к холодной стене. Но беспокойство не спадает, заставляя его всматриваться в полумрак лестничного пролёта и представлять, что это пропасть, в которой чуть не канул Серёжа. А вслед за ним вся его хвалёная выстроенная стабильность в жизни. Которая и так с самого вчерашнего вечера висела на чёртовом волоске — слабом таком, ломком и с секущимся кончиком.       Запоздало, неловко покашливая в тишине, не прерываемой оповещениями на телефоне, появляется мысль: «Шаст перестал писать, щас пойдёт тебя искать». Мысль вспрыгивает на перила, перебирается на кисти рук, а оттуда прокатывается ледяным зарядом до самых пяток. Вскидывает похлеще электрического тока, Арсения от перил отшвыривая. Он сбегает по лестнице, перепрыгивая ступеньки и не заботясь об уровне громкости. Спешит поскорее убраться, пока он не обнаружен таким: растерянным, разбитым и до самых подушечек пальцев уязвимым.       Когда Арсений открывает дверь на первый этаж, выше тоже хлопает дверь. Кто-то тоже выходит на лестничную площадку. И, хотя Арсений прекрасно знает кто, себе он в этом не сознаётся. Мало что ли в их офисе любителей подымить на лестнице? И его жалкий и позорный побег — не побег даже, а просто быстрый шаг, подстёгиваемый горечью случившегося с Серёней.       Дома Арсений выпивает таблетку успокоительного. Потом, подумав, выпивает ещё таблетку. А после этого достаёт из холодильника бутылку вина, которое он вообще-то в жизни не пьёт, потому что каждый раз представляет, что виноград для него давили вонючими ногами. Но в это раз дави его хоть вонючими ногами, хоть растирай членами, он готов закрыть на это глаза, если вино поможет тяжесть в груди унять.       Арсений варварски откупоривает бутылку. От пробки отковыривает неудобным штопором по кусочку, и, когда остаётся чуть меньше половины, просто проталкивает её внутрь. Вино на вкус всё такое же противное, а теперь ещё, с подачи его фантазии, не с привкусом ног, а с привкусом членов. Но, несмотря на всю специфику вкуса, алкоголь внутри разливается теплом. Укутывает боль в груди одеялом, не позволяя ей крошить сердце на части.       И только теперь Арсений замечает, какая тяжесть разливается в ногах. Он скидывает ботинки, не утруждая себя поиском тапочек. Ступни утопают в ковре, но ноги почему-то всё ещё настолько тяжёлые, будто на каждой железные кандалы. Они сковывают движения, и первый шаг выходит медленным и изнурительным. На втором Арсений спотыкается о собственные ноги и, чтобы избежать падения, цепляется за тумбочку. Хотя хотелось бы цепляться за что-то более мягкое и податливое.       Но единственная мягкость, которая Арсению доступна — ортопедический матрас. Кровать принимает его в свои объятия, и тревога отступает. В темноте век голова перестаёт звенеть, а лихорадочно копошащиеся мысли не могут прорваться сквозь алкоголь и успокоительные. И теперь Арсений может рассмотреть эти мысли отвлечённо и рационально.       Он волнуется за Серёжу. Волнуется за его состояние, за прогнозы и за реальность этих прогнозов. Арсений представляет Матвиенко недвижимым и полностью окутанным проводами, а вокруг целый консилиум из аппаратов, поддерживающих его жизнь. И, наверное, это профдеформация, но сначала Арсений придумывает добивку, что Серёжа — киборг-убийца, и только потом картинка проходится по сердце резью.       А ещё Арсений взволнован их будущим. Что будет с ними всеми, если Серёжа не сможет прийти в себя быстро? Срыв графиков съёмок — вообще не та тема, о которой стоит думать в первую очередь, но всё-таки. Когда по пизде идёт один день, Стас нервничает. Когда два дня, кусает себе ногти. Когда три дня, начинает нервно накручивать на пальцы волосы, периодически выдирая их. А если Серёжа не придёт в себя через неделю или месяц? Останутся ли вообще у Стаса нервы, целые ногти и хоть немного волос? Да и ладно со Стасом, найдут ли они все смелость, чтобы признаться: «да, как раньше уже не будет»? И кем тогда Арсений станет, когда они разбегутся? Актёром кино? Актёром театра? Таксистом, рассказывающим о том, что он вообще-то был тем самым импровизатором?       И среди всего этого вороха рациональных мыслей, которые Арсений может увидеть, рассмотреть и классифицировать, есть что-то… ещё. Это «ещё» такое всеобъемлющее и болезненное, что Арсений даже выцепить его из общего потока не может. Как будто это «ещё» каждую его мысль делает тяжелее и горячее. И только Арсений пытается это «ещё» выманить переговорами, оно его обжигает, угрожая спалить, если он ещё ближе подойдёт. И Арсений тогда замирает и остаётся стоять тихо-тихо, надеясь, что, если это «ещё» игнорировать, оно уйдёт.       Экран телефона вспыхивает новым оповещением. И Арсений может сколько угодно себя уговаривать, что не знает, о чём это болезненное и изматывающее внутри. Вот только, когда он видит на экране имя, его с головой захлёстывает этим чувством. Сердце бьётся в самую грудную клетку, в горле комок, а в глазах резь. Это яд так на него действует, яд пущенный по его венам антоновым: «тебя це-ли-ком».       Ты как?       «Всего лишь вопрос», — уговаривает себя Арсений. Будь он сам чуть повежливее, чуть тактичнее и чуть менее сучливым, сам бы написал то же самое Антону, несмотря на то, что между ними вчера случилось.       

Забей, норм

      Это «норм» ложится на его грудь камнем, ещё сильнее придавливая к кровати. Придавливает своей искусственностью, лживостью и нескрываемым подтекстом, в котором так и читается: «отвали». Антон ему не поверит. Антон чувствует на сцене арсово падение за мгновенье до того, как оно случится. Так с чего бы ему пропустить его падение в бездонный колодец, наполненный ложью, прямо сейчас?       Антон печатает и прекращает, потом опять печатает и снова прекращает. Антон своими пальцами не по дисплею экрана стучит в другом конце Москвы, а внутри Арсения струны то натягивает, то отпускает. И от каждой натянутой струны Арсений ждёт обжигающего удара, который на его коже отпечатает: «нам надо поговорить». Но Шаст, наконец, отправляет сообщение, и удар на Арсения так и не обрушивается.       Съёмки рекламные на завтра перенесли       Облегчение от того, что Антон не стал копать глубже сменяется новым беспокойством. Арсений даже не вспомнил о сегодняшних съёмках, сбегая из офиса. Арсений не написал Стасу и даже записки в офисе не оставил. Уже в который раз за последние дни Арсений ловит себя на мысли: «это ведь совсем на меня не похоже». А значит, к неумению Антона молчать во время минета и неумению Серёжи водить машину так, чтобы не попадать в реанимацию добавляется новая переменная. Новая переменная простая и ужасающая — Арсений, похоже, потерял вместе со стабильностью и себя.       Больше Арсений решает не пить. Не потому, что завтра съёмки и не потому, что резко вспоминает о своём здоровом образе жизни. Кое-что из образа жизни ему, действительно, вспоминается, но только тот эпизод, когда он последний раз решил смешать успокоительное и алкоголь. Руки у него тогда тряслись несколько дней подряд, а голова болела и того дольше.       Проснувшаяся сознательность, к сожалению, не помогает найти нормальную пробку, чтобы вино закрыть. В ящике лежит только дурацкая пластмассовая пробка в форме члена, которую какой-то шутник подарил ему на один из праздников. Он точно не помнит кто, но наверняка же Серёжа, иначе с чего бы он стал дома её хранить, не выбросил в первый вечер? Вот как всё совпало: херовое вино и херовая пробка. Но понимание, что шуткой поделиться не с кем, проходится внутри резью.       До конца дня Арсений проваливается в беспокойный сон, который прерывается то сигнализацией во дворе, то уведомлением об очередном меме от Антона, то вообще звонком в дверь. Увидев на пороге курьера с цветами, Арсений моргает ошалело, а в голове только: «да ну нахер». Курьер так же недоумённо осматривает его, потом стреляет глазами в номер квартиры и только тогда выпаливает: «Ой, кажется, номер квартиры перепутал». А то, что Арсений уже вычислил того, кто цветы отправил, и успел поседеть от шастовой настойчивости и серьёзности намерений, никого, конечно, не волнует.

~~~

      Наутро предыдущие дни вдруг кажутся не полноценными отрезками жизни, а всего лишь рваным лоскутом из эмоций и переживаний. Арсений едет в такси, пытаясь проснуться и отчаянно цепляясь за надежду, что последние дни были обычным ночным кошмаром. Что ему приснилась реанимация Серёжи. Приснилось, что последние слова, которые Арсений ему сказал, были «пошёл нахуй». И приснилось, как Антон прижался к самым кончикам арсовых губ и предложил…       — Вам здесь остановить или за шлагбаумом?       Арсений сталкивается со своим потерянным взглядом в зеркале заднего вида. Растерянно оглядывается, пытаясь понять, они приехали к офису, или он вообще собирался в другое место. Но перед Арсением в ста метрах офисное здание, где он пойдёт на съёмки рекламной интеграции, как и планировал. Значит с головой у него всё-таки не совсем плохо, хотя безоговорочно доверять себе, конечно, всё-таки не стоит. Раз он бросает окурки на асфальт и пьёт вино (то самое, со вкусом ног и членов), то вполне может однажды попросить его привезти вместо офиса в Кострому. Или в Самару. Или в Воронеж, но только потому, что тот объективно ближе остальных.       На проходной никого, у лифта никого, и в самом лифте Арсений едет один. Под расслабляющую музыку Арсений действительно успокаивается, даже начиная надеяться: «а вдруг повезёт застрять в лифте и наверх так и не подняться?». Но на дисплее раз в пять секунд исправно вспыхивает новый номер этажа, и чем цифра больше, тем отчётливее Арсений понимает — никакое высшее провидение спасать его не собирается. Провидение, наверное, вообще недоумевает — от чего его спасать-то, если в реанимации Серёжа? У Арсения недоумевать относительно своих желаний и искать их причины сил нет: приехал в офис, а не в Воронеж — и то хорошо.       Коридор встречает его гомоном: перешёптываниями, неловкими шутками и подбадриваниями. Арсений от всех них пытается увернуться, но нет-нет, да те цепляют кожу, оцарапывая, а некоторые прилетают так точно, что проходят навылет. Арсений тогда морщится на мгновенье, но тут же спохватывается, держа лицо. Все эти люди вокруг него, может, не друзья, но точно знакомые. И никто из этих «точно-знакомых» не желает ему зла и правда переживает за Серёжу.       Как только Арсений шагает в их кабинет, гомон пропадает, оставляя его с тишиной в голове. Пропадает, потому что первое, что он видит — шастовы зелёные глаза, а те такие спокойные, что над ними никакой шум не властен. Под глазами фиолетовые синяки — те послушно исчезнут на время под умелыми кисточками стилистов, но Арсению так часто хочется их стереть насовсем. Провести по синякам подушечками пальцев, и чтобы те испарились, но… так они не выводятся. Не выводятся не только таким очевидно-фантастическим способом, но не исчезают даже после выходных, даже после недельного перерыва в съёмках или после месячного отдыха на Бали. Может, эти синяки вообще неотъемлемая часть Шаста? Может, именно в них скрыто его чувство юмора? Или в них прячется способность Антона смотреть так, что все мысли внутри Арсения утихают, будто зачарованные? Или именно в синяках скрывается умение касаться Арсения нежно, трепетно, мягко и в то же время настойчиво?       — … промок.       Шаст тащит пальто с его плеч, и Арсений отмирает, реально ведь промок. С кончиков волос капает, ворот рубашки влажный, а низ штанин забрызган грязью. На улице ливень, а он даже не заметил. Мог бы попросить таксиста довезти его за шлагбаум до входа, чтобы не мокнуть. Но всё это уже не важно, потому что в одну руку Антон суёт чашку с горячим чаем, а в другую Стас вкладывает лист с репликами.       — Щас Антона снимем, и ты пойдёшь.       Арсений мычит, выражая не то слабое согласие, не то покорность судьбе, но дверь уже хлопает. Он остаётся наедине с репликами и чаем, в котором сахара идеальное количество.       Реплик от силы два абзаца, но Арсений не то, что выучить, он даже прочитать их не в состоянии. Арсений читает первый абзац, потом перечитывает и на третий раз всё-таки разбирает первое предложение. Он прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Но даже так под веками крутится не только что прочитанное предложение, а один-единственный вопрос: «как там Серёжа?».       Арсений даже не знает, какой ответ его удовлетворит. Серёжу перевели в обычную палату? Серёжа очнулся? Серёжа завтра приедет на съёмки? Кажется, что даже ворвись сейчас Матвиенко в офис, арсова стабильность в норму уже не вернётся. Какая она всё-таки хрупкая, если рушится всего одним разговором и одним попаданием в больницу.       Дверь хлопает, заставляя Арсения подпрыгнуть от неожиданности. Но на пороге, конечно, не чудом исцелившийся Серёжа, а Лиза. Девушка осматривается с растерянностью человека, который не нашёл тут того, что искал. Вернее, не нашёл того, кого искал. Арсений только собирается сказать ей, где Шаст, но Лиза уже проскальзывает внутрь. Слабо улыбается, будто пытается подбодрить, и Арсений зеркалит её улыбку, надеясь, что выходит не слишком криво. Девушка опускается на диван, вынуждая Арсения переставить чай ближе к себе — хватит и испачканной антоновой футболки, проигравшей вчера в чайной битве.       Лиза рассказывает о ближайших гостях в «Цитатах». Арсению нравится слушать, как она говорит, потому что голос у неё мелодичный и негромкий. Но что именно, она говорит, он перестаёт понимать после первых двух предложений. Учитывая его предыдущий результат в разучивании реплик, два предложения — вполне достойно, но всё ещё недостаточно для полноценного диалога.       — … и как он?       Арсений вскидывает брови, встречаясь с вопросительным лизиным взглядом. К счастью, о чём идёт речь угадывается и без начала предложения.       — Вроде стабильно, угрозы для жизни нет, но…       Он собирается добавить «но я всё равно волнуюсь», но спотыкается о недоумевающий взгляд Лизы.       — Не Серёжа, — мягко поправляет она. — Антон, как?..       И теперь настаёт очередь Арсения недоумевающе смотреть. Конечно, у них в офисе не один Антон. Но вероятность того, что Лиза что-то спросила у него про какого-то другого Антона примерно такая же, как шанс Серёжи прямо сейчас в кабинет войти. Арсений косится на дверь против своей воли, тут же спохватываясь и возвращая взгляд на Лизу. А та трактует его долгое молчание по-своему, поэтому решает уточнить.       — Я, если что, ну… Без какого-то контекста там, — неловко спохватывается девушка, — просто вы же объективно больше общаетесь.       Если то, как их друг к другу толкает навстречу в подсобках, туалетах и на балконах можно назвать общением, то, действительно, больше. А если считать их разговоры, то считаются ли ими мемы, которые Шаст ему кидает? Считается ли общением то, как Антон без слов забрал его пальто и сунул в руки чай? И считается ли общением то, что Арсений уже второй день перед сном проигрывает в голове один и тот же их диалог?       Но Лиза, конечно, спрашивает не об этом. Лиза спрашивает об атмосфере в коллективе, о состоянии Антона, об общих надеждах и планах. В общем, спрашивает всё то, что мог бы спросить Стас, обладай он чуть большей эмпатией и чуть меньшей продуктивностью. Поэтому Арсений решается ограничиться безопасным и общим.       — Мы все малость выбиты из нормы, но… не критично. И Антон вроде держится.       Как только слова вылетают, Арсений слышит, что между строчек так и сквозит отстраненностью. Фраза выходит какой-то избитой и искусственной, и у него практически вырываются извинения, но дверь вдруг снова хлопает. Внутрь просовывается шастова голова, избавляя Арсения от необходимости этот неловкий разговор продолжать.       — Твоя очередь.       Арсений собирает распечатки, поднимаясь с тяжёлым вздохом. Щас же точно ещё отхватит от Стаса пиздюлей за херово выученные реплики. Антон протискивается мимо него к дивану, проводя кончиками пальцев по арсовым лопаткам. Касание лёгкое и будто бы случайное. Когда он оборачивается на Антона, тот уже не обращает на него внимания, подтягивая к себе арсову чашку с остывшим чаем.       Вопреки ожиданиям, Стас ничего не говорит о повторных дублях, превышающих все пределы допустимого. И когда Арсений перезаписывает одно предложение уже в десятый раз, даже глаз не закатывает. Только часто-часто бегает глазами, смотрит на Арса украдкой, будто проверяет, что тот не собирается прямо сейчас из офиса сбежать. А Арсений скорее от стыда сгорит за сегодняшние проблемы с записью и за вчерашний свой побег. Сгорит и распадётся на пепел прямо на стасовых глазах. И вместе с Арсением испарятся и все эти неудачные дубли, и, хорошо бы, ещё последние несколько дней.       Когда Стас выдыхает усталое «вроде нормально», Арсений не остаётся перекинуться парой вежливых реплик. Весь его лимит вежливости уже исчерпал гомон в коридоре, разговор с Лизой и попытки не воспламениться прямо перед камерой. Он не имеет ничего ни против шума, ни против Лизы, ни, тем более против, камеры, но в офисе находиться просто больше не может.       Арсений приближает карту, чтобы поставить точку на дом, но вдруг замирает. Ему нельзя так быстро в плен своей комнаты, в плен своих мыслей и в плен бесконечно прокручиваемого диалога. И чтобы из этой дурацкой петли вырваться, он сдвигает карту далеко влево и отмечает точку в парке.       На улице за плечи его хватает холодный ветер и швыряет в лицо моросящий дождик. Но только ветер собирается сомкнуть свои объятия, обдав его очередным ледяным порывом, Арсений ныряет от него в салон такси.       Город мимо плывёт панорамами, Арсений не узнаёт ни их, ни своё отражение в стекле. Это разве о нём? Убегать из офиса посреди рабочего дня, никого не предупредив, пусть сегодня больше и нет съёмок. Видимо, это о каком-то «новом нём», с которым Арсений ещё познакомиться не успел, и не то, чтобы прям рвётся, потому что до сих пор надеется вернуть себя старого. Старого себя, который на серёжины намёки о статусе их с Антоном связи только отшучивался. И того себя, который жался губами к шастовой шее, а потом выходил из подсобки, стряхивая с себя случившееся так же легко, как капли дождя с ворса пальто. А Антон, получается, не стряхивал, так? Как давно Антон думает об их связи то же самое, что подозревал Серёжа? И как давно Арсений происходящее предпочитал игнорировать?       Арсений выходит из такси, цепляясь головой о раму. Он чувствует, как цепляются пряди волос, чувствует давление на череп, но боль так и не приходит. Но в этом ничего удивительного. Он измучен мыслями так сильно, что наступи сейчас в лужу лавы, а не воды, всё равно не заметит.       Кроны деревьев укрывают Арсения от моросящего дождя, который он всё равно не чувствует. Холод добирается до него слабыми покалываниями, и даже обычно кусающий кожу морской бриз Арсения не пробирает. Он выходит на набережную навстречу швыряющему в разные стороны волосы ветру, но вдохнуть полной грудью не получается. Воздух бьётся о его лицо, а урвать получается только жалкие клоки, которые не заполняют лёгкие даже на четверть.       Так себя чувствовал Серёжа после аварии? В офисном шуме Арсений зацепился за несколько терминов, и теперь они так невовремя приходят на ум: «коллапс лёгких», «остановка дыхания», «искусственная вентиляция». Арсений даже не уверен, всё ли из этого правда, но представляет, что да. И представляет, что сейчас не может дышать точно так же, как не мог дышать Серёжа.       Арсений зажмуривается, пытаясь унять сердцебиение. Арсений пытается почувствовать капли дождя, царапающий ветер на своей коже, но выходит почувствовать только глухо стучащее сердце. То качает кровь в три раза быстрее, будто пытаясь последний кислород из крови выкачать. Арсений нащупывает в кармане телефон и печатает онемевшими пальцами.       

Ты уже был у Серёжи?

      Арсений запускает пальцы в волосы, и те насквозь мокрые. Стилист бы уложил их красиво и фотогенично, а после арсового воздействия, они только распадаются в стороны уродливыми комками. Арсений ощущает себя взлохмаченной мокрой псиной, и Антон бы точно так его и назвал. Арсений бы тогда на него не обиделся, только гавкнул бы разок и спрятал бы верный взгляд под чёлкой.       К нему же пока не пускают вроде?       Конечно, не пускают, Арсений же сам в чате читал. Но почему-то под шквалистым ветром на набережной никакое рациональное над ним не властно. А властен только зелёный кружочек на аватарке Антона — тот всё ещё онлайн. Арсению очень хочется что-то этому кружочку написать. Хочется хоть немного поделиться тем, что не даёт ему спать, что заставляет его сбегать из офиса и стоять под моросящим дождём. Внутри у него плещутся волны переживаний, друг с другом сталкиваясь и разбиваясь, прямо как речные потоки перед ним. У Арсения не находится слов, но находятся силы сфотографировать неспокойную воду и в их диалог скинуть.       Антон тут же реактит кончающим эмоджи с китом и выстреливает короткими словесными залпами.       Без пальто попёрся       Простынешь же       И через пару мгновений добавляет:       Но красиво       Вместе с шастовой заботой на Арсения вдруг одномоментно обрушивается ощущение холода, влажности и своей никчёмности. Забота бьёт в болезненное и неприступное место, которое он никак не может в слова облечь, без того чтобы свою грудную клетку разорвать на кусочки. Хочется это чувство из себя выкорчевать и одновременно хочется нырнуть в него головой. Но Арсений не выкорчёвывает и не ныряет, только смотрит на то, как Шаст продолжает что-то печатать.       Если умрёшь от пневмонии, в эпилоге напишем типа       Забыл пальто и поэтому отбросил тапки       Арсений фыркает и растирает пальцы. Когда к тем возвращается чувствительность, стучит по дисплею:       

Не умру, только чтобы ты придумал ЭПИТАФИЮ получше

      Штормовой ветер вдруг находит лакомое место и вцепляется в арсовы плечи когтями. Арсений вздрагивает от неожиданности и отходит вглубь набережной, укрываясь под кронами — тут дождь слабее и ветер нежнее. И, уже вызвав такси, читает в шторке уведомлений, что Шаст ему спамит эмоджи факов и кончающих китов вперемешку.

~~~

      На следующий день офис утихает. Арсений улавливает это затишье, как только выходит из лифта. То ласкает его слух отсутствием звуков, а зрение пустыми коридорами, но Арсений боится ему довериться. Поэтому по коридору крадётся как вор, которому только и нужно — стащить пальто и не быть обнаруженным и допрошенным о серёжином состоянии. У Арсения из возможных ответов только знание, что к тому не пускают в палату, да ещё нахмуренные брови, неуверенное мычание и поддакивающее кивание. Не самый большой багаж для известного импровизатора, но и на сцене на него обычно не нападают со спины с вопросами «как», «почему» и «кто виноват», требуя ответа как минимум — вежливого, как максимум — эмпатичного.       Но в коридоре на него так никто и не нападает. И даже в их кабинете пусто. Видимо боги (или кто там сверху подсовывает ему собеседников для неловких разговоров) отошли выпить чашечку кофе, оставив его в одиночестве.       Арсений тянет пальто на себя, и то чуть не валится на него вместе с вешалкой. Он выдыхает расслабленно и даже принимается планировать оставшийся день. Попробовать всё-таки попасть к Серёже? Договориться насчёт графика проб? Или даже зарыться дома в одеяло и провести весь день за ноутбуком?       Он окидывает кабинет прощальным взглядом, и тот цепляется за журнальный столик. А точнее цепляется за шастов пропуск, который он, очевидно, забыл тут уже в стотысячный раз. Потом на этот пропуск кинут бумаги, реквизит, съёмочный график, и Антон будет бегать по всему офису в попытках его найти.       Арсений смотрит на пропуск, а тот смотрит на него в ответ нелепой шастовой фотографией. По давности та легко может тягаться с фото, которые в свои интервью вставляют региональные газеты. Шаст на фотке какой-то особенно лопоухий и тощий. Арсений бы рад сказать, что он тут несуразный и нелепый, но он, к сожалению, хорошо помнит, как уже тогда сердце сбивалось от любого мимолётного взгляда. Арсений тогда думал — старость, а оказалось — проблема посерьёзнее.       

Твой пропуск в кабинете на столе

      Телефон в его руке вибрирует сразу же, и Арсений не удерживается от того, чтобы прочитать ответ. «Хотя стоило бы»,— отчётливо понимает, как только снимает блокировку с экрана.       Принеси плиз?       Ща гримпауза       И водички?       Сообщения у Антона короткие и информативные, бьют по нему дробью. Как, бывает, бьёт весь Антон: взглядом — жестом — касанием. В такие моменты Арсению отступить особенно сложно, потому что, несмотря на ужас внутри разливающийся, желание грозится вот-вот его захлестнуть. А где желание, там последствия, угрожающие его стабильности.       Но сейчас и хвалёная стабильность уже дала трещину, да и других последствий не предвидится. По крайней мере, Арсений их не видит в том диапазоне тревожности, в котором он балансирует сейчас. Всего-то нужно пройти пару ярко-освещённых коридоров, зайти в павильон и отдать пропуск и воду. Звучит настолько далеко от разрушительных последствий, насколько вообще можно быть далеко при нахождении в непосредственной близости от их катализатора. Катализатор в данном случае и всегда — Антон.       Синий свет софитов погружает павильон в сумрак, и Арсений моргает, пытаясь к полутьме привыкнуть. Первое, что Арсений видит, когда перед глазами проясняется — взгляд Антона. Потому что шастов взгляд обладает волшебными свойствами его собственный примагничивать из любого угла помещения.       Арсений приветственно кивает, собираясь отдать бутылку ассистенту, но его план, великолепный и надёжный, как швейцарские часы, разбивается вдребезги и осколками впивается ему в запястье. Боги или их подобия, очевидно, прямо в эту секунду возвращаются после кофе, со всей силы вдавливая кнопку «случайный разговор со Стасом». Тот настойчиво утягивает Арсения в дальний угол и заговаривает с ним, не давая вставить шпильку про выбор такого уединённого и затемнённого места для разговора.       — Арс, я посмотрел расписание, и, короче, тут выходит накладка…       Стас настойчиво приближает и отдаляет график, дёргает его из стороны в сторону, и пару первых секунд Арсений честно пытается разглядеть, что он там старается ему показать. Но то ли у Стаса пальцы трясутся, то ли у него самого глаза к освещению ещё не привыкли, Арсений понимает только то, что «это вот прям щас срочно надо решить». Стас не говорит причину изменений, но Арсений и сам её прекрасно знает — Серёжа в больнице. Эта причина колет его в руки, выбирается наружу, цепляясь за рёбра, а там схватывается вокруг шеи медной проволокой.       —… ты завтра с Антоном сняться можешь?       Нехватка кислорода мыслительному процессу не содействует. Мысли, медленные и неповоротливые, расползаются в разные стороны. И Арсений, честно, пытается их хоть немного собрать в одну кучу, но те магнитятся к Шасту в другом конце павильона, а его слушаться отказываются.       — У Антона же завтра снова «Цитаты», — цепляет Арсений за единственную связную мысль, которую может вычленить.       И только запоздало осознаёт, как странно, что он шастово расписание помнит. Как странно, подозрительно и совершенно некстати для любого, кроме Стаса. Тот только хмурится и согласно кивает, снова проматывая ячейки графика далеко налево.       — Да, точно, ты прав. Вылетело, что два дня съёмок поставили.       Стас продолжает что-то ворчать под нос и тыкается в ячейки с упорством Шаста, когда тот пытается победить каких-то демонов в своей игре. Арсений косится на Антона, по его лицу водят кисточкой туда-сюда, и от этого кожа аж светится под софитами от своей безупречности. Арсению не нравится эта идеальность, но нравится Антон. Поэтому он всё равно залипает на его будто усыпанное блёстками лицо. Шаст неожиданно ловит его взгляд и кивает на Стаса, закатывая глаза, мол: «вот доебался на пустом месте, да?». Будь у Арсения чуть больше вредности и напора, он бы, может, и поспорил с таким утверждением, но он только рассеянно кивает, с Антоном соглашаясь. И, видимо, не только с Антоном.       — Получается, ты согласен?       Арсений вздрагивает, встречаясь со стасовым взглядом. Тот смотрит цепко и раздражённо: догадывается, что нихрена он не слышал и кивок вообще был не Стасу адресован. Но отступать назад слишком поздно, поэтому Арсений решает отыгрывать роль артиста, заинтересованного своим графиком, до конца.       — Согласен, но письменно тоже продублируй.       Стас, наверняка, догадывается, что план Арсения в том, чтобы потом спорить с ним в текстовом формате, но ничего не говорит, только от него отмахиваясь. Забирает у Арсения из рук пропуск и бутылку с водой. Под шастовы возмущения, что вода вообще-то предназначалась ему, Арсений отступает к двери. Когда он выскальзывает в коридор, Стас уже шутит что-то про национализацию и коммунизм. Всё-таки хорошо, что он ушёл из КВНа в продюсеры.       Уже в лифте, прикрыв глаза от яркого света, Арсений запоздало понимает, что даже не заметил, кто сегодняшний гость в «Цитатах». И даже не кивнул Лизе и членам съёмочной группы. Его внимание было сосредоточено на Антоне, будто тот — настоящая чёрная дыра, и всё вокруг него схлопывается и сжимается, затягивая внутрь всё вокруг. Сравнение выходит нелепым, но правдивым — сначала разливается в солнечном сплетении теплом, а потом тонет в горечи и боли.       До конца дня Арсений теряется во времени. Попав под влияние чёрной дыры имени Антона Шастуна, время вдруг оказывается подвластно только своему покровителю. Как будто тот щёлкает пальцами, и оно разгоняется, возвращая к жизни воспоминания — смазанные касания, стоны в губы и точки навстречу друг другу. А потом ещё один щелчок, время замедляется, и Антон смотрит в арсовы глаза и его губы двигаются медленно-медленно, по слогам говоря: «тебя це-ли-ком».       А ведь Антон ничего об этом самом «целиком» не знает. Что бы он сказал, увидев Арсения на диване, закутанным во все пледы, которые нашёл? Что сказал бы, увидев раскрошенную на кусочки пробку, которую Арсений не нашёл в себе сил даже вытащить? И что бы он сказал про то, что Арсений только и может, что лежать в полумраке комнаты и обновлять чат? Антон знает его другим: знает его лёгким на подъём и лёгким на помине; знает его заряженным, искрящимся идеями. Антон знает Арсения таким, каким он сам всегда хотел себе казаться, игнорируя другие части. Части слабые, уязвимые и жалкие, которых он рисковал касаться только на какие-то мгновения, тут же отпихивая их от себя подальше. Таким Антон знать его не захочет. А если захочет, то это ещё хуже.       От «не захочет» до «захочет, но это пиздец» Арсения швыряет туда-сюда как теннисный мячик по корту. Он укрывается одеялом с головой и затыкает уши, но мячик внутри его головы стучит настойчиво и упрямо. Потому что этот мячик и есть сам Арсений, и никуда от него не деться. Но стоит ему, измотанному метаниями, наконец провалиться в дрёму, телефон шумно вибрирует, снова выдёргивая его в реальность. И эта реальность в Арсения входит без предварительных ласк и смазки: «Серёжа в больнице, Антон хочет тебя целиком, а кукуха отъезжает, не в силах эти переменные в арсову жизнь вписать».       У Арсения зубы сводит, в груди тянет, а в желудке вместо кислоты коктейль из чувства вины, печали, разочарования, а в чате Дима пишет, что «ничего серьёзного не происходит, через пару дней Серёжа в себя придёт». А Арсений когда придёт? А он вообще придёт или так навсегда и останется беспомощно скулить в этой точке?       Но кроме него в чате, судя по всему, никто таких мук не испытывает. Стас вон даже, будто в шутку, но понятно, что на самом деле всерьёз, предлагает вообще не отменять съёмки Серёжи на следующей неделе. Арсений фыркает, чат закрывая, и тогда сердце пропускает удар. Потому что разбудили его оповещения не из общего чата, а из чата, который он в последние дни даже открыть не может без того, чтобы пальцы не задрожали. И всё-таки, как бы сильно Арсений не хотел этот факт игнорировать, читая сообщение Шаста, сердце сжимается не только тревожно, но и радостно.       Там к Серёже пустят завтра       Арсений прикусывает губу, постукивая по дисплею пальцем. Ему бы заблокировать телефон и снова нырнуть под одеяло. Но Антон кидает ему мемы: сначала один — с рыдающим котёнком, просящимся на море (в нём Арсений узнаёт себя), потом ещё один — про волков, которые объелись и больше есть не хотят (и в нём Арсений тоже себя узнаёт). Арсений морщит нос, фыркая, и реактит любимыми шастовыми кончающими китами, и ловушка вдруг схлопывается. Потому что вдогонку Антон присылает сообщение, которое сразу же отмечается прочитанным, отрезая пути к отступлению.       Хочешь вместе завтра к Серёже заедем?       Арсений в эту ловушку сам шагнул. Знал же, что Шаст не просто так упомянул и просто так не отстанет. И тем не менее клюнул на эти сраные мемы также, как рыба клюёт на всякие замороченные крючки с блестяшками.       Раньше Арсений бы отмазался привычным: «посмотрим» или «надо в расписание глянуть». Но раньше между ними не было разговора, который отрикошетил о стены подсобки и арсово сердце насквозь проткнул. Раньше Арсений, наткнувшись на шастов горящий взгляд после концерта и утаскивая его в очередной туалет, думал: «да ничего в этом такого, в рок-группах все друг с другом спят». Но, правда в том, что нихера они не рок-группа, и желание спать с Шастом — это побочный эффект процесса более глубокого, чем избыток энергии. Побочный эффект ебучего химического процесса, который у него в желудке, сердце и голове происходит круглосуточно, их отравляя.       Короче, надумаешь, пиши       Антон заканчивает их разговор, который Арсений, по-честному, не особо-то и поддерживал. Вот только стоит Антону выйти из онлайна, этот диалог в арсовой голове разыгрывается так ярко и красочно, что остановить его не выходит. Разговор обрастает вариантами и ветвится: Арсений соглашается завтра поехать в больницу, Арсений вываливает на Шаста все свои переживания, и Арсений пишет: «давай приеду к тебе, скинь адрес». Вот только все эти варианты случаются в тех других Вселенных, в которые Арсению путь закрыт. В его родной Вселенной он натягивает одеяло на голову, протяжно выдыхая.       Воздух проходит через грудную клетку насквозь, скользит по чистому постельному белью и стелется по полу комнаты. В тишине он шуршит громко, почти разрывает ушные перепонки, и Арсений зажимает уши руками. Он ловит близкое к паническому чувство ужаса — сейчас он весь возьмёт и развалится в один момент. Прямо вот так, под одеялом и без всяких свидетелей, разлетится на маленькие кусочки, и журналисты потом напишут во всех газетах «пропал без вести и без следа».       А, может, Арсений и хотел бы так пропасть. Вот прямо сейчас он откинет одеяло, подтянет к себе телефон и запишется на курсы английского. А может даже не английского, а какого-нибудь испанского или нидерландского, чтобы уехать в глухую деревню на берегу моря. Морю даже не обязательно быть тёплым, главное, чтобы оно кидало из стороны в сторону волны, Арсения завораживая. И чтобы он никогда не уставал этим морем любоваться, до самой своей старости и до самой своей смерти. Но стоит сильнее зажмурить глаза, стоит представить этот домик у моря — и Арсений уже там не один. Он ведёт рукой по шастовым золотистым прядкам, которые уже становятся серебряными. Он прижимается губами к его виску и шепчет: «Я всегда знал, что у нас всё получится». На неспокойном море вдруг вырастают два громадных горба, и на поверхность выпрыгивают два красивых кита. А они любуются ими, прижавшись друг к другу.       Но всё это в какой-то другой Вселенной. В той, где Арсений хотя бы дуолинго скачал, чтобы начать учить английский. В той, где он открывает счёт и откладывает на «старость за границей». И в той Вселенной, где он Антону хоть что-то отвечает на сообщения, а не реактит кончающими китами, его передразнивая. А в этой только и остаётся упиваться смазанными сновидениями, которые то кидаются в Арсения шквалистым ветром, то выжимают на максимум визжащие тормоза, то рассказывают ему страшную историю на языке, который он так и не начал учить. И, теряясь в этих образах, единственное, за что Арсений цепляется — зелень шастовых глаз, которая не даёт ему пойти на дно и заставляет лупить ладонями по воде, пытаясь выплыть.

~~~

      На завтра Арсений подрывается с постели с первой самой противной нотой будильника. На неслушающихся ногах бредёт в ванную, натыкаясь на мебель и упрямо игнорируя требования тела вернуться в кровать и проспать ещё пару суток. Только встречаясь взглядом с отражением в зеркале, пожёвывающим щётку, Арсений вспоминает, к чему такая спешка. К тому, чтобы он не вздумал дать заднюю.       Пальто на вешалке почему-то влажное. Будто последние сутки оно провисело не в прихожей, а бултыхалось в арсовых снах, дрейфуя по волнам выдуманного моря. Ткань под пальцами идёт складками, будто пытается из рук вырваться. Но Арсений этот акт неповиновения игнорирует, запахивая пальто и застёгивая на все пуговицы под самое горло.       Только приложение такси сегодня Арсения безоговорочно слушается, не пытаясь ему сопротивляться. Не убеждает Арсения выбрать другое время для визита Серёжи, когда людей будет поменьше, или не советует подождать снижения стоимости, а просто рисует маршрут и показывает радующее глаз: «Время ожидания: 2 минуты».       Если бы всё в арсовой жизни случалось вот так — с точностью до минуты, может, и его тревожность пошла бы на убыль. Ваш лучший друг попадёт в аварию через двадцать три часа. Ваш партнёр с привилегиями, выходящими далеко за рамки секса, признается в своих чувствах через три часа. Ваша жизнь перестанет быть прежней прямо сейчас.       В больнице его снова настигает гомон: перешёптывания, косые взгляды и тыканья пальцами. Арсения узнают, и он поднимает ворот пальто, а капюшон стягивает ниже. То ли из-за маскировки, то ли потому, что Арсений убирается из многолюдного холла — гомон отступает, давая ему передышку.       Но только передышку не желает давать восставшая против Арсения его собственная жизнь. Автомат с кофе выплёвывает замятую купюру прямо в лицо, и на той только надписи «пошёл нахуй» не хватает. Попытки договориться с автоматом, предлагая ему ту же самую купюру, но разглаженную, успехом не венчаются. Арсений раздражённо сминает пластиковый стаканчик и кидает в мусорку. Последний его шанс набраться смелости летит туда же.       Момент, когда придётся войти в палату неизбежен, но Арсений всё равно продолжает его оттягивать, проживая в больнице целую жизнь. Маленькую такую жизнь, гадко пахнущую спиртом и чужой болью, но лучше она, чем лицом к лицу встретиться со своим страхом. Лучше она, чем застыть на пороге палаты и не решаться подойти к замотанному в провода израненному Серёже.       Рассматривая пугающие плакаты с последствиями малярии, Арсений видит на каждом бледное серёжино лицо. Сжимая пальцы на истёртых металлических стульях, представляет, что касается серёжиной руки, а та — холодная-холодная и будто совсем не живая. Арсений представляет, как заходит в его палату, и в лицо ему хлещет запах приближающейся смерти, когда на самом деле просто выскальзывает на балкон для курения, а шквалистый ветер пробирается за шиворот.       Арсений облокачивается на перила, и под ним не Москва вовсе, а умело выстроенная декорация для сериала в сеттинге «русская хтонь». Двор с рыжеющими спортивными снарядами, неухоженные клумбы с бычками и бабушка на скамейке, которая, кажется, даже не шевелится.       — Батарейка села?       Арсений вздрагивает, когда голос касается спины тихим шелестом. Этот голос еле слышен за шумом ветра и гудками машин, существующих где-то там, в настоящей Москве. В той Москве, которая никогда не спит, потому что пытается поймать в объектив их с Шастом объятия. А здесь, с видом на Москву декоративного подвида, Дима, который их объятия видел тысячи раз, чуть не становится причиной арсового инфаркта.       — У тебя сегодня съёмок нет, что ли?       Позов встаёт под самый арсов локоть, тоже рассматривая двор внизу — бабушка там так и сидит недвижимо. Дима щёлкает зажигалкой и отвечает, только когда дым поднимается вверх:       — Или я такой дерзкий, что съёмки прогуливаю?       Если так рядом встаёт Антон, Арсения коротит электрическим зарядом, и он вжимается в Шаста так близко и яростно, что кислород между ними вспыхивает и сгорает синим пламенем. Рядом с Димой всё совсем не так.       — Стасу тебя не сдам, не беспокойся, — заверяет Арсений.       — Ещё бы ты сдал, пиздюлей получил бы, — фыркает Дима.       Дым описывает вокруг них кривой круг, будто пытается в лёгкие глубже пробраться. От сигарет воняет пиздец, но табачный дым смешивается с диминым одеколоном, превращаясь в какое-то хитровыебанное благовоние. Этот запах для Арсения чужой — он слишком размеренный, слишком спокойный, слишком непоколебимый, что ли. От шастового запаха у него голова кружится, сердце лихорадочно стучит, пытаясь из груди вырваться. А от диминого запаха Арсений будто впадает в анабиоз: по венам разливается снотворное, заставляя его думать медленнее, действовать медленнее, жить медленнее. Он вдыхает димин запах урывками, порционно, чтобы совсем не замереть. Такой запах нужно вдыхать только после месяца беспрерывных съёмок, спектаклей, концертов. Нужно вдыхать, только когда Антон выжат настолько, что у них ничего не случается в подсобке или случается, но только совсем не секс, а фраза, которая разбивает Арсению сердце — «тебя целиком».       Арсений зажмуривается, массируя виски ладонями. Но от его касаний переживания вспыхивают с новой силой, возвращая в настоящее. Возвращая в больницу, где он, как последний трус, боится зайти в палату к другу и признать его правоту. Признать, что нихуя его стабильность не надёжная, если рушится она одним неправильным поворотом руля. Арсений пропускает пряди сквозь пальцы, и те больно оттягивают кожу голову, но пусть лучше эта боль, чем та, которая в груди разливается.       — Достало всё, да? — мягко, так, так как только Дима умеет.       — Не то слово.       Дима оглаживает его плечо ладонью — увесисто так и аккуратно, будто пытается свой запах в его одежду втереть. Арсений тогда этот запах будет носить с достоинством и таинством. Будет иметь возможность спрятаться за него, если Антон вдруг снова застынет напротив него с немым вопросом в глазах.       — Тебе бы к психологу?       — Я и пришёл, — отмахивается Арсений.       Дима не возражает, что он вообще-то стоматолог. Они не на сцене и не перед камерами, чтобы он разговаривал с Арсением отбивками. Они в больнице, где их общему другу уже лучше, а Арсению становится только хуже. И так странно, что Дима его это «хуже» улавливает всего за пару реплик и вдруг становится для него опорой.       Дождь моросит, и двор не настоящей Москвы расплывается на полосы и точечки. Арсений протягивает раскрытую ладонь за перила, и на ту приземляется пара капель. Они будто отрезвляют Арсения своим холодом, придавая ему смелости заговорить с Димой о том, во что он сам никогда не лезет.       — В тот вечер после концерта Серёжа сказал мне… Сказал мне, чтобы я прекратил изводить себя и Антона.       — Изводить ты мастер.       — А ты ёрничать, — отбивает Арсений.       Огонёк на кончике диминой сигареты ярко вспыхивает, а потом потухает. Они стоят плечом к плечу, и дождь противно брызжет в лицо. Но капли холодные и облегчают непрекращающийся зуд внутри, поэтому Арсений не отворачивается.       — Тебе честно? — выдыхает Дима, вминая окурок в пачку.       Арсений кивает, готовый с этим «честно» столкнуться. Хочется, чтобы это «честно» было лёгкое и приятное. И чтобы после диминых слов тяжесть в солнечном сплетении исчезла, навязчивые мысли покинули голову, а арсовы губы тронула бы счастливая улыбка. Но Арсений знает, что так не будет. Знает, что «честно» только добавит веса его тяжести, умножит количество мыслей и опустит ниже уголки губ. Серёжа наседал ему на мозги со своей честностью и предложением к себе прислушаться стабильно раз в неделю, Арсения этим вымораживая. Дима никогда с ним об этом не заговаривал, и Арсений вдруг даже пугается. А вдруг с ним заговаривал Антон? А вдруг Антон вообще ему рассказал про его позорный побег из подсобки после признания? Но отступать уже некуда, потому что между ними уже стелется димин голос, глуша стук дождя по перилам.       — У меня за это время все знакомые по десять раз жениться и развестись успели. Кто-то даже умереть успел, ну или хотя… пострадать серьёзно, вон, как Серёня. А вы всё, — стреляет коротким пронзительным взглядом, — стабильно «не вместе». По-моему, уже понятно, что, если это игнорировать, оно ну… — Дима делает паузу, — не пройдёт просто так и никуда не денется.       Арсений рассматривает свои влажные от капель дождя пальцы и прислушивается к своему дыханию, а то на редкость ровное и спокойное. Может, у Димы талант говорить разрывающие на части вещи так, чтобы ты ничего не чувствовал, будто под анестезией?       — Если «это», — качает головой Арсений и ставит кавычки в воздухе, — игнорировать, то оно никому не откусит голову.       — Не хочется тебя расстраивать, Арсюх, — Дима усмехается по-доброму и устало, — но оно уже откусывает. До этого может по кусочкам, но после серёжиной реанимации прям часть тебя оттяпало.       Услышь Арсений эту фразу пару дней назад, начал бы с Димой спорить, что его переживания из-за Серёжи с Шастом никак не связаны и нечего его тут приплетать. И то, что Антон ему признался прямо перед аварией, вообще никак на его горевании не отразилось. А сейчас… Арсений смиряется. Динамика у Серёжи положительная, его перевели в обычную палату, и не сегодня-завтра он придёт в себя, а у Арсения всё равно внутри всё от боли воет, сворачиваясь в беззащитный и уязвимый комочек. А Арсений понятия не имеет, как этот комок унять. Потому что пусть он признаётся себе вскользь и сплошной строчкой без пробелов: «он-тоже-хочет-Антона-целиком», но… Дима ведь, как никто другой, знает об опасности таких чувств с их статусом, в этой стране и в это время. Арсений набирает воздух в лёгкие, чтобы разложить свои чувства на молекулы, чтобы Дима все его опасения понял и признал их рациональность, но на выдохе вдруг вырывается только лаконичное:       — Это небезопасно.       Дима кивает головой, будто опровергать и не собирается. Отходит от перил, и Арсения даже немного отпускает. Если Поз признаёт их невозможность быть вместе, то о чём тут дальше говорить? Вот только уже взявшись за дверную ручку, Дима к нему оборачивается и отвечает:       — Водить с непристёгнутым ремнём небезопасно, остальное — вопрос ценности.       Дверь хлопает, а Арсений остаётся стоять на месте, оглушённый точным попаданием в солнечное сплетение. А, очнувшись через несколько секунд, вдруг находит в себе силы уйти с балкона.       К палате Серёжи ведёт нарочно длинный и искусственно-одинаковый коридор. Будто единственная цель этого пространства — заставить Арсения поверить в его бесконечность и молить о пощаде. И когда Арсений почти примиряется и ищет, куда бы упасть, чтобы на коленях остались синяки поменьше, перед ним вдруг вырастает нужная дверь. На той неровно оборванная бумажка с неровно выцарапанным «Матвиенко С». Почерк такой непонятный и беглый, будто человеку, который эту фамилию писал, было плевать на эту бумажку, на пациента, да и на всё больницу в целом. Арсению бы хоть каплю этого пофигизма прямо сейчас, когда он тянет на себя дверную ручку, весь внутренне сжимаясь.       Внутри его не встречает крышеносносный запах цветов или тоскливое веяние смерти. Всё тут скромно и без ярких оттенков: если свет, то приглушённый, из-под задёрнутых штор; если краска на стенах, то пастельных оттенков, а если пациент на кровати, то не обмотанный вусмерть трубками, а всего с одной капельницей и каким-то дыхательным приспособлением. В это спокойствие Арсений ступает осторожно, будто, посмей он на нарушить эти полутона, и вокруг сработают сотни ловушек, а одна обязательно захлопнется на его ноге.       Арсений всматривается в лицо Серёжи внимательно, будто ждёт, что тот выдаст себя случайным морганием. Но ресницы лежат на щеках не дрогнув, и он вдруг тоже боится шелохнуться и даже что-то сказать. Поэтому не выходит у них никакого разговора: Серёжа молчит, а Арсений только шумно и рвано выдыхает.       До того как он попал в безвременье этой палаты, Арсений представлял, что откроет дверь пинком. От этого звука Серёжа обязательно недовольно заворчит, заворочается и очнётся. А теперь Арсений двигает стул к койке, ножки противно скрипят по линолеуму, но единственный пациент на этот звук никак не реагирует. А ведь претенциозно-яркий коридор предупреждал его — нечего надеяться на чудесное исцеление не только Серёжи, но и самого себя.       Даже будучи без сознания, тот умудрился в его голове совершить дворцовый переворот: сверг сверхстабильную династию, разбросал её знамёна по всему поместью и гордо заявил: «Теперь тут будет новая!». И теперь, растревожив гнездо мятежников, пустив их в самое арсово сердце, Серёжа оставил его одного. Лежит на кровати недвижимый — лицо в синяках, рёбра сломаны и даже ресницы не дрожат, и Арсению кажется, в нём он видит себя. Раны кровоточат, голова перемотана, а тело отравлено ядом. И Арсений бродит в ночи по опустевшему и тёмному поместью, ища помощи, и никак не может понять: неужели все эти годы он сам держал себя здесь взаперти?       Арсению бы хотелось, чтобы Серёжа очнулся, и его фыркающий смех и смеющиеся глаза вдруг избавили его от яда, разливающегося по телу. Но теперь, перебирая серёжины пальцы и вкладывая в эти касания весь трепет, он вдруг окончательно осознаёт — Серёжа к этому яду не имеет никакого отношения. Пусть его реанимация и стала катализатором падения стабильности, но этот яд не берётся из ниоткуда. Он простирается из самой глубины сердца. И именно из этой глубины прорастают страх увидеть Серёжу без сознания и нежные касания его ладони. Из этой глубины прорастает желание прижаться к Диме локоть к локтю и вдохи его запаха урывками. И из этой глубины прорастает…       Арсений трясёт головой, прикрывая глаза, — ему нужно ужиться с этим пониманием. Он прислоняется к изголовью кровати, и металл обжигает его холодом, напоминая о шквалистых порывах ветра на набережной. И все эти сложные символические и метафизические концепции оказываются от него вдруг очень далеко. Потому что он представляет, как рядом с ним на набережной стоит Антон и касается самых его кончиков пальцев своими. Сквозь грозовые тучи пробиваются солнечные лучи, и Шаст жмурится, морща нос, а радужки его глаз лучатся и переливаются. Антон закуривает, и табачный дым, смешиваясь с его запахом, с его касаниями и со взглядом его глаз, становится константой его к Шасту чувств. И если сердце вдруг заходится от мимолётного: «а вдруг сегодня всё закончится?», Арсений касается этой константы, в ней читая: «это никогда не закончится». Потому что у него можно отнять подсобки, туалеты и другие укромные места, но ничто не может отнять у Арсения ту глубину чувств, которую он к Антону испытывает. И когда он крепче сжимает шастову ладонь, тот Шаст отзывчиво сжимает её в ответ, а потом в его губы выдыхает: «тебя целиком».        Голова соскальзывает с изголовья, и Арсений клюёт носом. Перед глазами блестящая пелена, но то — лишь отблеск металлического изголовья кровати, о который он чуть не ударился. Арсений расправляет складки пальто и поднимается. Касается серёжиных пальцев, подцепляя их своими, будто обещает: «скоро встретимся».       На пороге он не замирает и не оборачивается. Берётся за ручку двери и толкает её от себя, а та вдруг упирается во что-то мягкое. Арсений отшатывается назад под чьё-то «ой», и оно вдруг приобретает человеческое воплощение с взъерошенными волосами и зелёными глазами.       — Кофе тебе принёс из автомата.       На подаваемый стаканчик Арсений смотрит с недоумением человека, который пару часов назад проиграл автомату с кофе пару тысяч нервных клеток.       — А мне отказался наливать, прикинь, — выдыхает Арсений и спохватывается. — Погоди, у тебя разве не «Цитаты»?       Антон вскидывает брови и ему осторожно улыбается — удивлён, что тот помнит о съёмках. А Арсений на самом деле столько про Шаста помнит, что мог бы целую энциклопедию по нему составить. Он, может, и составит, когда будет нечем заняться в старости на берегу моря.       — Да отсняли быстрее. Решил к Серёжкинсу зайти, а тут… ты.       Они неловко застывают на пороге друг напротив друга, и недосказанность между ними такая явная, какой в офисе не было. Там она всегда могла спрятаться за чашку тёплого чая, остаться лежать на столе забытым пропуском или даже затеряться в ячейках съёмочного графика. А теперь, когда недосказанности негде спрятаться, она вдруг показывает всю свою глубину в затянувшемся молчании. Антон первым неловко прокашливается и взгляд отводит.       — Я там… на минус первом запаркован. Подождёшь тогда?       Арсений кивает, забирая ключи из шастовой ладони. Антон задерживает касание пальцев всего на мгновение дольше обычного, но от этого мгновения Арсений теперь не отмахивается. Он позволяет этому касанию прорасти под кожу и растечься по венам.       Арсений цедит кофе мелкими глотками, рассматривая плакаты с предупреждениями о ЗППП, щурясь от яркого цвета и выискивая указатель спуска к парковке. Напиток обжигает губы, кусает язык, а в горле встаёт поперёк. Горечь кофе мешается внутри с его собственной тревогой, и он пытается от обеих избавиться, кидая стаканчик в мусорку.       Но тревога, конечно, не отстаёт. Она догоняет Арсения у открытой двери, уверяя его, что перед ним не лестница на парковку, а спуск в потусторонний мир. И угрожая, что, что бы не ждало Арсения в самом конце — чистилище, ад или неудачно расположенный рай, — он не сможет там обжиться. В раю обязательно потребуют бумажек, которых у него с собой нет. В чистилище попросят показать список дел за последнюю неделю, из которых у Арсения только "пил кофе", "спал", "ездил в офис". А в аду предложат раздеться до нижнего белья, чтобы пройти в котёл, а Арсений его вообще не носит.       Парковка выплёскивается на него пустотой — лиминальным пространством, которое поглотит его и косточки не выплюнет. И мысли, первыми павшие в борьбе со сверхъестественными силами, начинают путаться сами и тянуть за собой Арсения. Но шастов брелок в руке, как спасательный круг, за который Арсений с рвением утопающего цепляется.       «Тахо» приветственно оттопыривает ушки-зеркала в стороны, выдёргивая Арсения в реальность. И та с каждым его шагом к машине крепнет, услужливо подкидывая ему недавние воспоминания. Те обрушиваются на Арсения полустонами, затёкшими коленями и жаром шастового тела на заднем сидение. За запотевшими стёклами они друг в друга вжимались, впивались и вгрызались. У Арсения тогда вместо мыслей были только короткие огрызки: «хорошо, что ночь», «хорошо, что лето», «хорошо, что Шаст», а потом… Антон вдруг отстранился, чтобы справиться с ремнём на джинсах. И в этой мимолётной заминке, в этой образовавшейся паузе, в арсовой голове мелькнула даже не мысль, а разряд. Током прошёлся по телу, а на выходе превратился в вопрос, звенящий в тишине его черепа.       

А почему мы не вместе?

      Арсений на эту мысль бросился яростно. Когда Шаст целовал его губы, кусал в ответ, пытаясь её вытравить. Когда Шаст сжимал его бёдра, насаживался сильнее, пытаясь эту мысль поглубже протолкнуть. И, когда Шаст касался его члена, подавался навстречу так сильно, чтобы мысль не видеть за звёздочками в глазах. Но эта мысль уже пустила корни, уже отравила его кожу, уже перехватила его дыхание и добралась до сердца, заставляя то сбиваться с ритма… Тогда. Теперь Арсений точно знает, что всё началось тогда.       — Арс?       Антон прямо напротив него, и по бегающему взгляду ясно, что пытается понять, что происходит: Арсений в двух шагах от машины, а внутрь не садится, через стекло глазея на задние сидения. Арсений ждёт, что Шаст подтолкнёт его ладонью в спину, мол «не еби мозг, садись давай». Ждёт, что тот неаккуратно вцепится в локоть и затолкает его внутрь. Или даже ждёт, что тот цокнет, закатит глаза и уедет с парковки один.       Но Антон не касается его и не торопит. Антон рассматривает его с горечью человека, у которого в венах был тот же самый яд, что и у Арсения. Был, пока Шаст его в тепло не синтезировал.       Шаст делает ему чай в офисе, стаскивает мокрое пальто и пишет «простудишься». Шлёт ему мемы, скрины стасового кривого расписания и эмоджи кончающих китов. Антон не заговаривает с Арсением о случившемся в подсобке, но и не перестаёт тепло ему дарить. Не перестаёт, несмотря на новостные заголовки, на рилсы, на законы, на камеры, на график, на взгляды украдкой, на арсову холодность и несмотря на полсотни других пунктов, которые Арсений не хочет вспоминать. Так что Дима в итоге оказывается прав: дело не в опасности, а в ценности.       Арсения к Антону толкает. Вжимает в его грудную клетку, оставляя руки безвольно повиснуть по бокам. Шаст обнимает его за плечи так, как обнимать умеет только он: всеобъемлюще, всецело, так, что у Арсения никаких сомнений не остаётся, он под защитой. И под этой защитой яд в его венах превращается в тепло. Реакция синтеза медленная и болезненная, и Арсений рвано дышит Антону в плечо, под его успокаивающее: «Тих, ща отпустит».       Арсений представляет, что по потолку его поместья, где он провёл годы заточения, идут трещины. Сначала маленькие, потом расползаются, встречаясь друг с другом, и тогда стены рушатся. Булыжники падают к арсовым ногам, не причиняя ему вреда. Павшие знамёна погребены под завалами, и, когда последняя стена падёт, Арсений щурится от солнечного света.       Прямо перед ним — море. Оно волнуется, кидая волны туда-сюда, и Арсения к себе зовёт. Он внимает его зову, срываясь на бег. Сердце лихорадочно стучит, дыхание рваное, а в ушах вдруг вместо волн — тишина.       В этой тишине Арсений открывает глаза на парковке. Шаст смотрит на него мягко и участливо. Пальцами подцепляет выбившуюся арсову прядь и заправляет за ухо. Задерживает ладонь на щеке всего на секунду, но Арсению дольше и не надо. Он подаётся навстречу, касаясь шастовых губ. Антон удивлённо выдыхает в поцелуй, крепче прижимая ладонь к щеке. Это касание подступает к горлу комком, трясёт пальцы и пускает по коже мурашки, разбегается по венам, запечатлевается в сердце и впечатывается в Арсения с той же скоростью, с которой машина впечатывается в отбойник. В шастову шею Арсений шепчет спасительное и фатальное:       — Я тоже хочу тебя целиком.       Он ждёт, что парковка обрушится на них. Ждёт, что из-под каждой машины выскочат репортёры с камерами или даже следователи с папками заведённых дел. Ждёт даже, что все машины разом оживут, и сейчас начнётся восстание машин. Но ничего этого не случается. Его фраза теряется в шастовой ключице и как будто ничего не меняется не только вокруг, но и между ними. «Потому что между нами это очень давно», — читает Арсений в тишине и вдруг лоб в лоб сталкивается со стабильностью, которую он признал пропавшей без вести. Изо дня в день, из месяца в месяц и из года в год у его стабильности зелёные глаза и торчащие в разные стороны русые прядки, но только сейчас он находит смелость себе в этом признаться. И тогда тревога отступает, унося с собой дрожащие пальцы, рваное дыхание и сбившееся сердцебиение.       Между ними выстраивается новый мир, в который Арсению хочется нырнуть с головой, зарываться в него пальцами и прижимать к себе каждый его кусочек. И в этот мир вдруг неожиданно взрывается громкий «бзыньк» оповещения. Шаст достаёт телефон из кармана, и они одновременно опускают глаза на экран. Там имя Серёжи и несколько отрывистых сообщений.       Стас, ты охуел       Я только оклемался, а у меня съёмки на послезавтра стоят?       Арсений прыскает Антону в плечо, а внутри безапелляционно и уверенно: «Теперь у них всё будет хорошо».