Призраки завтра.

Вейдер не мог забыть Энакина Скайуокера. Он помнил, что Энакин всегда мечтал о славе, признании и уважении. В нём никогда не угасало желание доказать всем — и себе самому — что он гораздо большее, чем раб, которым он был рождён. А потом вся его жизнь превратилась в одно неутихающее пламя. В детстве, когда Энакин уже был падаваном, он желал услышать похвалу от своего скупого на эмоции учителя. Уже став старше, Энакин понял, что то, что Оби–Ван гордился им, было очевидно, как и то, что его падаван был очень дорог ему. Но эти знание и ощущение были нужны Энакину тогда, в детстве, не во время войны клонов и, тем более, не сейчас. Вейдер нахмурился, отгоняя жалкие мысли. Всё это уже давно неважно, не имеет ни цены, ни смысла. Он обвёл взглядом детей одиннадцати–четырнадцати лет, которые ровным рядом стояли перед ним. Казалось, что, они забыли о необходимости дышать. Дети, чувствительные к Силе, разыскивались для того, чтобы, проходя обучение, они становились воинами Империи. Их жизнь не была лёгкой, но и не сковывалась тысячами запретами и обетами джедаев. Например, раз в два месяца дети могли общаться со своей семьёй. «Если мы не уничтожили их дом», — однажды пробормотал Люк. По сути он был прав, но такие мысли по понятным причинам не приветствовались в Империи. Каждые полгода проходили испытания и дуэли среди учеников, после чего Вейдер выбирал одного лучшего, который следующие полгода мог жить в особых покоях, а некоторые его тренировки проводил сам лорд Вейдер, считающийся самым важным и сильным человеком в Империи. Проходить даже самое короткое обучение у него являлось великой честью. Вейдер ярко чувствовал волнение, исходящее от учеников, ожидающих его решения. Но не нужно было быть чувствительным к Силе, чтобы увидеть их трепет и почти отчаянное желание оказаться выбранными. Может быть, кто–то и боялся Вейдера до ужаса, но для остальных же его одобрение было всем, единственным, что имело значение. Потому вся их жизнь была в этом служении. У них не было выбора, их судьбы не могли сложиться иначе. Вейдер прекрасно это понимал, и пусть какая-то часть него до сих пор ненавидела это понимание, но он также знал, что этих детей не ждёт жизнь в хаосе, они не будут знать неуверенности в завтрашнем дне — могущество и власть Империи неоспоримы. Не такая уж и плохая жизнь, если задуматься об альтернативе. Вейдер едва ли обратил внимание на страх детей. Потому что чужой страх постоянно витал вокруг него. Вейдер привык к ужасу окружающих его настолько, что уже почти не ощущал его. Этот страх стал для него сродни воздуху — о нём и не задумаешься, пока не потеряешь. Страха не было у Люка. Даже сейчас, стоя наравне с другими учениками, он был спокоен. Несмотря на то, что он далеко не всегда становился избранным Вейдером — в прошлый раз был выбран мальчик, младший его на год — он не особо переживал по этому поводу. По факту Люк не получал ничего, что не имел ранее: у него срождения была собственная комнату, в отличие от других учеников, которые жили в общежитиях; а тренировки с лордом Вейдером и вовсе не были для мальчика чем–то особенным — он в любой момент мог попросить отца об этом, а у того редко находились дела, которые он ставил превыше сына, который, впрочем, чаще всего выбирал удачное время. Но, даже если статус Люка, очевидно, был выше, чем у многих во всей галактике, в остальном у него не было никаких привилегий, он учился наравне с остальными. Хотя Палпатин и настаивал на том, чтобы с мальчиком занимались индивидуально и обращались, как с истинным аристократом, Вейдер, несмотря на любовь к сыну и желание дать ему всё самое лучшее, настоял на обратном — он не хотел, чтобы из Люка вырос очередной политик, прячущийся за спинами солдат. Хотя сам факт того, что Люк был сыном Вейдера автоматически превозносил его в глазах любого, расположение тех, кто знал мальчика ближе, он получил не за родство с лордом, а за свои личные качества. Да и вообще Люк никогда не отличался высокомерием или чрезмерной гордыней. Но не был он и абсолютно покорным или уступчивым. Упрямым, находчивым и смелым — это точно. И ещё милосердным (Вейдер надеялся, что это качество не сыграет с его сыном злую шутку). Можно было бы долго рассуждать о том, какой Люк. Вейдер сказал бы кратко и просто. Люк — сын Падме. В его глазах искрится тот же огонёк, который зажёгся в глазах Падме. Вейдер часто видит её в сыне. Это его ценнейший дар и вечное проклятие. Четырнадцать лет. Уже четырнадцать лет руки Вейдера в крови, которую он даже не пытается отмыть, потому что знает — не сможет. Точно также, как не сможет простить себя. Как не смеет просить прощения. Лишь каплю утешения приносила надежда, что Падме знала…знает, там, где живым нет места, она знает, насколько ему жаль, знает, что если бы Вейдер только мог, он бы, не задумываясь, променял свою жизнь на её. С собой в могилу Падме забрала его душу, но оставила свою, вложив в их детей. Четырнадцать лет назад сгорел Энакин Скайуокер, и хотел бы Вейдер перестать видеть бредовые кошмары, в которых доброе выражение лица почему-то молодого Оби–Вана сменялось на такое…которое он не желал помнить также, как хотел бы перестать слышать крик, который не отставал от него: «Ты был мне братом, Энакин! Я любил тебя». Оби–Ван — очередной его враг. Один из сильнейших врагов. Враг, которого нельзя просто так взять и убить. Оби–Ван умён и любую ситуацию сможет повернуть в свою сторону, вернее в сторону Сопротивления. Лишь поэтому Вейдер не так активно ведёт его поиски, как мог бы. Потому что только глупец недооценивает врага. Особенно, если этот враг вырастил его. Четырнадцать лет назад пала Республика. При этой мысли Вейдер не чувствует ни триумфа, ни величия. Многие считают, что день образования Империи — это его праздник, торжество всей его жизни. На самом деле это день, в который он потерял всё. Может быть Энакин Скайуокер потому и умер, потому что, пытаясь спасти свою жену — свою любовь, он лишился её, предал веру в идеалы, которые джедаи прививали ему с детства, и предал своего друга, который был для него учителем и братом, если не сказать, что отцом. Энакин Скайуокер — человек без прошлого и будущего, для него не существовало настоящего. Поэтому появился Дарт Вейдер. Только потому что завтрашний день — это также день рождения его детей, Вейдер переживёт его. На самом деле только поэтому он живёт. Конечно, не было бы детей, была бы Империя, существовал бы и Вейдер, но не жил. Даже самому падшему существу, живущему в кромешной тьме, нужен путеводный свет. Возвращаясь, к тому, кого Вейдер выберет сегодня… — Люк. Люк хорошо владеет собой — во всём его виде едва ли возможно различить хотя бы намёк на самодовольство, только губы дрогнули в искренне радостной улыбке — он знает, что Вейдер выбирает справедливо, оттого его решение настолько ценно для мальчика. И пусть лорд Вейдер — Верховный главнокомандующий Империи, в основе которой лежит тёмная сторона, он сделает что угодно, лишь бы не погас свет в глазах его сына. И его дочери. В последнее время Вейдер всё чаще думает о девочке, которая растёт у него на глазах и без него. Так сложилось, что в первые четыре года жизни малышки Вейдер даже не знал о ней. А когда узнал, в тот же миг хотел забрать девочку, наплевав на мнение Палпатина о том, что, если существование дочери лорда Вейдера останется тайной, она будет в безопасности. И в те же дни с Люком случилось то, что заставило Вейдера согласиться с Палпатином. Наполовину — отсылать Люка не было никакого смысла, ведь о нём уже многие знали. Вейдер гнал прочь какое–то инстинктивное желание оградить своих детей от Палпатина. Имя девочки всё же изменили. Мадалиа. Так Вейдер назвал дочь. Его Миа. Пусть основная причина такого выбора имени крылась в другом, свою роль также сыграло то, что Вейдер был твёрдо уверен, что резкое имя Роксэн — Палпатин так называл девочку — ей совершенно не подходит. Вейдер всё же виделся с Мадалией, хотя вряд в памяти маленькой девчушки сохранились эти воспоминания. Зато Вейдер точно помнил осторожность, с которой он впервые решился приобнять свою дочь. Словно боялся запятнать собственной тьмой самое чистое и прекрасное создание, которое ему только доводилось видеть. Не то что бы Вейдер или Палпатин собирались оправдываться перед кем-то, но всё же для сторонних наблюдателей их особенное внимание к Мии объяснялось её даром к исцелению. Такими способностями был наделён почти что вымерший народ кха’лирин. Один из них, Тэ Гран — ныне житель (пленник) Империи, пытался спасти Падме, практически вдохнул жизнь в Мию и после несколько месяцев передавал ей свои силы, чтобы она смогла выжить. Вероятно поэтому так и вышло, что способности кха’лирин передались Мии. Отчасти её тело состояло именно из этой силы. С Тэ Грэном Вейдер встретился раньше, чем с дочерью, о которой тому было запрещено говорить. Тэ Грэн ненавидел Империю, ситхов и больше всех — самого Вейдера, которого ему было приказано исцелить. Только благодаря его дару Вейдер смог избавиться от своего шлема, который, как он думал, стал его вторым лицом. Новые конечности у него, конечно, не отросли, но радовало и то, что Люк с рождения не думал, что его отец — большой чёрный робот. Ещё тогда, почти четырнадцать лет назад, первым делом Вейдер приказал Тэ Грэну осмотреть Люка, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Что-то изменилось в тусклом взгляде целителя, когда он снова взял на руки пока ещё безымянного мальчика. Тогда Тэ Грэн рассказал, что едва живая Падме назвала сына Люком. Но не успела увидеть дочь. Если бы жена Вейдера была жива, он бы, возможно, уговорил её назвать их дочь Падме. Но безрассудно и подозрительно было бы давать девочке, растущей в Империи и несколько приближённой к Палпатину, имя женщины, которую на Набу почти что возвели в лик святых. Набу — планета, на которой располагается немало баз повстанцев, один из центров Сопротивления. Та малость, которую удаётся достичь Сопротивлению, не особо вредит Империи. И Вейдер даже не пытается обманывать себя в отчасти иррациональных причинах, по которым Набу ещё не попало под влияние Империи. Всё же по большей части Вейдер в своих решениях не опирается на то, чего желала бы Падме, но и отмахнуться от этого не может. Пока Набу не представляет особой угрозы, хватит с этой планеты переодических «проверок» имперцев. Сам Вейдер уже давно уже не был там. Во–первых, не было необходимости. Во–вторых, не хотел наткнуться на клона Падме Сабе, которую некоторые глупцы сочли достойной заменой. Да, Падме и Сабе выглядят одинаково, но и у Дарта Вейдера есть сходство с Энакином Скайуокером… Миа внешне очень похожа на мать. Но Падме лишь казалась Вейдеру крошечной и беззащитной (особенно в его объятиях), Миа же правда была и остаётся столь хрупкой и нежной, словно созданной не для этого мира. С самого рождения её жизнь была подобна тонкой нити, которую слишком легко оборвать. Которая может порваться внезапно. Если Люка Вейдер воспитывал как своего наследника, то для Мии он не желал великой судьбы, потому что величие всегда тесно переплетается с жестокостью и непосильно тяжёлым бременем. Люк сильный. Он выдержит. Но Вейдер всё равно будет беречь его насколько только сможет. Возможно, Люк и Миа будут жить в ином мире. Более правильном. Для этого Вейдер готов уничтожить старый. Было бы замечательно, если бы его детям не пришлось пачкать руки. Вейдер просил Силу о том, чтобы все беды и несчастья, все испытания, предназначенные Люку и Мии, перешли на него. Вейдер уже сжёг до тла свою жизнь, его не спасти, он настолько погряз во тьме, что ни одно, даже самое ужасающее злодеяние не сможет очернить его ещё больше. Для него уже нет пути назад. Но не для Люка и Мии. Однажды они поймут, что Империя — лишь способ очистить этот мир. И Вейдер должен рассказать Мии правду. Не слишком ли много он упустил? Да, у Мии было гораздо более спокойное детство, чем у Люка, но как ему теперь стать её отцом? Не может же он просто в один прекрасный день заявить «Миа, я твой отец» и надеяться на то, что она сразу кинется к нему в объятия с криком «папочка!». Вейдер не говорил дочери, что сделает всё возможное, лишь бы она была здоровой и счастливой, потому что подобное обещание Энакин давал своей матери, жене и ученице. Он соврал все три раза. Поэтому четвёртое обещание стало клятвой Вейдера самому себе. Люк и Миа. Империя. Больше ничего не имеет значения. Вейдер вынырнул из своих мыслей уже тогда, когда шёл вместе с Люком по серым коридорам учебного корпуса. — О, ты вернулся, — шутливо сказал сын. — Что, так заметно? — спросил в ответ Вейдер, отбрасывая мысль о том, что воспоминаниям пора бы перестать атаковать его — этот бой уже давно окончен. Правда как победители до сих пор не до конца ясны, так и цели, за которые они сражались. — Вряд ли кто-то заметил, что с таким же успехом они могли говорить со стеной, но я же твой сын, — серьёзнее ответил Люк. Некоторое время они шли в молчании. Вейдер видел, что Люк подбирает слова для чего-то, и терпеливо ждал, когда сын заговорит. — Ты всегда становишься мрачным перед моим днём рождения, — осторожно начал Люк, но Вейдер уже знал, что сын будет настойчив и не уйдёт без ответа. — Да, перед твоим днём рождения я отрываюсь от чаепитий с тортиками и вышивания, ну знаешь, от моих любимых занятий, — усмехнулся Вейдер, но в нём не было ни капли веселья. Он понял, о чём хотел спросить сын. Почувствовал это. — Мама умерла, когда родила меня, да? — тихо спросил Люк. Вейдер не представлял, как…что он мог ответить, и надеялся, что от внимания Люка ускользнёт то, что он не смотрит на него. Вейдер никогда не запрещал сыну говорить о маме, но тот и сам не спрашивал, словно видел незаживающую рану отца и не хотел тревожить её лишний раз. Хотя вероятно, что в детстве в окружении детей, среди которых большинство были сиротами, Люк просто не знал о том, что существуют «мамы», а после принял то, что у него никогда не было и не будет такого человека. Также, как когда-то Энакин не представлял, что в жизни ребёнка может быть некий «отец». Вейдер соврёт, если скажет, что Энакин так никогда и не понял, не почувствовал, каково это — иметь отца. Это было очень давно. — Раньше я думал, что я — случайный ребёнок от непонятно кого, — произнёс Люк и явно уловил, что Вейдер не то что бы зол, но явно недоволен тем, что такая мысль вообще пришла ему в голову. Впрочем, и это раздражение было направлено не на него. — Тогда логично, что она для тебя ничего не значила, поэтому ты о ней ничего не рассказываешь и не хочешь держать её поблизости, — Люк умолк на секунду. — Или наоборот. Она значила для тебя слишком много. — Я любил её…до сих пор люблю, — слова сошли с языка прежде, чем Вейдер успел их обдумать. Но это правда. Только Падме. И он не может позволить, чтобы сын думал, что она была кем-то незначительным. — Расскажи о ней. Пожалуйста, — чуть удивлённый откровением Вейдера, попросил Люк. — Пойми, я горд тем, что ты мой отец. Но я также сын своей матери… — он сбился, формулируя мысль. —…она — часть меня. Неизвестная часть. Вейдер чувствовал, что поблизости никого нет, никто не подслушает их разговор, и, пусть говорить о Падме в коридоре, словно между делом, казалось неправильным, он ответил: — Обещаю, однажды я расскажу тебе всё о ней. О том, какой она была, и о том, что с ней случилось, — когда-нибудь так и будет. Но не сейчас. Вейдер не готов рассказать Люку о том, что он убил его мать. Сын безоговорочно любит его, видит в отце легендарного героя. Разрушить всё это слишком жестоко в первую очередь для самого Люка. Порой Вейдер задумывался о том, принял бы Люк правду о смерти матери, смог бы смотреть на него также, как и раньше? Нет. Ведь Люк также и его сын. А Вейдер не забыл, какая кончина постигла тех, кто был виновен в смерти его матери. — Она любила тебя. С самой первой минуты, как только узнала о тебе, — наконец продолжил Вейдер, стараясь высказать самое главное о Падме и её незримой связи с сыном. — Она дала тебе имя…Твоя мама была сильным лидером, всегда думала о своём народе. Вейдер прикрыл глаза, вспоминая их последнюю встречу на Мустафаре. Если бы Падме чуть меньше придерживалась своих принципов, если бы она доверилась ему… Если бы только он послушал жену, согласился с ней… — Только ты был для неё важнее, она была готова отречься от всего ради тебя…

***

— Только ты был для неё важнее, она была готова отречься от всего ради тебя… «И меня» — отец не говорит этого, но Люку и не нужно, чтобы он произнёс это вслух. Невысказанные слова, кажется, говорят ему больше, чем то, что прозвучало. Люк слушал более, чем внимательно, желая запомнить каждое слово, каждую смутно различимую эмоцию, мелькнувшую в голосе отца. В самом Люке тёплое счастье переплеталось с горькой печалью. Мама любила его. Может быть, он лишь додумывает, но похоже, что мама была потрясающим человеком. Которого Люк никогда не узнает. Гордилась бы им мама, видя, каким растёт её сын? Какой была бы их семья, будь она здесь? Нет, Люк никогда не жаловался на свою семью, состоящую из него и его отца, потому что как раз таки с ним ему повезло. Просто мама… Люк долго думал о ней, пытался представить её внешность и характер. Эти размышления однажды завели его в совершенно…неправильную сторону. Что, если мама была одной из сторонников политики старой Республики? Люку не давала покоя догадка о том, что его мама на самом деле была одной из первых, кто погиб, сопротивляясь образованию Империи…или спустя время она перешла на сторону Сопротивления, и её казнили. Отец мог позволить убить её?.. бред. Верно же? Но, откровенно говоря, истинная причина появления таких мыслей крылась в том, что Люку не нравилась излишняя жестокость Империи. Она шла путём разрушений, убийств ради…новых разрушений и убийств. Да, устрой Республики в конце концов привёл бы её к краху, её нужно было преобразовать в нечто более совершенное, а такие изменения невозможны без жертв. Но сейчас, когда Империя уже укрепила свои позиции, к чему…всё это. Дети Империи по сути всю жизнь живут в войне, не зная ничего иного. За такие вот суждения Люка легко могут обвинить в измене. Но он не предаст Империю, потому что предать Империю значит предать отца. Это — неразрешимая диллема. И Люк сам не понимал, откуда в нём это взялось? Может быть, передалось от матери? Или всё же сыграли свою роль разговоры старого целителя Тэ Грэна? Что же, Люк надеялся, что тому хватит благоразумия не обсуждать свои взгляды с кем-то, помимо самого Люка, ведь не может же старик не понимать, что, как только Мадалиа окончательно освоит дар кха’лирин, от него просто избавятся. Потому что Тэ Грэн явно не нравится императору. А Мадалиа, похоже, делает большие успехи в обучение, ведь отец уже давно приглашает её в качестве целителя вместо Тэ Грэна. Хотя тот порой заканчивает сделанное его ученицей. Мадалиа — одна из немногих настоящих друзей Люка, и он правда хорошо к ней относится, признаёт её талант и ум (ну и красоту, раз уж на то пошло), но всё же не понимает, почему Император и отец так интересуются ей. За тем, что в будущем она станет способным целителем кроется что-то ещё. Опять же, это замечает один Люк, потому что он, по понятным причинам, проводит больше времени с императором и отцом. Все мысли покинули голову Люка, когда отец снова начал говорить. — Она была хорошим человеком, — отец произнёс это так, словно сказал самое важное, что Люк должен знать о матери. Уголки губ отца будто бы нерешительно приподнялись, прежде чем на его лице появилась какая-то особенная улыбка. Люк допустил, что он просто видит то, что хочет…ну и пусть, ему отчего-то очень нравилось думать, что такая улыбка предназначалась только для его матери. — Она была прекрасна… — голос отца опустился до шёпота: — …как ангел… — но выражение его лица в следующую же секунду стало по–прежнему твёрдым, и Люк подумал, что ему показалось, как словно давно забытая нежность сменилась на что-то очень мрачное. В отце всегда была тьма, в которую он никогда не пускал Люка. — Как её звали? — спросил Люк. Вейдер наконец посмотрел на сына, скорее смерил его изучающим взглядом, и слегка покачал головой, раздумывая о чём-то. — Люк, я не хочу врать тебе о ней, но и ответить не могу. Сказав это, отец возобновил шаг, показывая, что на сегодня разговор о матери окончен. Возможно, Люку следовало замолчать и попробовать расспросить отца в другой раз или самостоятельно найти информацию о матери. Были ли его родители официально женаты? С этого можно было начать. И всё же Люку бы не понравилось делать это за спиной отца, пусть это нельзя назвать таким уже страшным поступком или неповиновением, но даже сам отец как-то сказал, что доверие и предательство всегда начинаются с мелочей. Да и, по мнению Люка, глупо создавать недомолвки на пустом месте, когда можно сказать всё прямо. — Знаешь, на самом деле, я уже давно догадался, кем была мама, — произнёс Люк, уверенный в том, что кроме отца его больше никто не услышит. — Не кем конкретно, но…каких взглядов она придерживалась. Отец остановился на шаг впереди. Люк не мог видеть его лица и не мог считать его эмоции в Силе — щиты отца почти всегда были опущены. В голосе отца не было ни злости, ни удивления — ничего. Он был безэмоциональным. Потому что важен был не его вопрос, а ответ Люка. — И как это влияет на твои взгляды? Но ответ был очевиден: — Я верен тебе. Отец вздохнул и со строгостью посмотрел на Люка. Но было в этом взгляде что-то ещё, как будто отец понимал его и беспокоился из-за этого?.. — Ты должен быть верен Империи, а не людям. — Это похоже на джедайские учения, от которых тут все шарахаются, — ответил Люк и тут же неуютно передёрнул плечами и отвёл взгляд, напомнив себе о необходимости прикусывать собственный язык. — Сын, это опасные разговоры, — предупреждающе сказал Вейдер. Однако Люк думал, что отец в любом случае будет на его стороне. Из-за этого ему нужно было дважды обдумывать те серьёзные действия, на которые он будет готов пойти в будущем…если будет готов. Потому что сейчас верность Люка действительно принадлежит Империи. Но, в конце-то концов, можно же изменить в жизни то, что тебе не нравится, и сохранить при этом близких людей. — Я понимаю, — отозвался Люк и не издевательски, но просто ровным тоном отчеканил: — Мой меч принадлежит Империи, моя жизнь отдана императору. Люку нередко казалось, что отец постоянно одёргивает себя от того, чтобы закатить глаза. И сейчас Люк отмахнулся от размышлений о невозможном решении. Разве можно выбрать между своей семьёй и государством, которое ты поклялся защищать, в которое ты веришь? Хотел бы Люк поговорить с человеком, которому пришлось сделать такой выбор. Каково было его решение? Получил ли в итоге он то, что желал? Люк даже немного боится вероятности такого выбора. Но страх уходит, стоит ему только посмотреть на отца. Да, не по возрасту Люку до сих пор рассчитывать на помощь родителя, но…хорошо, что отец рядом. Отец не идеальный, он никогда и не пытался казаться таким для сына. Но Люк знает, что его отец — хороший человек. Человек, которому пришлось пройти через многое. «Хороший человек с клеймом жизни», — фраза из старой книги, на взгляд Люка, подходящая его отцу. Как и Люк несколько минут назад, отец вырывает его из нерадостных мыслей: — Ну, как хочешь провести свой день рождения? — спросил он уже весёлым тоном, вероятно догадываясь, о чём попросит Люк. — Завтра я и все корабли Империи полностью в твоём распоряжении. — Хочу устроить гонку, — довольно ответил Люк и серьёзно добавил: — Только без автопилота. И без поддавков. — Ты всегда выигрывал честно, — усмехнулся отец. — Особенно в пять лет, — скептически произнёс Люк, впрочем улыбка выдавала его с головой, ведь те моменты — одни из самых тёплых его воспоминаний. — И я об этом же, какие у меня шансы? Ладно-ладно, будет тебе честная гонка. Можешь, кстати, взять кого-нибудь из друзей себе в помощники. Или так, за компанию. Люк ненадолго задумывается. Идея празднования дня рождения с друзьями пришлась ему по вкусу. Можно пригласить Дастиэля и Райана, они уже давно дружат. Только вот одна загвоздка — Люк не хочет тратить половину своего дня рождения на то, чтобы успокоить своих друзей, которые гонку с лордом Вейдером воспримут не как весёлое времяпрепровождение, а как тяжелейший экзамен. Да и если Райан ещё поборится, то вот Дастиэль из страха перед отцом Люка предпочтёт специально проиграть. Какое уж там веселье. Ну тогда остаётся только один вариант — Мадалиа. Она вообще, кажется, не боится ни отца, ни императора. Может быть, поэтому Люк так быстро и крепко с ней и подружился. И глупец тот, кто считает, что из девчонки не выйдет хорошего друга. К тому же, они с Мадалией родились в один день. — Я позову Мадалию, — сказал Люк, и в ответ отец улыбнулся как-то… Люк хмуро добавил, вспомнив подшучивания друзей: — Я не влюбился в неё. Очевидно, Люк неверно истолковал эмоцию отца, ведь тот, кажется, чуть не подавился воздухом и попытался что-то сказать, но будто не смог подобрать слов. Люк пожал плечами и на всякий случай добавил: — Она красивая, конечно, но на неё и так половина группы засматривается, чтобы я ещё к ней лез. Отец выглядит так, словно готов собственоручно придушить эту самую половину группы. Но Люк понимает, что это предположение нелепо, ведь скорее всего, отец просто вернулся к обдумыванию каких-то дел Империи.

***

— Позволь узнать, о чём ты сейчас думаешь? — поинтересовался Оби–Ван, смотря на своего запыхавшегося ученика, потерпевшего поражение. — О том, как победить вас, учитель, — раздражённо ответил Энерид и пробормотал: «как будто я могу думать о чём-то ещё». Оби-Ван подавила вздох. Иногда он думает, что его прославленное терпение было даровано ему исключительно потому, что его жизненный путь всегда пересекали Скайуокеры. Невесёлая мысль, на самом деле, ведь официально такую фамилию не носят ни Падме, ни Энерид с Леей. Ни сам Энакин. — В том–то и дело, что ты слишком сосредоточен на мысли о победе, чем на самом сражении, — наставительно произнёс Оби–Ван и отчётливо считал несогласные и явно дерзкие мысли с лица Энерида, но юноша не закатил глаза — что уже немного радует — и лишь ответил: — Да, учитель. — Учись скрывать свои намерения, иначе ты станешь открытой книгой для врага. Ты только приготовился, а я уже знаю, каким будет твоё следующее действие, — продолжил Оби-Ван. — Да, учитель. — И думай, Энерид, не отключай голову, она может тебе пригодиться. — Да, учитель, — на этот раз Энерид почти закатил глаза, но вовремя спохватился и сделал вид, что решил взглянуть на неожиданно интересное небо. Оби–Ван притворился, что не заметил стоящее за этим смиренным голосом «отвали, учитель». Ещё немного и Энерид с Леей в совершенстве овладеют способностью со всем уважением посылать людей куда подальше. Эту интонацию Оби-Ван неоднократно слышал ещё задолго до их рождения. — На сегодня закончим, — произнёс Оби-Ван. Если честно, то не один Энерид был не полностью сосредоточен на тренировке — сам Оби-Ван гадал, как прошли переговоры, на которые неделю назад отправилась Падме. Оби-Ван пошёл бы вместе с ней, если бы не его собственная миссия, с которой он и Энерид вернулись только позавчера. И лучше бы поскорее вернуться и одной из разведывательных групп, на корабль которой тайно проникла Лея. Она с детства злилась на то, что её не подпускают к по-настоящему важным делам, и с каждым годом уверенность в этой несправедливости только росла в ней. Такие же мысли посещали голову Энерида, но того Оби-Ван нередко хотя бы брал с собой. Хотя и в этот раз Оби-Ван едва удержал Энерида от того, чтобы юноша отправился вслед за сестрой. Несмотря на частые размолвки, Энерид сильно любил сестру и мать и беспокоился за них обеих. Оби-Ван даже не думал обучать своего второго падавана согласно прежним джедайским правилам, по которым любые привязанности были запрещены. Так он уже вырастил одного мальчика, который в итоге не смог довериться ему. Сам Оби-Ван не мог не волноваться за Лею, которая росла у него на глазах буквально с рождения. Однако, отключая собственные эмоции, Оби-Ван больше тревожился о нервной системе Рекса, который пообещал водить девчушку на поводке. Оби-Ван не стал уточнять, говорит ли капитан в прямом или переносном смысле, его вполне устраивали оба варианта. В любом случае, для блага самой же Леи, Оби-Ван надеялся, что она вернётся раньше её матери. Нечего создавать лишний повод для тревоги Падме. Да и уж лучше Лея получит от Оби-Вана метафорический, но знатный такой подзатыльник и вполне реальную лекцию с последующим справедливым наказанием, чем эмоциональный выговор от Падме, который скорее всего окончится её с матерью ссорой. Хотя с этими детьми у самого Оби-Вана нередко происходили…непростые разговоры, он, сам не зная почему, ненавидел, когда Падме ругалась с Леей или Энеридом. В конце концов Оби-Ван упустил момент, в который он стал миротворцем в этой семье. — Учитель, почему тёмная сторона считается плохой? Если Энерид что и перенял от Энакина, так это умение прыгать с места в карьер и задавать самые неожиданные вопросы. Оби-Ван посмотрел на своего ученика, пытаясь понять, что тот подразумевает под своим вопросом, ответ на который знали даже самые маленькие дети. — Ну я понимаю, что они там убийцы, враги наши и так далее, — попытался объясниться Энерид, считав замещательство с лица учителя. — Я имею ввиду, что тёмная сторона также наделяет силой, мы ведь можем использовать её дл… — Энерид, даже думать не смей о том, что тёмная сторона может принести благо! — зло рявкнул Оби-Ван, обрывая Энерида на полуслове. Тот замер, не ожидая, что вопрос, заданный из чистого любопытства, так быстро и настолько выведет его учителя из себя. Да, Энерид нередко испытывал терпение Оби-Вана, но никогда не видел его по–настоящему злым. Энерид выпрямился, исподлобья глядя на учителя, который почувствовал, как резко поднялись щиты ученика. Оби-Ван вдруг вспомнил, что Энакин в своё время тоже задавал…неправильные вопросы. Оби-Ван не хотел, чтобы его первый падаван задумывался о таких вещах и потому обрывал подобные разговоры. Энакин нашёл того, кто его выслушал. Того, кто дал ему ответы. Оби-Ван не повторит одну ошибку дважды. — Прощу прощения, мне не следовало кричать на тебя за…кхм, любознательность, — произнёс Оби-Ван и слегка удивился тому, как спокойные, с ноткой ласки слова вновь вернули дерзкого и весёлого Энерида, который мгновением ранее враждебно смотрел на него. Оби-Ван действительно не представлял, что с ним будет, если ещё один его ученик по–настоящему увидит в нём врага. Но Энерид — не Энакин. Эта мысль вызвала у Оби-Вана и облегчение, и горесть. Потому что Энерид не был Энакином. Он не обязан и не пойдёт по пути своего отца. Потому что Энерид не был Энакином. Энакина вообще больше не было. Он никогда не вернётся к Оби-Вану. — Я понимаю, учитель, почему вы так относитесь к тёмной стороне, честное слово, понимаю, — сказал Энерид серьёзно и сочувствующе. — Просто…кое–кто сказал, что тёмная сторона открывает больше возможностей. Если бы мы могли использовать их против наших врагов…почему мы не можем? Оби-Ван сделал пометку в голове о том, чтобы узнать, кто это там ведёт такие разговоры с его падаваном. Была у него догадка, но лучше узнать наверняка. Сейчас о другом: — Потому что невозможно просто взять и перейти на тёмную сторону, сохранив то, кем ты был. Она ломает, стирает саму твою суть и потом да, даёт тебе силу, только к тому времени ты уже совершенно иной и не помнишь…забываешь, за что сражался, кого любил. Убийство юнлингов. Оби-Ван до последнего надеялся на то, что он найдёт этому какое-то иное объяснение…какое угодно. Но он понял, что Энакин окончательно потерян, когда увидел, как тот душит Падме. Падме, которая всё ещё любила Энакина. Уже давно нет Энакина Скайуокера, и Падме Амидала мертва для всей галактики, а любит она его до сих пор. Энакин любил Падме. Любил своих ещё не рождённых детей. Чистая, искренняя любовь. Оби-Ван не хочет думать о том, что она и погубила Республику и вместе с ней столько жизней. Он не знал, как бы отреагировал Вейдер, узнав, что его жена и дети живы. Но Оби-Ван не мог позволить себе наивность или глупость. Он не собирался рисковать жизнями Падме или Энерида с Леей ради призрачной надежды вернуть Энакина. После рождения детей Падме впала в кому почти на год. Для того, чтобы Вейдер не искал жену, была объявлена трагическая весть о том, что она умерла. На самом же деле при совершенно иных обстоятельствах погибла Сабе, служанка-клон Падме. Именно тогда у Оби-Вана появилась идея выдать Падме за Сабе. Во всём хаосе падения Республики и образования Империи мало кого вообще волновало, откуда взялись Лея и Энерид. Но если кто-то и задавал вопрос, ему проговаривался заготовленный ответ: Лея и Энерид — дети погибших друзей Оби-Вана. И так уж вышло, что именно он больше всех уделял внимание Лее и Энериду. Хотя у членов Сопротивления, генералом которого теперь являлся Кеноби, были более серьёзные темы для мыслей, нежели какие-то самые обычные дети. Дети, растущие среди ненависти к Империи, которую воздвиг их отец. Когда Падме очнулась и более-менее окрепла, первым её желанием было увидеть Энакина. Оби-Ван видел бессмысленным объяснять человеку, который едва выбрался из могилы, что её встреча с Вейдером невозможна, ведь их, скорее всего, убьют раньше, чем лорд вообще узнает о том, что его жена жива. Легко было понять, что смерть Падме была на руку Палпатину. Да и мужа, которого Падме так сильно хочет увидеть больше нет. Может быть это и было жестоко, но Оби-Ван сыграл на материнских чувствах Падме. В красках напомнил, как Вейдер чуть не убил её. И лишь детей своих Падме любила больше, чем Энакина. Даже потенциальная перспектива того, что они останутся без обоих родителей, приводила её в ужас. Окончательным аргументом в пользу мнения Оби-Вана стало то, что Империя забрала одного сына Падме, и он погиб. Хотя до сих пор неизвестно, что точно произошло в тот день... Тогда Оби-Ван лишился своего брата и не смог защитить двоих его детей. На самом деле тогда он потерял множество своих друзей, Республику, за которую сражался, и Орден, который был его жизнью, но всё это меркло по сравнению с тем, что случилось с Энакином. Что было хуже смерти. Во время родов Падме была без сознания, и когда она ненадолго пришла в себя, Оби-Ван успел показать ей только Люка и Лею. После этого она «уснула» на очень долгое время. Падме не знала о том, что у неё было четверо детей, и Оби-Ван боялся того, что она не выдержит, узнав о том, что её сын и дочь, которую она даже не увидела, мертвы. Оби-Ван умолчал о второй девочке, но вот выдать живого сына Падме за умершего Люка он не смог. Хватит одного мёртвого мальчика, который будет преследовать его всю жизнь. Исключая узкий круг людей, все думали, что Сабе однажды навестила своего давнего знакомого Оби-Вана, помогла ему с детьми и слишком сильно привязалась к ним, поэтому в итоге они были отданы ей на воспитание. Настоящая Сабе действительно пользовалась уважением и авторитетом, ведь нередко подменяла Падме, поэтому многие были за то, чтобы она стала одной из лидеров Сопротивления. Переименование мальчика даже не обсуждалось, Падме даже не дала открыть это обсуждение. Что же, своего сына она назвала не Энакином, и на том спасибо. Но прошло немало времени, прежде чем Оби-Вану перестало казаться, что вокруг его сердца натягивается колючая проволока, когда Падме ласково называла сына «Эни». — Не от хорошей жизни переходят на тёмную сторону, — задумчиво произнёс Энерид. — Не всегда, кто-то просто желает власти, но чаще всего именно так, — в конечном итоге согласился Оби-Ван. — Многие павшие джедаи разочаровались в своей вере, другие — лишились слишком многого. — Но вы–то остались с нами, — ответил Энерид. — Как и многие другие. У нас есть надежда и то, за что ещё стоит побороться. Когда-то Оби-Вана учили, что джедаи — хранители мира, за него они должны сражаться и умирать, не позволяя себе привязанностей. Сейчас Оби-Ван живёт и готов сражаться за этот мир, потому что в нём есть люди, которых он любит. Со стороны Оби-Ван кажется непробиваемым, бесчувственным джедаем, которого волнует только победа над Империей (в определённые моменты для генерала эти качества действительно полезны). Оби-Ван не очень хорошо умеет, да и не то что бы хочет показать свои истинные чувства, но всё же в глубине души надеется, что близкие ему люди знают правду. Оби-Ван глубоко привязан к Энериду, своему ученику, в которого он поверил, переступив через свои страхи повторения прошлого. Оби-Ван с удивительной для него самого нежностью относится к Лее, бойкой девчушке, из которой, будь она чувствительна к Силе, вышел бы блестящий джедай. Падме стала для Оби-Вана близким другом, и он бы не возражал, если бы она выбрала простую жизнь здесь, занимаясь какими-нибудь менее важными и, соответственно, опасными делами, но это же Падме. И многих из своих солдат он считает друзьями. У Оби–Вана был сын. У него нет могилы.

***

Стекло было ледяным, и плечо Леи почти сразу же замёрзло, но она, не желая вести себя, как неженка, упрямо осталась на месте, прислонившись к поверхности окна. Лее и Энериду было по пять лет, когда их мама, Сабе, раскрыла детям тайну, что она на самом деле Падме Амидала, только об этом больше никто не должен узнать. С тех же пор Лея и Энерид начали придумывать самые различные фантастические истории и теории, о том, кто их отец, и где он сейчас. Мама на этот вопрос не отвечала и всегда уходила от темы, поэтому своими выдумками сестра с братом делились поздними вечерами, с головой накрывшись одеялами, чтобы их никто не услышал и не увидел. В далёком детстве это казалось Лее и Энериду весёлым и увлекательным занятием. В семь лет Лея в первый раз предположила, что отец мёртв. Такие вечера прекратились. На десятый день рождения Лея и Энерид напрямую спросили у мамы, как умер их отец. Она сначала долго молчала, а потом очень тихим и надломленным голосом, какого они больше никогда от неё не слышали, сказала, что их отец жив. Тогда Энерид успокоился с мыслью о том, что отец сражается где-то далеко во имя какой-то великой цели, а Лея…разозлилась. Наверное, это было эгоистично, но она злилась на отца, который за десять лет не удосужился навестить своих детей и жену. Став ещё постарше, Лея как-то неожиданно пришла к выводу, что отец просто напросто бросил их. Что же, она никогда не знала отца, а потому принять его нелюбовь было легко. Только вот реакция Оби-Вана при редких упоминаниях их отца настораживала Лею. Лея точно в будущем станет выдающимся политиком, ведь сегодняшний выговор Оби-Вана она смогла мягко свести к разговору об отце. Короткий вышел разговор, и всё же ей удалось узнать правду. И Оби-Ван дважды повторил, что Лея не должна злиться или осуждать маму за её ложь. Отец был учеником Оби-Вана, сильным джедаев и генералом во время войны клонов. Отец спасал тогда ещё беременную маму и был убит лордом Дартом Вейдером. Лея с раздражением размазала по щекам непрошенные слёзы. Несколько лет она испытывала неприязнь к человеку, который отдал жизнь за её маму, а значит и за неё саму. И за Энерида, конечно. Лея глубоко вдохнула. Не её вина в том, что она так плохо думала об отце. Вопреки словам Оби-Вана Лея злилась на маму. Как долго она хотела обманывать её и Энерида сказочкой о том, что отец жив, только не может быть с ними? Лея закрыла глаза и представила место на Нобу, которое она увидела на одной из картин, которую хранила мама: цветущие поля, окружённые множеством водопадов. Где-то там, вдали от всех остальных, от всей галактики, мог стоять дом. Небольшой, но очень уютный. И там никогда бы не было разговоров о войне или политике. Там мама ругалась бы на папу, за то что он, на ночь глядя, бесился с детьми, а после Лея и Энерид долго бы уговаривали родителей прочитать им сказку. Папа бы научил их плавать и управлять космическим кораблём, мама готовила бы самую вкусную еду и часто пела, ведь у неё такой красивый голос. Дети бы брезгливо морщились, когда папа обнимал бы маму и целовал в щёку, и всё же потом Лея и Энерид вновь просили родителей рассказать, как они познакомились. Там было бы ещё много-много всяких милых пустяков, которые для грубоватой Леи казались глупостями. И всё же там была бы семья. Сама Лея для себя никогда не хотела тихой жизни, детей или чего–то подобного, но она не могла забыть желание вернуться в несуществующее тихое детство. Её настоящая жизнь была далеко неплохой, только слегка неопределённой. Имеет же она право на мимолётную мечту. Лея резко распахнула глаза. «Отставить нытьё!», — приказала она самой себе. У неё есть прекрасная мама, любимый брат, уважаемый наставник–друг–дедушка Оби-Ван, старшая подруга Асока и ещё множество друзей среди солдат. У неё предостаточно причин быть сильной, есть те, за кого она готова биться. Однажды Дарту Вейдер ответит за все несчастья народов галактики, за неутихнувшее горе мамы и гибель отца. Лея будет смотреть на падение Империи без малейшего сожаления. Она была рождена посреди пламени падения Республики. Её мама полностью связала свою судьбу с этой войной, а отец отдал жизнь за будущую победу. Лея пойдёт на всё, чтобы эта победа свершилась. Лея устремила свой взгляд в небо. Где-то там, очень далеко находился её враг. Скрепя сердцем, она признавала, что сражения по большей части следует оставить Оби-Вану, его солдатам и Энериду. Кто-то из них убъёт Вейдера. Но до этого Лея отнимет у него всё, что ему дорого. Лея — не джедай. Жажда мести наполнит её силой.

***

Мадалиа — это как «м», три «а», «д», «л», «и». Дверь закрылась за императором Палпатином, и Мадалиа осталась в одиночестве вместе с её миром, который перевернулся и остался прежним. Мадалии не хватало сообразительности, чтобы понять, почему Палпатин спустя почти четырнадцать решил открыть для неё правду. О мотивах императора она подумает потом. Мадалиа подошла к окну и забралась на подоконник, облокотившись на стекло, которое тут же обожгло кожу холодом. Она поёжилась и дотянулась до пледа, который лежал на тумбе рядом, и укуталась в него. Лорд Вейдер — её отец. Забавно. Если подумать, это было практически очевидно. То есть, с чего вдруг лорду Вейдеру, одно присутствие которого вселяло ужас в окружающих, проявлять мягкость и порой проводить время с какой-то там девчонкой, пусть она и обладала почти исчезнувшим даром? Раньше Мадалиа списывала это на то, что Вейдер просто знал её с раннего детства. Ей даже снились такие нелепые сны, в которых он… Мадалиа спрятала подрагивающие руки под складками пледа. Это были не просто бредовые сны, которых она должна была стыдиться, это были отголоски воспоминаний. Почему отец отказался от неё? Палпатин сказал, что у Вейдера были на то причины. Какие же? Неужели Вейдер увидел в ней маленькой что-то, что настолько огорчило его, что он… Мадалиа закусила губу и ударила себя по щекам. Это заставило её сдержать нелепые слёзы. Нет. Отец отказался от неё не потому, что она была ему безразлична. Иначе бы Мадалиа не получала и капли того внимания, что он уделял ей. Может быть, решение отца скрывать их родство и должно было злить и обижать Мадалию (так оно и было, но это — второстепенные чувства), но она очень иррационально испытывала радость. Конечно, не от того, что у неё с отцом…практически никакие отношения, а от того, что он вообще есть. То есть раньше максимум, что могла сделать Мадалиа — это поверить в собственные фантазии о том, что у неё были прекрасные родители, которые очень сильно любили свою дочь и погибли какой-нибудь очень геройской смертью во имя Империи. А теперь Мадалиа точно знала, кто её отец… Только вот осознание того, что ничего в их отношениях не изменится, заставляло девушку ощущать какую-то пустоту, которую, казалось, могла заполнить лишь печаль. Она — дочь Вейдера, неужели это ничего не значит? С самого детства Палпатин говорил, что дар кха’лирин делает её особенной. Бессмысленные размышления, но Мадалиа бы променяла этот дар за то, чтобы Вейдер, не скрываясь, воспитывал её, за то, чтобы она действительно была его дочерью. Мадалиа вдруг ощутила приятное тепло, разливающееся по всему телу, подумав о том, что сразу не пришло ей в голову. Люк — её брат. Он не знает об этом, но всё же…сам факт того, что у неё есть брат почему-то успокаивал. И своего брата Мадалиа могла считать настоящим даром. Мысли кружились, бросались одна за другой и переворачивали всё с ног на голову. Слишком много для одного дня... Девушка вдохнула и выдохнула, готовясь сформировать и принять ту мысль, которой она была озадачена до прихода Императора. Теперь Мадалиа вновь смотрела на изображение, которое она в спешке выключила, услышав шаги Палпатина. На самом деле всё началось с уроков истории и доклада о том, как были сформированы силы Сопротивления, и в чём их слабые места. Говоря о Сопротивлении, нельзя было не вспомнить о Набу. А в голове у Мадалии сразу появился образ Тэ Грэна, который всегда как-то по-особенному выделял название этой планеты, будто пытался что-то подсказать своей ученице. Углубившись в историю Набу, Мадалиа наткнулась на записи о Падме Амидале, бывшей королеве и сенаторе. «Точная причина смерти Падме Амидалы Наберри неизвестна, но предполагается, что она погибла в сражении, защищая своих людей, которые восстали против Империи». Вообще первым, что привлекло внимание Мадалии, стало то, как писали о Падме. Обычно всех нынешних и бывших лидеров, да и просто сторонников Сопротивления описывали не иначе как существ весьма недальновидных, слабых и тому подобное. Про Падме было крайне мало информации, будто её специально подчистили, и всё же она представлялась сильным правителем, который до конца защищал свои идеалы. Это невольно вызывало восхищение. Мадалиа потратила немало времени на то, чтобы наконец найти изображение Падме. На миг Мадалии показалось, что она смотрит на саму себя. На более взрослую версию себя. Ещё во время разговора Палпатин удивился вопросу, но ответил, что имя ей дал отец. Заменил то, каким её назвали изначально. Мадалиа — это как «м», три «а», «д», «л», «и». Мадалиа — это как Амидала, только неправильно. Что-то внутри Мадалии тепло отзывалось на эту догадку, подсказывая, что она права. Странно ли любить давно мёртвого человека, от которого у тебя остались только несколько сухих строчек из истории, да изображение? Наверное, но Мадалиа полюбила Падме Амидалу, только сложив воедино все факты. Полюбила и отца, и Люка, полюбила почти что отчаянно, но искренне. Ещё этим утром у неё не было никого, но теперь…теперь Мадалиа сделает всё, чтобы отец изменил своё прежнее решение. Чтобы она стала достойна называться его дочерью. Поэтому Мадалиа сделает всё, станет полезной и важной для Империи. Мадалиа решила, что в скором времени расспросит Императора про свою маму. Всё-таки Палпатин отчего-то был благосклонен к ней, во всяком случае он, какой бы неприятной не была эта правда, был честнее отца. — Мама, — Мадалиа приложила ладонь к стеклу. Многие народы верят в то, что, когда умирает человек, его душа не исчезает, а остаётся рядом с дорогими ему при жизни людьми. Мама…будь она жива, будь она на стороне Империи, она бы ведь не оставила свою дочь, правда же? Дала бы ей хотя бы шанс… — Не бросай меня, — тихо взмолилась Мадалиа. Однажды отец поймёт, что он ошибся. Однажды он полюбит её. Мадалиа посмотрела в окно взглядом, мутным от слёз. Изредка она любила вот так смотреть вдаль и представлять, что где-то там у неё есть родной человек. Однажды…она не будет одинока. Мадалиа вздрогнула, осознав что смерть мамы значительно упростила всё для неё самой. Ведь иначе бы ей пришлось бы выбирать между двумя родителями...для который Республика и Империя были важнее всего. Мадалиа не хотела думать о том, что произошло много лет назад. Ради восхождения Империи отец...может быть не пожертвовал, но пренебрёг жизнью мамы. Или же это мама предала отца? Была ли между ними любовь? «Хватит, мы живём не в сказке. Может быть когда-то родители и чувствовали что-то к друг другу, но невозможна любовь в тех обстоятельствах, в которых были они», — подумала Мадалиа и покачала головой, успокаивая себя. Империя, император, отец и Люк — это всё, что имеет значение.

***

Только в один вечер она позволяла себе быть ни Сабе, ни лидером, ни послом, лишь Падме. Падме — это откголосок весны её жизни. Падме — это сама она, та её суть, которую она так старалась не утратить. Падме — мать троих детей. Троих. Сегодня не только день рождения Энерида и Лея, но и годовщина смерти Люка. Её маленький невинный сын, который ушёл слишком рано. Падме не перестаёт хранить в сердце ту любовь, которая была предназначена для него. Когда-нибудь...она воссоединится с ним. Падме — жена Энакина Скайуокера. Падме и так переступила через себя и притворилась умершей Сабе, она не собиралась принимать участие в этой дурацкой игре с притворством, что Энакин Скайуокер и Дарт Вейдер — это один и тот же человек. Она, конечно, не кричала об этом на каждом углу, но не врала хотя бы себе. — Я не забыла тебя, Эни, — прошептала Падме. Ветер потревожил листву стоящих рядом деревьев и ласково огладил её лицо, словно донося ответ откуда-то издалека. Падме знала, могла тысячу раз обозвать себя глупой, но она знала, что где-то очень далеко кто-то тоже едва слышно шептал, не надеясь на ответ. — Я вспоминаю тебя каждый день, мой ангел, — тихо произнёс Вейдер. Они не будут услышаны. — Я люблю тебя.