pretty brown eyes and a mind full of thoughts

— Да что, черт побери, ты снова творишь? Низкий разгневанный голос эхом разносится по бойцовскому залу. Джонхан на автомате втягивает шею, будто провинившийся ребенок, и опускает взгляд с потрепанной боксерской груши на пол. Среди темных коричневых дощечек видны трещины, и молодой человек неловко усмехается про себя — точно такие же трещины украшают его израненную душу. Фигура Сынчоля, гораздо выше и крупнее его собственной, склоняется хищным волком. Юн уверен: однажды он сорвется и оставит болезненный синяк где-нибудь под ребрами от кипящей ярости. И он жмурится в глупом страхе, но чувствует лишь очередные прикосновения к изящным кистям рук, пропитанные легкостью, заботой и тихим разочарованием. Бледные до ужаса костяшки опасно алеют в полумраке помещения, кожа приобретает легкий сероватый оттенок, впитывая в себя противную краску со стен. Сынчоль ведет его к низкой скамье и рывком сажает на нее, после чего опускается на одно колено перед зажатым Джонханом с кумпуром в руках. Мужчина вытягивает подрагивающую руку и широко разводит узловатые пальцы, фиксирует петлю на большом пальце, ведет бинт по тыльной стороне ладони на запястье; делает несколько оборотов и останавливается на внутренней стороне запястья. Держа руку ладонью вверх, Чхве натягивает ткань и накладывает бинт на ладонь немного выше большого пальца в три слоя, а затем переходит к защите ударной поверхности, накладывая слои по направлению к внутренней части руки, так, чтобы каждый последующий виток перекрывал предыдущий на половину ширины бинта. Джонхан слегка морщится, пока ему наносят пару слоев на костяшки пальцев для максимальной защиты кисти, пару раз покрывают большой палец, делают восьмерку между ним и указательным. И в конце, когда старший распределеяет остаток бинта по кисти и запястью и фиксирует ткань посредством липучек, он чуть нервно одергивает рабочую руку, все еще боясь смотреть глаза в глаза. Сынчоль на это лишь сжимает плотно губы и с чуждой обоим нежностью проводит шероховатыми подушечками пальцев по бинту на правой руке и оголенной коже на левой. Почти каждый день на протяжение четырех месяцев он стоит на коленях перед этим человеком с ангельской внешностью и длинными смоляными прядями волос, бинтует руки, что изуродовали ушибы о тяжелую боксерскую грушу, и так и норовит сцеловать непрошенные слезы, застывшие в стеклянных глазах. От Сынчоля пахнет чем-то древесным и умиротворяющим. Юн хочет сжать ладони в ладонях крепче и спрятать лицо в сильной груди, дрожа в безмолвном плаче. Ливень за окном отбивает случайный ритм по стеклам. — Мне больно видеть тебя таким, ангел. — Мне жаль. Чхве смягчается в одно мгновение и поднимается с колен, чтобы подняться самому и потянуть за локти Джонхана. Последний виновато отводит взгляд. Удары без какой-либо защиты стали чем-то рутинным. Или ему хотелось скорее выплеснуть всю горечь и боль из своего разума и тела, сменив их болью тренировок, или он из принципа не надевал боксерские перчатки, чтобы мужчина еще раз подул на ссадины, как делал отец в далеком детстве. Сынчоль ругается, ругается каждый раз, но вместо криков избивает грушу и стены в опустевшем под ночь зале и обрывает заусенцы. Юн Джонхана, рожденного десятого октября тысячу девятьсот девяносто пятого, хочется прижать к себе и не отпускать. Юн Джонхана, которого в их общей съемной квартире встречает Джошуа и с печальной улыбкой предлагает заварить чай с мелиссой. Он согласится — каждый вечер соглашается. А позже завернется в пуховое молочное одеяло, жмурясь от непролитого хрусталя, прокручивая в голове все обидные слова, услышанные за последние годы. В университете удалось вдохнуть полной грудью. Он почувствовал это сразу, как перешел порог парадного входа. Но старые шрамы на бледной коже, заевшая пластинка унижений и сгоревший до пепла вишневый сад выжжены в памяти слишком ярко, слишком четко, чтобы отпустить. И если непринятие своей хрупкости в обществе проглотить получилось, пусть и с тяжестью на груди, то разочарованные взгляды самых родных и близких, а после их тела на опознании среди призрачного аромата вишни — нет. Само тело Джонхана мертвецки исхудавшее. На следующий день Сынчоль приносит два картонных стаканчика горячего чая и пирог, отдающий сливками и, пока молодой человек не успел пораниться вновь, заранее обматывает кумпуром тонкие пальцы. И целует. Прикосновения совсем невесомые, как то самое пуховое одеяло в спальне, как объятия Джошуа, как их с Мингю застенчивые влюбленные взгляды по совместным воскресным вечерам. Юн замирает в растерянности, пока старший касается холодных губ с привкусом мелиссы своими, до ужаса потрескавшимися и сухими, большими пальцами успокаивающе поглаживает острые плечи. В тот вечер они остаются в бойцовском зале допоздна. Чхве следит за каждым ударом Джонхана по груше и мягко направляет, слушая, как он обнажает свое изувеченное сердце. Они целуются слишком осторожно и легко для влюбленных до глубины души, прячась в темноте, кожей к коже, глаза в глаза. Сынчоль с силой обнимает и держит как можно ближе, скрывая своего ангела от всего жестого в этом мире, пока Джонхан роняет слезы одну за другой на чужую черную футболку, вдыхая аромат сливок, мелиссы и кедра. В тот вечер Юн впервые не вздрагивает от громких раскатов грома и вспышек молний и обмякает на крепкой груди мужчины, слушая их сердцебиение и причитания Сынчоля о том, что ему необязательно всегда казаться сильным. Мингю, заглянувший в зал, чтобы забрать спортивную сумку, неловко откашливается и тихо прикрывает за собой дверь. Чуть позднее он обсудит это с Джошуа, целуя в макушку под шум кофейни на краю квартала. — Сынчоль, когда встретил его в первый раз, подумал, что Джонхана в принципе нельзя подпускать к бойцовскому залу. Каждый раз заканчивался тем, что Чхве заклеивал его поврежденные костяшки пластырями, твердил, что не впустит больше тренироваться, и тонул в глазах напротив, где были постоянно застывшие слезы. — А сейчас что? — Хон опускает глаза на их переплетенные пальцы и заботливо водит пальцем по редким царапинам на горячих ладонях. — Сейчас он заклеивает не только костяшки Джонхана, но и его сердце, спасая от прошлой боли и глубоких ран. Заклеивает, целуя щеки с более здоровым румянцем, предлагая поужинать вместе, даря непривычное для молодого человека тепло. Джонхан смущается, но сам подается первым ближе, приглашает к себе домой и перед тренировками позволяет Сынчолю перебинтовать его руки. Холод подкрадывающейся зимы достает до позвоночника, но не до души. Там лишь любовь вперемешку с отчаянным доверием и осознанием, что они есть друг у друга. И Сынчоль, глубоко целуя, накрывает их молочным одеялом, напоминает об этом каждую секунду, не дыша практически, перебирая темные волосы своего спящего ангела.