Просчитался

Да ну нахрен, подумал Интак во второй раз открывая ящик комода, чтобы убедиться, что он действительно увидел то что увидел. В первый раз он просто захлопнул его с таким оглушительным стуком, что сам же испугался. Но нет, ему не показалось, не померещилось и не почудилось. Средних размеров фаллоимитатор нежно лилового оттенка лежал на прежнем месте, между сложенных аккуратными стопками футболок, и просто притягивал взгляд Интака какой-то странной неуместностью. Он настолько не ожидал увидеть этот предмет на полке Джиуна, что у него буквально закоротило мозги. Возможно… кто-то подкинул Джиуну эту штуковину. Этот… ЭТО. Простые заветы общежития: не суй нос туда, где начинается чужая территория. Но Интак, несмотря на все свое уважение к чужому личному пространству, по собственной наивности порой нарушал эти несложные правила. Однако это никогда не было большой проблемой. Джиун не являлся каким-то принципиальным собственником и, пусть и не без некоторого ворчания, легко делился своими вещами, если такая потребность возникала. А возникала она в основном по причине бытовой беспечности Интака, который нередко забывал, что запас чистых футболок в его шкафу далеко не бесконечный. Тогда он таскал футболки у Джиуна. Конечно же, с его разрешения. Он уже знал какие брать можно: на самые любимые и те что с еще не отрезанными бирками Интак не покушался. Если бы Интак заранее знал, чем для него в итоге обернется очередной пропуск стирки, он бы стирал свои вещи всю ночь, хоть в холодной воде, хоть на руках. А теперь мысли в голове крутились как цветастые футболки в центрифуге — и где-то там случайно заброшенная белая футболка окрашивалась во все цвета радуги. Интак продолжал стоять над выдвинутым ящиком комода полностью загипнотизированный его внезапным содержимым, а в голове один за другим проносились вопросы и мысли. От: неужели Джиуну нравится… такое. До: как он, черт возьми, смог приобрести себе эту штуку. Не в секс-шоп же он за ней ходил. Перед мысленным взором Интака возник образ Джиуна, который входит в магазин с интим-товарами в мешковатом плаще, с маской на пол-лица и надвинутой на глаза кепкой. Эта мимолетная фантазия заставила Интака глупо хихикнуть, а после всерьез задуматься над последним вопросом. В их контракте не было прописано того, что они не могут заказывать себе какие-либо товары через интернет-магазины, но существовало что-то вроде негласного правила: большинство покупок проходят через младших менеджеров и на их имена, чтобы избежать любого даже самого невинного слива информации фанатам через одержимых сасэнов. Например, зачем Кихо заказывает презервативы, если у него нет девушки, и почему он заказывает презервативы сразу двух размеров. Или зачем Чонсобу бензоилпероксид, ведь на самом деле никто не хочет знать, что у него все еще продолжается переходный возраст, и его пот имеет специфический запах. Или что-то о том, куда уходит куча бутыльков хлоргексидина, которыми Соул обрабатывает все никак незаживающие проколы в ушах. И никому точно не стоит знать о прыщах на спине Тео, который вообще-то является главным вижуалом их группы, о пачках с таблетками от панкреатита, которые Интак выписывает для себя из-за сильнейшей непереносимости лактозы, потому что дух его слаб, и он просто не может отказаться от расплавленного сыра на пицце, от йогуртов или сливочного мороженого, которые он так любит. В общем, есть много вещей, о которых фанатам знать совсем не обязательно, ведь как всем известно: айдолы не болеют, не потеют, не воняют и не трахаются. Любопытство сгубило кошку и видимо подготовило ту же участь для щенка. Интаку бы закрыть ящик, сходить в душ, чтобы поплескать в лицо холодной водичкой, и благополучно забыть об этом утреннем происшествии, но… он не может. Он понимает, что даже если очень захочет, уже просто не сможет развидеть это… этот… эту штуку! И он точно знает, что его беспокойный разум теперь просто не оставит его в покое. Он уже предчувствует тот шквал запретных фантазий с участием Джиуна и его фаллоимитатора, которые атакуют и захватят его мозг на ближайшие месяцы. Рядом с секс-игрушкой Джиуна лежит небольшого размера неприметный мешочек, и, судя по совпадающему названию на рукоятке — PHYSICS — Интак понимает, что уже видел его раньше, все это время ошибочно принимая фаллоимитатор за аппарат для депиляции, какой был и у него самого. А оказывается, вот оно как… В голове звучит насмехающийся над его паникой голос Кихо: «Duuuude, выдохни, каждый дрочит, как он хочет» Интак пытается повторить это про себя, но его внутренний голос заикается и дает петуха. Господи, какой же стыд. Почему он такой придурок? Зачем он вообще полез в его вещи и почему теперь ведет себя как какая-то ванильная фанатка, шокированная до глубины души новостью, что у ее биаса ниже пояса все то же, что и у обычных людей, а не слитные пластиковые гениталии как у куклы Кена из набора «Великолепный Мир Барби». Но и Джиун тоже хорош. Почему он не убрал и не запрятал эту штуку куда подальше, чтобы Интак никогда не думал о нем в таком контексте?! Внезапно раздавшийся стук в дверь заставляет Интака едва ли не подскочить на месте. Первая мысль — это точно не Джиун (и Слаба богу!), он никогда не стучится, заходя в их комнату, вторая мысль — черт, да сколько времени я здесь простоял?! Интак успевает захлопнуть ящик и сделать молниеносный пируэт, развернувшись на пятках ровно в тот момент, когда голова лидера протискивается в дверной проем. Кихо щурится, оглядывая его с головы до ног, будто он уже все о нем знает. Но, возможно, Интак просто выглядит странно, прижавшись задницей к ящику комода, как нашкодившая в отсутствие хозяев собака, присевшая на собственный хвост с максимально невинной мордой. Наверняка, сейчас он выглядит так, будто пытается скрыть свой собственный арсенал кожаных плеток, кляпов и наручников. Хотя ничего такого у него, конечно же, нет. Будто секрет (секрет ли?) Джиуна, теперь стал и его собственной постыдной тайной. — Мы только тебя и ждем, ты скоро? — Да я… привет! Просто… да, — невнятно лепечет Интак. — Я сейчас выйду. Кихо щурится еще сильнее. — Ты какой-то странный. У тебя все нормально? — Да, — Интак начинает кивать раньше, чем Кихо задает ему вопрос. — Мне просто нужно переодеться, я скоро присоединюсь к вам. — Ну ладно, — Кихо не выглядит особенно убежденным, но все же оставляет Интака одного, прикрывая за собой дверь. Интак косится на закрытый ящик (ящик Пандоры не иначе), и зачем он только его открыл? На слабых ногах, чувствуя себя ковыляющим новорожденным ягненком, он идет к небольшому платяному шкафу. Он стягивает с вешалки дорогую дизайнерскую рубашку — безумная расточительность идти на тренировку, где ему придется интенсивно потеть от усердия несколько часов кряду, в такой одежде, но у него нет другого выбора. Надеть футболку из ящика Джиуна, буквально признаться — я все видел. А это, учитывая и так не разрешенное с годами напряжение между ними, лишь сделает все еще сложнее. Интак не уверен, что готов пойти на это добровольно. Уже во время тренировки, он понимает, что просто не может сосредоточиться и уследить за собственными движениями. Его контроль тела, когда он в любой момент времени мог поставить себя в режим автопилота, не особо задумываясь над тем в какой последовательности передвигать ногами, зная наверняка, что так или иначе ему удастся поймать ритм, ускользнуть вслед за мелодией и продолжить двигаться по наитию, дает сбой, а вместе с тем весь наработанный годами опыт будто вылетает куда-то в трубу. Интак то и дело наступает на ноги стоящим позади него Кихо и Чонсобу, врезается в Тэо, чтобы избежать каких-либо соприкосновений с Джиуном, а затем дважды не успевает вступить с собственной партией, из-за чего еще больше злится на себя, и им приходится начинать все сначала. — Обычно это мне говорят, что я родился с двумя левыми ногами, — упершись руками в дрожащие от напряжения бедра, произносит запыхавшийся Тэо. — Но ты сегодня превзошел нас всех. — Так ладно, — командует Кихо, складывая руки, как профессиональные рефери. — Брейк. Младшие смотрят на Интака встревоженно. Когда Кихо отводит его в сторону, собственный взгляд мельком цепляется за стоящего в стороне Джиуна. Тот как и всегда помалкивает. Неважно сколько раз ему придется прогнать хореографию из-за чужих ошибок, он никогда не выскажет своего разочарования ни лицом, ни словом, не станет никого критиковать, даже если сам станцует идеально от начала и до самого конца — он просто будет терпеливо повторять все движения раз за разом до тех пор, пока гармония группового танца не окажется достигнута. Но сейчас его молчание ощущается другим — напряженным и угрюмым, а его внимательный взгляд, пусть и избегает прямого зрительного контакта, не упускает Интака из вида ни на секунду, со стороны он выглядит как врач, готовый огласить самый неутешительный диагноз. И это бесит. Потому что да, Интак хорош в хореографии, он отличный танцор, но он тоже человек, окей? — Да, что с тобой такое? — спрашивает его Кихо, когда они наконец-то отходят в дальнюю часть зала. Угловато и уклончиво пожимая плечами, Интак вновь чувствует себя нескладным и непутевым подростком, которого отчитывают за излишнюю рассеянность и активность — почти позабытое ощущение, когда хочется взбунтоваться, взбрыкнуть, скинув с плеча заботливую руку старшего, чтобы уйти, напоследок от души хлопнув за собой дверью. Ну вот какой есть — не нравится, так оставьте меня в покое. Интак уже давно перерос того подростка внутри себя. Да и вообще он всегда был скорее ласковым и компанейским ребенком, те качества, которые он сохранил в себе еще с детства и благодаря которым он так хорошо смог поладить с ребятами. Однако иногда что-то просыпалось в нем… что-то эгоистичное, капризное и незрелое. Что заставляло кусать протянутую ему руку, что делало его не злым, но озлобленным. И дело не в том, что он с трудом воспринимал критику в свой адрес, и точно не в том, что он собирался оспаривать очевидные факты. Просто ему не нравилось, когда отсутствие контроля над собственными мыслями и чувствами, превращало его в ходячую и недееспособную катастрофу. И, казалось бы, из-за чего? Чертова штуковина из ящика Джиуна. Это было бы смешно, если не было так тупо. — Ты сегодня сам не свой. Кихо ждет от него каких-то слов, хоть какого-то адекватного объяснения, что с ним, черт возьми, происходит. Но у Интака нет для него никаких слов. Он бы сам себя на смех поднял, если бы только обмолвился об этом вслух. — Сегодня просто не мой день, вот и все, — уклончиво отвечает Интак. — А ну-ка, подойди, — вдруг подзывает его Кихо, а затем, не дожидаясь, сам же и наклоняется к его лицу. — Дыхни. — Ч-чего? — не понимая, что от него хотят, Интак слегка теряется. — Дыхни, говорю, — Кихо несильно давит на солнечное сплетение, и от неожиданности Интак все же выдыхает. — Вроде пастой пахнешь, странно. — А чем от меня по-твоему должно пахнуть в десять часов утра?! — Ну, я уже подумал, что там в комнате ты бутылку от меня прятал. — Погоди… ты подумал — что? Ты подумал, что я накатил с утра пораньше? Серьезно?! Кихо разводит руками. — Ну других предположений, почему второй лучший танцор в группе вдруг начинает двигаться как подстреленная косуля у меня не было. Интак сокрушенно стонет и тянется к шее — неужели все настолько плохо? — Тебе нужно собраться, — произносит Кихо, глядя на него почти сочувственно. — У нас много работы. — Да, я понимаю. Приходится собрать всю свою силу воли в кулак, чтобы тренировка прошла хотя бы на троечку. Он правда понимает, что не может подвести ребят. По мнение Интака, танцевал он сегодня примерно так же, как и чувствовал себя — просто отвратительно. От разочарования в себе хотелось плакать, хотелось постучаться головой об стену, хотелось, чтобы этот день скорее закончился. Чтобы не двигаться как «подстреленная косуля» Интаку приходилось все время держать фокусировку на собственном теле: любое движение, каждый наклон, прогиб и дыхание — он будто смотрел на себя со стороны. Ощущая себя куклой на шарнирах, он делает шаг, делает второй, преодолевая странное сопротивление, словно пытается разбежаться под водой — но все бестолку. И ничего удивительного, что уже под вечер Интак чувствует себя вымотанным настолько, что едва может волочить ноги. Ужасно, когда тебя предает собственное тело. Кихо разогнал всех еще несколько часов назад, но Интак продолжил тренировку, оставшись в зале один. Теперь он лежит на полу, в той самой дизайнерской рубашке, изгвазданной уже просто до неприличия, чувствуя, как остывший пот покрывает его тело мерзкой липкой пленкой. Хочется вымыться до скрипа, заползти в чистую постель, закрыть глаза и сразу телепортироваться в новый день, желательно еще при этом избежав встречи с Джиуном. Однако теплящаяся внутри Интака надежда, что, когда он вернется в комнату, тот будет уже спать — слаба. Как назвать человека, который может пахать по шестнадцать-восемнадцать часов в сверхинтенсивном режиме, а затем проснуться в шесть утра и начать все по новой? Джиун не сова и не жаворонок — он черт знает что такое. Хотя, возможно, Интак преувеличивает, но иногда Джиун реально напоминает ему какого-то робота. И все же после едва не полученной им травмы и настояний Кихо, тот стал заметно больше отдыхать и заботиться о себе. Однако вероятность встретить его в первом часу ночи перед включенным ноутбуком никогда не равна нулю. В конце концов Интак чувствует себя выбитым из сил настолько, что понимает: никакая неловкость не помешает ему отрубиться ровно в ту же секунду, как его тело примет горизонтально положение, а голова соприкоснется с подушкой. Что ж. Он просчитался. Душ занят, а в комнате никого. Путем несложных расчетов, Интак приходит к выводу, что свою очередь мыться он пропустил, пока растекался бесформенной лужей на полу тренировочного зала, и Джиун, не став дожидаться опоздавших, занял ванную комнату. Он всегда уходил мыться последним. Теперь Интак понимает почему. Он едва не стонет, когда взгляд падает на верхнюю полку комода. Он насильно заставляет себя отвести взгляд, закусывает губу, жмурится, и… смотрит снова. Нет, это невыносимо. Он должен знать. Подорвавшись со своего места, Интак решительно направляется к комоду, но, уже подойдя к нему, стопорит самого себя. Блять. Вот что с ним не так? Он что, больной? Или, может, он мазохист? Нет и нет. Просто, возможно, он слишком, чрезмерно любопытный. Прикрыв глаза, Интак набирает в грудь побольше воздуха. Считает до трех. Медленно выдыхает. Он слишком хорошо знает себя, чтобы понимать: если уж какая-то идея втемяшилась в его бестолковую голову, он просто не сможет спокойно жить, пока не проверит ее на прочность. Именно поэтому он дергает за ручку комода и как одержимый осматривает содержимое ящика — внутри ничего. В смысле, кроме сложенных аккуратной стопкой футболок. Ни мешочка с лжедепилятором, ни самого, прости Господи, прибора. Захлопнув ящик, Интак в два шага преодолевает расстояние до своей кровати и падает на нее. Он стонет в подушку, чувствуя себя невероятно грязным (и в прямом, и в переносном смысле), и это делает его еще более несчастным. Ну вот правда, что в этом такого? — сквозь боль и смущение рассуждает Интак. Он сам мастурбирует. Да все мастурбируют! Ну ладно. Может, не прям все. Интак читал в интернете про людей, которые без каких-либо нарушений в организме не испытывают сексуального влечения, просто имея от природы более низкое либидо. Честно говоря, когда он читал ту статью про асексуалов, он едва не решил, что Джиун тоже один из таких людей. А оказалось, все совсем не так… Или не совсем так. Окей. Интак не был озабоченным. Он всегда воспринимал собственное тело с его особенностями и потребностями как нечто само собой разумеющееся. Ему нравилось ласкать себя руками, вначале медленно, а затем, толкаясь в ладонь, постепенно наращивать скорость. В такие моменты он особенно сильно тосковал по поцелуям, которых в его жизни было не так уж и много. Намного меньше, чем ему хотелось бы. А еще он по-прежнему оставался девственником. Сначала он был слишком молод, чтобы думать о подобном, а потом раз — и стал айдолом. Времени на отношения было банально неоткуда взять, а концепт любви на одну ночь не привлекал его ни в каком виде. Да и с кем? Не с фанатами же. В нем слишком много джентльменства и романтики для таких дел. Ко всему прочему он все еще осторожно крутил в голове мысль о собственной бисексуальности. Потому что воспоминания о поцелуях с Джиуном во времена их стажерства все еще живут в его памяти, такие же яркие, как и несколько лет назад, пока они еще не стали всего лишь воспоминаниями. Джиун не был первым, до него в средних классах у Интака была девушка, и они тоже целовались — и это было хорошо. Потом случился еще один паренек из их танцевальной группы. Интак зря волновался, что обижает его тем, что приходит лишь тогда, когда хочет позажиматься — тот сам порвал с ним, объявив, что теперь у него есть парень, и он не хочет изменять ему. В общем, Интак никогда не понимал, что значит быть успешным в любовных делах. Ему нравились девушки (особенно Тэен из Герлз Дженерейшн) но также его привлекали и парни. В какой-то момент, еще на заре дебюта, он поймал себя на том, что каким-то образом оказался влюблен во всех старших из их группы. Слава богу, что не одновременно. Правда это довольно быстро прошло, примерно в тот же момент, когда Кихо и Тэо объявили о том, что встречаются, и Интак вновь вернулся в режим неглаженного-нецелованного девственника, тайно влюбленного в своего хёна и по совместительству соседа по комнате. С момента их дебюта Джиун оставался для него неприступной крепостью. Будто тех редких поцелуев, пока они стажировались, и вовсе не было. А началось все странно и бестолково. Они много тренировались вместе, отрабатывая хореографию, Интак дожидался Джиуна после занятий в школе в дешевом бистро, где они обычно обедали перед тем как со всех ног мчаться в тренировочные залы агентства. Бывало они засиживались там допоздна и уходили последними. Поначалу Интак думал, что такая нагрузка быстро охладит его пыл, но глядя на Джиуна, на его усердие, выдержку и какое-то молчаливое упрямство, он ощущал, как у него открывается второе дыхание. Он просто следовал за ним всюду, а когда предложил потренироваться внеурочно, в глазах Джиуна загорелся настоящий свет. Интак подумал, что такой свет рождает звезды. Джиун кивнул и счастливо улыбнулся Интаку, отчего сердце в груди младшего на секунду замерло, а затем зашлось не на шутку. Он тогда подумал: вау, Джиун такой крутой! «И при этом совсем не зазнается, в отличие от некоторых ребят из трейни, с которыми он уже успел познакомиться. У него точно получится добиться всего, чего он только захочет, если я буду держаться его, то тоже стану лучше и в танцах, и в музыке» Так оно в итоге и получилось. Сквозь усталость, боль и слезы, но все же получилось — из почти двух сотен ребят выбрали именно их. Интак помнит, что в хорошую погоду они всегда сидели плечом к плечу на крыше прачечной, в которой работал его двоюродный дядя, а когда шел дождь — тусовались под мостом реки Ханган, просматривая на ютубе ролики групп старой школы, чтобы найти что-то удивительное, то, что зацепило бы их обоих, что они могли бы переработать по-новому для собственной хореографии. Интака восхищал взгляд Джиуна на танцы: это было что-то между математической формулой и чистым экспериментом. Он всегда внимательно и с интересом слушал предложения Интака и находил им применение. Было ощущение, что они действуют заодно и вопреки всему продолжают идти к своей цели. Когда ты ребенок или подросток у тебя в руках не так уж и много рычагов контроля над собственной жизнью. Взрослые скажут, что при всем этом ты так же освобожден от ответственности. Но Интак не согласен. Наверное, впервые за очень долгое время Интак чувствовал, что мечты не где-то там за облаками, они больше не эфемерные призраки, живущие только в его голове. Химера уже была схвачена за хвост, еще немного усилий, и они с Джиуном точно смогут ее оседлать. Его жизнь, со всеми обязательствами и надеждами, с счастьем и радостью, со всей болью от разочарований, принадлежала ему и только ему. Интак крепко держал в руках то, что уже имел, и совсем не планировал отпускать это до тех пор, пока не получит все, ради чего они так усердно работали. Их первый поцелуй был и случайным и как будто закономерным. Интак помнит, как в один из таких дней на радостях после удачно исполненной партии, он обнял Джиуна и чмокнул его в щеку. А тот замер каменным изваянием в его руках. Интак уже замечал это раньше. Любой скиншип приводил Джиуна в крайнее замешательство, в такие моменты он выглядел как олень, выскочивший на трассу и замерший там в свете летящих на него фар. Позже он признавался, что просто не привык к такому проявлению привязанности, в его семье не было ни объятий, ни тем более поцелуев. Интак подумал, что это безумно грустно, сам он с трудом понимал, как же выражать любовь иначе, он всегда обнимался с младшим братом, которого просто обожал, и лез с поцелуями к родителям. Ну а когда совсем маленьким был мама с тетками, кажется, и вовсе не выпускали его из рук. Интак и сам очень смутился, ему не хотелось навязываться, не хотелось, чтобы Джиун чувствовал себя некомфортно рядом с ним. Он тогда бормотал что-то вроде: «я ничего такого не подразумевал, просто я был очень счастлив от того, как слажено у нас получается танцевать…» Джиун слушал его затаившись, внимательно и не перебивая, а затем, к полному шоку Интака шагнул навстречу и поцеловал в другую щеку. Теперь они выглядели как два выскочивших друг на друга оленя. Интак никогда не видел, чтобы глаза Джиуна были так широко распахнуты. А затем не выдержав этого странного напряжения, они оба раскололись и начали хохотать. После этого Джиун стал реагировать на любые попытки со стороны Интака прикоснуться к нему уже спокойнее. Он все еще оставался слегка скованным, но ему точно нравилось, когда Интак обнимал его со спины, ерошил волосы или прижимался губами к щекам, которые заметно теплели от его поцелуев. В такие моменты он жмурился, не понимая, как реагировать, словно всего этого было слишком много для него одного. Тогда Интак даже не думал заходить дальше. Он снова потянулся к Джиуну, чтобы как и всегда чмокнуть его в щеку, но Джиун видимо решил, что тот наклонился, чтобы что-то ему сказать. В первое мгновение никто не понял, что произошло: они просто вперились друг в друга распахнутыми глазами, пока их губы оставались прижаты. Затем Джиун издал какой-то непередаваемый звук, а его лицо начало стремительно краснеть — в этот момент Интак осознал, что же только что случилось. Они отскочили друг от друга почти одновременно, Интак — прижав руки к груди, а Джиун выставив свои перед собой. Он занял стойку, пока язык его тела буквально кричал — не подходи, я знаю карате! Никогда еще лицо Интака не пылало с такой силой. В тот момент он думал, что если не провалится сквозь землю, то сгорит прямо на месте. Наверное, впервые Интак не попытался нейтрализовать нанесенный им ущерб: сгладить неловкость и объясниться. Он просто схватил свои вещи, развернулся и не сказав ни слова пулей вылетел из тренировочного зала на улицу. Конечно же, оба понимали, что произошедшее было не больше чем случайностью, но мысли, которые породил тот нечаянный поцелуй, случайными не были. В тот вечер, уже вернувшись домой и пряча пылающее лицо в подушку, Интак признался самому себе, что, возможно, Джиун нравится ему уже некоторое время… нравится, как парень, и что ему очень хотелось бы повторить и распробовать тот поцелуй с ним как следует. … И вот спустя почти пять лет он снова здесь: в той же позе, лежит, уткнувшись лицом в подушку, и вновь страдает из-за Джиуна и кризиса собственной ориентации. Тихий щелчок двери отвлекает от мыслей и возвращает обратно в реальность. В ту реальность, где они с Джиуном больше коллеги, чем друзья. А ведь было время, когда они были… и даже больше чем друзья. Глядя на Джиуна с растрепанными мокрыми волосами и с накинутым на голову полотенцем, он скучает по тем временам и чертовски сильно сожалеет, что не смог сберечь то теплое, что было между ними. В те дни его сердце болело после слов Джиуна, сказавшего, что им нужно это все прекратить. Это было похоже на удар под дых. После эйфории от дебюта ощущалось оно именно так. Радость тогда затуманила Интаку голову. Он был так горд и счастлив, что просто жил в этом состоянии два с половиной месяца, и у него не было времени, чтобы замедлиться, остановиться и подумать, а что же теперь будет с их отношениями? Что ж, за него об этом подумал Джиун. Круговерть событий затянула его в свою воронку: промоушены, первые промо, съемки клипа, интервью, шоу, съемки-съемки-съемки, их первые выступления на сцене, запись нескольких синглов и релиз их долгожданного мини-альбома. Кажется, только вчера он целовал Джиуна, закрывшись в какой-то подсобке, слушая в темноте его прерывистые вздохи и точно так же задыхаясь в любимые губы. Он гладил плечи, пропускал сквозь пальцы обесцвеченные, но все такие же мягкие на ощупь волосы. Он помнит, как ладонь Джиуна упала между ними и поддавшись порыву Интак прижал ее к своей груди: «чувствуешь, как бьется? это все из-за тебя» Они некоторое время смотрят друг на друга, разделенные пространством их общей комнаты. Соседями они, кстати, стали не так давно, около полугода назад. После их расставания, Интак переехал в комнату к Кихо, а Джиун — к Тэо. И только когда те двое начали встречаться, им снова пришлось съехаться. Интак тогда уговаривал себя изо всех сил, что все нормально, что прошло уже два года и он все это давно отпустил. — Интак, — зовет его Джиун, и Интаку кажется, что его голос доносится до него сквозь года. —Как ты? Извини, что занял душ перед тобой, но ты слишком долго не возвращался из тренировочного зала, я оставил тебе горячей воды. Интак поднимается, медленно и шатко он идет в сторону Джиуна, словно какая-то невидимая сила подталкивает его в спину. Странная идея фикс засела в его голове — ему нужно убедиться, что Джиун настоящий. С каждым шагом в его сторону взгляд Джиуна становится все настороженнее: когда расстояние между ними сокращается до вытянутой руки, Джиун уже откровенно напряженный. Молчание и непонятное поведение Интака явно вводит его в ступор. В его руке пластиковая корзинка с ванными принадлежностями: его шампуни, лосьоны и средства по уходу, губка в форме дурацкой утки и тот самый мешочек. Его щеки все еще окрашены подплывшим румянцем, а в глазах легкая поволока, какая бывала у него, когда он открывал глаза после томительно долгих поцелуев и еще пару секунд не мог сфокусироваться. — Чего ты на меня так смотришь? — Джиун пытается улыбнуться, но выходит нервно и натянуто. Забавно, что даже оставаясь наедине, они зачем-то продолжают притворяться. Грустно улыбнувшись, Интак качает головой. У них много причин носить свои маски. Его собственная — почти приросла к коже. Интак знает, что срывать покровы — дурной тон, но ему так интересно. Он хочет знать, а осталось ли там хоть что-то? — Я просто кое-что вспомнил. Сглотнув, Джиун не отводит от Интака своих по-ястребиному внимательных глаз. — Я вспомнил как мы сидели на нашей крыше, — от формулировки «наша крыша» по лицу Джиуна проходит светотень. — И у меня случилась паническая атака, я тогда забыл, как нужно дышать, я думал я там умру, но ты смог меня успокоить. Ты помнишь? Интак хочет спросить, помнишь ли ты как пел мне Imagine Dragons — Whatever It Takes с кошмарным произношением. Как уже после всего прижимался губами к пылающей от слез коже, и как обещал, что останешься со мной несмотря ни на что. Это случилось, когда Интака официально утвердили в состав P1H. Он так обрадовался, что не сразу заметил пустое и отсутствующее выражение на лице Джиуна — его участие в группе еще стояло под вопросом. В тот момент что-то перемкнуло в сознании Интака. Он словно пронесся по мертвой петле. Никогда еще настроение не менялось с такой стремительной скоростью, и, кажется, еще никогда у него не было такой сильной истерики — он просто не мог остановить слезы. Ведь так быть не может, что самый талантливый и трудолюбивый парень из всех, кого Интак когда-либо знал, останется не у дел. Что тот, благодаря кому мечта Интака смогла осуществиться, тот с кем они смотрели в одном направлении и на музыку, и на танцы, его главный пример, источник вдохновения и причина вставать по утрам — просто пролетит со своей (или теперь уже их общей) мечтой. Вначале Джиун помог Интаку восстановить ритм — Интаку тогда казалось, что его дыхательные каналы сузились до размера иголочного ушка, — а после, когда способность дышать без посторонней помощи вернулась к нему, Джиун начал петь, отчего Интак засмеялся сквозь непрекращающиеся лить слезы. Джиун столкнул их лбы вместе, большие пальцы прошлись по мокрым щекам, и он посмотрел на Интака с такой решимостью, какую еще Интак никогда в нем не замечал. — Все будет хорошо, — сказал он. — Я же твой хён. Просто верь в меня, я обязательно пройду. И все, что смог ответить Интак, это просто кивнуть, уже убежденный, что раз Джиун пообещал, значит так оно и будет, а затем потянуться к нему за поцелуем. — Интак… Он чувствует, как дрожащие пальцы Джиуна сжимаются на его запястье. И когда он поднимает (когда решается поднять) на него свой взгляд, выражение лица Джиуна выглядит настолько беззащитным, что у Интака на глаза наворачиваются слезы. Этот момент ставит время на паузу. Ну какой же он идиот, как он мог усомниться? Подбирая рукавом толстовки уже готовые пролиться слезы, Интак чувствует, как его потряхивает. — Прости, — сквозь дрожь в голосе произносит Интак. — Прости, что снова разворошил все это. Интак хочет, чтобы Джиун сказал, что он не злится и не разочарован. Чтобы он вновь пообещал ему, что все будет хорошо. Но вместо этого он молчит полностью парализованный произошедшим. Интак знает, что теперь Джиун не сомкнет глаз до утра. Да и он тоже. Взгляд ищет за что зацепиться. Висящее на приоткрытой дверце шкафа полотенце — его выход (побег) из этой ситуации. Он хватает его и направляется к двери. — Я в душ. Сегодня посплю у Кихо. Еще раз извини. ***** На следующий день Джиун мрачнее тучи. Но в отличие от Интака, когда Джиун не в настроении, его сосредоточенность на работе выходит на какой-то запредельный уровень. Он танцует с такой отдачей будто концертный тур стартует уже завтра и это их последний генеральный прогон. Интак спал плохо и мало, он полночи проплакал на плече у Кихо, он медлительный и рассеянный. Кихо встретил его на пороге с голым торсом, встрепанный и с засосами на ключицах, а за его спиной, восседая на разобранной постели, на него недовольно смотрел Тэо. Интак правда не хотел им мешать, не хотел грузить своими проблемами, он сам от себя не ожидал, но от одного вида влюбленной парочки, у него на глаза вновь навернулись слезы. В ту же секунду Тэян переменился в лице. Кихо завел его в комнату, осторожно приобнимая за плечи, и Интак выложил им все как на духу. Объясняя ребятам причину своего позднего визита, он опустил некоторые… интимные подробности. Но сути это не меняло: Интак вновь чувствует что-то к Джиуну, и он в абсолютном ужасе от того, какой бардак это вызывает в его душе. Интак взял обещание с ребят не вмешиваться в их проблемы и ни в коем случае не лезть с этим к Джиуну. Но зная Кихо, Интак уже грызет себя, что решил излить ему всю боль своей души. Возможно, было бы лучше, если бы он взял спальник и пошел плакать и мучиться бессоницей в тренировочный зал. Кихо бережен с ним. Это почти нельзя заметить, но это проявляется в мелочах. Он объявляет брейки чаще обычного, заказывает им кофе и ставит в программу тренировок только те песни, где у них с Джиуном практически нет общих партий. Интак благодарен ему за заботу, и он так же благодарен Тэо за то, что во время перерыва тот отводит Джиуна в сторону, предлагая напиток и немного поболтать. Интак замечает, что после пары его комментариев напряженная морщинка между обесцвеченными под цвет волос бровями разглаживается, и Джиун улыбается Тэо, куда более расслабленный и уже явно не такой сердитый. В конце концов, кто-то так же должен позаботиться и о Джиуне, у которого иногда случаются приступы жесточайшей мнительности. Когда ему кажется, что все в группе ополчились против него — и это похоже на самосбывающееся пророчество, потому что эти мысли делают Джиуна холодным и отчужденным, отчего мемберы просто не знают, как к нему подступиться, в то время как Джиун уверен, что все его избегают — и это, черт возьми, настоящий замкнутый круг. Интак рад, что в мире существуют такие люди как Тэо, надежные и не позволяющие закопаться головой в песок. Интак совсем не хочет, чтобы Джиун подумал, что он побежал к хёнам плакаться или жаловаться на него, и теперь все без исключения считают Джиуна бессердечным истуканом. Две недели проходят для Интака почти что в тумане. Они не обсуждают с Джиуном того, что (не) произошло, и вообще стараются пересекаться по минимуму. Джиун либо допоздна сводит с Чонсобом песни, либо к тому моменту, когда Интак возвращается из тренировочного зала, уже спит. Раньше они нередко вместе занимались танцами, засиживаясь допоздна, но теперь никто из них не рискует вступать на безопасную территорию другого — и эта растущая дистанция деморализует Интака, но идей как все исправить у него пока нет. Хуже только пробуждение от эрекции после снов с участием Джиуна. В последнюю ночь ему приснилось, как Джиун вставлял в себя фаллоимитатор, стоя на коленях и оглядываясь на него из-за плеча. В том сне он кусал губы, стонал и просил Интака, чтобы он помог ему. Интак проснулся от собственного же стона. Рука сама потянулась вниз, но он успел вырвать из-под головы подушку, чтобы накрыть ей лицо и заглушить рвущийся из него шум. Давно он не чувствовал себя настолько тяжелым, готовым вот-вот взорваться. По тем же негласным правилам общежития Интак никогда до этого не мастурбировал в комнате, зная насколько он может быть громким при определенных обстоятельствах (когда он был возбужден так сильно, что у него темнело перед глазами), но также он не хотел быть застигнутым врасплох и ставить кого бы то ни было в неловкое положение. И хотя в самой мастурбации он не видел ничего постыдного, по большей части он относился к ней как к рутине, наряду с бритьем или помывкой головы, обычное дело заняться этим в душе раз в пару дней, чтобы сбросить напряжение, но заниматься этим в комнате, где есть еще один человек (пусть и спящий), и это тот человек, о котором он грезит и во сне и наяву уже некоторое время (несколько лет) — вот это казалось неправильным. Однако в том, как у Интака захватывает дух, есть что-то беспредельно волнующее. На следующий день они все вместе обедают в агентском кафетерии. Интак сидит напротив Джиуна и даже не замечает, как пялится на него. Не замечает до тех пор, пока тот не поднимает на него глаза. — Что? — спрашивает его Джиун. — Что? — тупо переспрашивает Интак. — Почему ты так на меня смотришь? — Как? Интак все еще не въезжает. В отличие от остальных. Соул, точно так же сидящий напротив, хлопает своими невинными оленьими глазами и произносит слова, от которых у Интака кусок встает поперек горла. — Как на стейк в своей тарелке. Тэо прыскает со смеха и едва не давится. Кихо приходит на помощь и похлопывает его по спине. — Вот-вот, как будто сейчас вцепишься зубами, — поддакивает Чонсоб. Малышня похоже не понимает всего масштаба трагедии. Или же понимает, но тогда это удар ниже пояса! Интак заливается краской в считанные секунды, в то время как на лице Джиуна застывает настоящее выражение ужаса, будто он воспринял слова младших в Буквальном смысле, будто он всерьез опасается быть съеденным, или же в крайнем случае очень сильно покусанным. Уже не решаясь посмотреть в сторону Джиуна, Интак упирается немигающим взглядом в тарелку. Боже, неужели он настолько очевиден? Вечером Кихо и Тэо зовут Интака на свои хёновские посиделки. Интак старается не запрыгать на месте от радости, в конце концов ребята просто позвали его выпить, пора бы уже привыкнуть, что поздние тусовки под пиво, чтобы обсудить дела группы, а после повеселиться — это норма. Он оказывается последним, кого все ждут — слишком долго провозившись с выбором одежды на вечер, Интак выбегает из общежития, натягивая кожанку уже на ходу. Машина с водителем стоит на парковке, задние окна затонированы, и когда Интак дергает за ручку, чтобы открыть дверь в салон, то слегка подвисает. Рядом с Тэо сидит Джиун. Интак не знает, почему он совсем не подумал о том, что хёновские посиделки — это всегда их трио. Он неловко забирается внутрь, тут же упираясь коленями в переднее сидение со стороны Кихо — длинные ноги его дар и его проклятие. Джиун хвалит выбранную им рубашку — и это заставляет Интака по-глупому улыбнуться. Кихо втягивает их всех в бестолкую дорожную игру: «не пропусти ни одну маленькую собачку по пути и придумай ей смешное имя», а уже в ресторане, сидя в приватной кабинке за низким столиком, который ломится от закусок и блюд, Кихо предлагает им сыграть в «я никогда не…». Алковерсия этой игры оставляет Интака практически самым трезвым (просто возмутительно сколько всего он не пробовал в своей жизни!), в то время как с каждым новым кругом заявления ребят (в основном с подачи Кихо) становятся все пикантнее. И пусть Интак знает, что подставляет себя под удар, но он просто обязан знать. Он поднимает все еще наполненную до краев рюмку с соджу и оглядывает ребят. — Я никогда не спал с парнем. Тэо и Кихо фыркают, чокаются и отпивают. Джиун тоже аккуратно подносит свою порцию с соджу к губам и делает внушительный глоток. И вот это заставляет челюсть Интака отпасть. Его реакция была бы до смешного очевидной, если бы Кихо в очередной раз не опередил его. — Спал с парнем? Ты уверен, что правильно понял этот вопрос? Бестактность Кихо заставляет Тэо закатить глаза, а Джиуна развернуться в его сторону с настолько сердитым выражением на лице, что на месте Кихо ему стало бы страшно за свою жизнь. — Очевидно, что Интак имел в виду трахаться, — Тэян терпеливо разъясняет своему парню, что же все-таки имел в виду Интак. — И я думаю, Джиун правильно все понял. — Но… кто? И… когда? — Кихо продолжает ходить по минному полю, в то время как Интак просто не может оторвать глаз от Джиуна, боясь упустить хоть что-то, хоть одну деталь — тот не стал бы лгать о таком, только не Джиун. Но действительно… кто?! (И почему не он?!) — А тебе не кажется, что это не твое гребаное дело? Пиздец. Ну прям вечер откровений. Слова Джиуна, его жесткий и бескомпромиссный тон приводят к тому, что Кихо в своей клоунской манере хватается за сердце, пока Тэо экстренно меняет тему. После игры Интак чувствует себя преступно трезвым, он позволяет Кихо наполнить его рюмку и опрокидывает ее в себя, ощущая, как сливовая соджу наполняет его рот сладостью, обжигая губы вновь проснувшимся желанием целоваться, которое он тут же глушит холодным и горьким пивом. Безуспешно. Несколько бутылок спустя переглядки Кихо и Тэо становятся откровенно голодными. С их слов им нужно немного освежиться. Джиун провожает их нечитаемым взглядом, а Интак старается не думать, чем конкретно хёны будут заниматься в туалете следующие пятнадцать минут. Они с Джиуном остаются наедине. Тот сидит, привалившись к стене и подтянув к себе ногу. Он выглядит таким расслабленным: можно подумать, что он задремал под музыку и шум праздника из большого зала, но рука, покоящаяся на колене, даже не грозиться соскользнуть и упасть вдоль тела — и это выдает его. — Ты снова смотришь на меня, — произносит он хрипло и едва шевеля губами. — А ты зачем-то притворяешься спящим, — парирует Интак. Джиун фыркает, в этом звуке нет протеста, это звучит почти как: «Туше». — Наверное, боишься посмотреть мне в глаза. Веки Джиуна все еще прикрыты, и даже без макияжа его кожа выглядит так хорошо. Интак осматривает изящный профиль, пока Джиун не зажмуривается сильнее, после чего откидывается назад, со слабым стуком прикладываясь затылком к стене. — Возможно, ты прав, — соглашается он после нескольких секунд тишины. — Возможно, я боюсь. Его веки вздрагивают, открываются, но смотрит Джиун куда угодно, но только не на Интака. И тот пользуется этим, незаметно придвигаясь ближе и разглядывая нестабильные колебания эмоций на его лице. — Чего ты боишься? — наконец-то решается спросить Интак. Задать этот вопрос было страшно, но ожидание ответа заставляет внутренности Интака скрутиться узлом от тревоги. Потому что тишина — далеко не самое худшее, что может прозвучать в ответ. — Я боюсь, — начинает Джиун, запинаясь. — Боюсь того, как ты смотришь на меня. Боюсь, что я окажусь слишком слаб перед тобой. И еще много всего, но я не знаю, как говорить о таких вещах. Когда Джиун поворачивается в его сторону и неуверенно поднимает на него глаза, в которых Интак ловит точно такую же панику, он понимает, что, возможно, Джиун станет причиной его преждевременной бесславной погибели. — Получается, — Интак сглатывает. — Что мы боимся одного и того же. Смотреть в глаза в такой момент кажется небезопасно, и взгляд Интака падает вниз — туда, где лежат их руки. Он тянется мизинцем к руке Джиуна, и даже на расстоянии он ощущает тепло, исходящее от его кожи. Руки Интака почти всегда холодные. В детстве бабушка говорила ему: холодные руки — горячее сердце. А Интаку просто нравилось, как согревались его ладони в руках Джиуна, как идеально переплетались их пальцы, будто они были созданы друг для друга. Но сейчас легкое прикосновение не греет — горячит, запуская под кожей Интака волну искр. Со стороны Джиуна слышится тихий и будто удивленный вздох, словно он тоже не может поверить, что спустя два года они все еще так чувствительны друг к другу. Не так давно, всего несколько месяцев назад, Интак узнал, что у него довольно высокая толерантность к алкоголю, но сейчас он чувствует, как его ведет то ли от выпитого, то ли от этой внезапной близости. И осмелев настолько, что сам же себе поражаясь, Интак кладет свою ладонь поверх руки Джиуна и смотрит ему в лицо уже прямо и не скрываясь. Обесцвеченные брови Джиуна забавно подскакивают, но он не пытается уйти от прикосновения. Он поворачивается и смотрит в ответ, затаив дыхание. — Давай сбежим, — предлагает Интак, и тут же чувствует, как жар подступает к щекам, и чтобы разбавить неловкость этого клишированного момента, он добавляет. — И оставим Кихо разбираться со счетом и чаевыми. Что думаешь? Поджав губы, чтобы не рассмеяться, Джиун кивает. — Думаю, этот придурок заслужил. Но если мы хотим сбежать не заплатив, нам стоит поторопиться, они скоро вернутся. Интак согласно мычит и со всей грацией, присущей только подвыпившим людям, встает на ноги, протягивая Джиуну руку и точно так же помогая подняться. По инерции Джиун тянет Интака к себе, и тот утыкается лицом в мягкие, пахнущие шампунем волосы. Интак так бы и стоял, вдыхая в себя их запах, но Джиун толкает его в грудь, как бы намекая, что, если они хотят, чтобы шалость удалась, им пора сматываться. Схватив куртки, они выбегают в ночь. Для конца октября на улице на удивление тепло, и они идут нараспашку, пока вместо опавшей листвы ветер гоняет по тротуарам рекламные листовки. Улица похожа на непрерывный речной поток, и как две рыбки, они позволяют течению подхватить их и понести вслед за толпой. Ночная жизнь в центре Сеула переливается неоновыми вывесками баров и клубов, доносит запахи дыма от сигарет и дорогих духов, алкоголя и жареного мяса из уличных палаток. Джиун надвигает кепку пониже на глаза и отдает свои солнцезащитные очки Интаку, после чего берет его за руку и тянет в сторону, ведя их проулками, в обход большим шумным улицам. В конце концов они находят заброшенную в поздний час детскую площадку. Джиун падает на качели, лишь слегка отталкиваясь ногами от земли, что приводит скрипучие цепи в движение. Интак бежит в сторону горки. Она слишком маленькая, как и все здесь, вытянутые ноги Интака полностью занимают металлический скат. Возможно, он выглядит как Гулливер в стране лилипутов, но Джиун улыбается, глядя на него и тянется за телефоном, чтобы сделать фото на память. Скатившись с горки, Интак плюхает на песок, да так и остается. Он сдвигает очки на макушку, наблюдая за Джиуном, который напевает себе под нос, прижавшись лбом к металлической цепи и ковыряясь мыском кроссовка в сбитой земле. — Что это? — А, — то, как резко Джиун вскидывает голову, делает его похожим на большую растревоженную птицу. — Что? — Ты сейчас напевал, что это за песня? — А-а… да так, возможно, наша новая песня. — В альбом? Ты серьезно?! Спой мне. Джиун ведет плечом. — Да у меня только несколько строчек в голове и мотив. — Все равно спой, — настаивает Интак. — Ну, пожалуйста! Для большей убедительности Интак складывает перед собой руки и смотрит на Джиуна глазами щенка и самого преданного фаната. Это делает с лицом хёна невообразимое: его эмоции как вода в океане — либо полный штиль, либо буря, но сейчас Интак наблюдает тот редкий момент, когда застенчивая улыбка проступает на поверхность мягко и плавно. Интак знает, что ради шоу Джиун способен изобразить практически все что угодно, с любой запрашиваемой интенсивностью, однако здесь нет ни операторов, ни камер, ни фанатов — а значит эта улыбка адресована только ему. Выпрямившись, Джиун прикрывает глаза и медленно вдыхает. Его мягкий сладкий голос плывет в ночной тишине как звук волшебной флейты в зачарованном лесу. Интак не может оторвать от него глаз. Блуждая в своем сердце, Я думаю о тебе весь день. Я так скучаю по твоей любви. И снова этой ночью мне не уснуть. На этих строчках Джиун перестает петь, но мелодия гудит в нем, и он напевает ее уже без слов — из ровного лирического мотива она выходит на подъем и ускоряется. Интак размашисто аплодирует со своего места в первом ряду, и Джиун, не зная, как реагировать, морщится и опускает голову. — А дальше? — Дальше пока не придумал. Ну давай, скажи это. — Что? — смеется Интак, прекрасно понимая, что имеет в виду Джиун. — Тебе, как ни странно, хорошо даются трогательные песни о любви. — Думаешь, это слишком ванильно? — Я думаю, тебе стоит перестать переживать о своей тайной любви к сладким романтическим балладам и просто признать эту страсть. Джиун делает страшные глаза и медленно поднимается с качелей. Интак никогда не думал, что так быстро сможет выйти из сидячего положения, но вот он уже вскакивает на ноги и бежит от Джиуна, который обещает его прикончить — хотя он, конечно, против насилия в любых его проявлениях. — На правду не обижаются, — кричит Интак, перескакивая через низкую скамейку как через гимнастического козла. — Признай уже свое guilty pleasure и живи спокойно! Они носятся по площадке, как какие-то великовозрастные подростки, Джиун настигает Интака в прыжке (чертова белка-летяга) и валит их обоих на землю. Интак не знает, каким чудом он успел сгруппироваться, он скован по рукам каменной хваткой Джиуна — он никогда не перестанет удивляться откуда в его худом теле столько сил. Они падают на бок, и после недолгой возни Интак высвобождается из боевого захвата Джиуна и бежит в сторону беседки. — Я в домике, — вопит Интак, забираясь на карачках в постройку в виде ханока. Где-то рядом он слышит такое же заполошное дыхание, чтобы хоть как-то расположиться в этой тесной избушке, Интаку приходится прижаться спиной к стене и максимально подтянуть к себе ноги. Джиун подползает ко входу на коленках и заглядывает внутрь. — Я в домике, — повторяет Интак. — Здесь запрещены драки, любое насилие порицается. Джиун фыркает. — Хорошо, без рукоприкладств, я понял. Могу ли я войти? Сделав вид, что всерьез раздумывает над вопросом, Интак спустя пару секунд кивает, и Джиун забирается внутрь — эта конструкция едва рассчитана на кого-то выше метра с кепкой, чтобы его голова не упиралась в потолок, Интаку приходится съехать с задницы на поясницу. Джиун располагается у соседней стены, так что теперь они сидят в этой тесноте, прижавшись коленями друг к другу. Почти идеально круглая луна заглядывает через маленькое окошко домика и озаряет пространство каким-то потусторонним голубоватым светом. — Привет, — Джиун нарушает тишину первым. — Я поймал тебя. — Привет, Джиун. Во-первых, это я позволил тебе поймать себя, а во-вторых, ты у меня в гостях, веди себя прилично. Интак тихонько улыбается, полностью довольный тем, что смог развеселить Джиуна, тот толкает его ногой, но не спорит, подчиняясь установленным правилам их шалаша. Улыбка все еще дрожит на губах Джиуна. Раньше любимым занятием Интака было смешить Джиуна так, чтобы глаза полностью исчезали с его лица и тот едва мог контролировать себя. Что, кстати, было несложно. Несмотря на свой серьезный и деловой нрав, Джиун всегда с большим удовольствием отзывался на остроумные подколы и шутки. Однако эта улыбка, яркая, искренняя и теплая, обращенная лично к нему, очень долгое время оставалась для Интака не более чем воспоминанием. И только сейчас Интак понимает, как сильно он скучал по ней. В свете луны, как в туманности магического шара, в улыбке Джиуна проглядывало не только их прошлое, но и грядущее, и как от обещания добрых предзнаменований сердце Интака наполнялось надеждой. Пока Интак украдкой наблюдает за Джиуном, взгляд хёна, направленный к окну, устремляется вдаль. Он снова напевает ту же мелодию, и Интак следит за ним как зачарованный. За тем, как загораются его глаза, как он бормочет, мешая в одну кучу и путая слова сразу на двух языках, как захваченный вдохновением он тянется за телефоном, чтобы открыть редактор заметок и начать клацать по экрану в попытке угнаться за собственными мыслями, убегающими вперед слов. Полностью погруженный в себя, самодостаточный и абсолютно счастливый. В такие моменты, когда он по-настоящему сиял своим уникальным внутренним светом, сердце Интака наполнялось им через край. Ласковый смешок вырывается сам собой, отчего взгляд Джиуна, удивленный и радостный, отрывается от телефона. — Блин, прости, — извиняется он. — Просто давно так легко не шло… пара минут, я почти закончил второй куплет. Интак машет в его сторону рукой, чтобы он не беспокоился об этом. — Я тебя не тороплю, у нас вся ночь впереди. Джиун кивает, вновь утыкаясь в телефон. Через пятнцадцать минут он протягивает ему айфон, чтобы Интак смог первым увидеть результаты его внезапной творческой горячки. Он даже успел расставить заглавные буквы с их именами, распределив партии. — Вау, — Интак чувствует, что сейчас взорвется от восторга. — Это… Джиун, это потрясающе! Смущенный похвалой, Джиун утыкается лицом в колени и бормочет: — Уже не так приторно сладко, да? Интак пропускает этот комментарий мимо ушей. Ему уже так чертовски сильно нравится эта песня. — Вообще нет! Здесь же целая история. — Ага, — кивает Джиун. — Это история про молодых людей, которым приходится слишком много работать, чтобы стать кем-то и добиться успеха в жизни, они делают это, чтобы оказаться достойными друг друга, но это отнимает самое ценное. — Время, — догадывается Интак. Джиун снова кивает, очень довольный тем, что Интак понял все правильно. — Именно. Поэтому все что у них есть — это их ночные разговоры. Когда они наконец-то могут принадлежать себе и друг другу. (Они слишком дороги друг для друга и не могут позволить себе друг друга) Интак трясет головой. — Ты мне сейчас мозг на ночь глядя взорвал. Смех Джиуна тоже звучит как взрыв, громкий и раскатистый, он толкает Интака в плечо, и когда он постепенно успокаивается, Интак поднимает глаза, чтобы увидеть все ту же нежную улыбку, которая так мучительно сладко сдавливает ему сердце. Интак думает, что, возможно, это язык любви Джиуна: открыть перед кем-то свой внутренний мир, позволить понять разбег и ход своих мыслей, не бояться выражать эмоции. — Ты решил отдать те заглавные строчки Тэо? — Да, ему или Кихо, это больше подойдет их голосам. Интак соглашается, возвращая Джиуну его айфон. На одну секунду их пальцы сталкиваются, что вызывает уже знакомое искрящее покалывание. Хочется задержать и продлить это ощущение. Интак сглатывает, набираясь смелости, чтобы задать вопрос, подспудно терзающий его весь вечер. — Что ж, — начинает Интак нерешительно. — Так ты… — М-м? — Ты с кем-то встречался… ну… когда мы расстались? Или все еще встречаешься? Пока Интак ерзает на месте, совершенно не в состоянии связать двух слов в хоть какое-то осмысленное предложение, и чувствуя, как с каждой фразой он закапывает себя все глубже (они-то сами встречались? почему он выбрал формулировку «расстались», ведь чтобы расстаться, нужно быть в отношениях, а они вообще…? О Господи), Джиун смотрит на него нахмурившись. — О чем ты говоришь? Интаку хочется провалиться сквозь землю, рухнуть под пол этого дурацкого шалаша. Лицо горит как ад. Ну почему он такой идиот несчастный?! Почему он сначала начинает говорить, а уже потом думает? Интак прикрывает глаза и прячет горячее лицо в ладонях. Ладно, окей. Ему действительно ужасно неловко, но он просто должен знать… Окей. Он умрет, если не узнает. Отнимая руки от лица — глупый жест, который он неосознанно перенял у Кихо — Интак надеется сохранить остатки собственного достоинства, также он надеется, что не выглядит сейчас как побитый щенок. — Когда мы сидели в ресторане и играли в я никогда не-, ты выпил вместе со всеми, когда я сказал, что никогда не спал с парнями. — О Господи, — страдальчески стонет Джиун. — Ты серьезно? — Черт возьми, я совершенно серьезен. Это ведь не кто-то из группы? Джиун делает настолько страшные глаза, что Интак тут же понимает, какую херню он сморозил. — Боже, нет. Про себя Интак выдыхает с облегчением. Он был уверен в этом на 99%, но иногда самые невероятные вещи… просто случаются. Он никогда не признается, что одно время страшно ревновал Джиуна к Кихо. — Тогда кто? — Я не понимаю, почему тебя это так волнует? — Я-я, — Интак чувствует, как начинает заикаться, но очень быстро берет себя в руки. — Я не знаю, что тебе ответить, но я знаю, что просто сойду с ума, если ты не расскажешь, ты в праве не отвечать, если это слишком личное, я осознаю, что, возможно, лезу не в свое дело и что это только мои проблемы, но… Устав слушать его невнятное лепетание, Джиун устало выдыхает. — Ты такой ужасный романтик, Интак, — перебивает Джиун. — Всегда им был. — Что? — Ну, во-первых, чтобы переспать с кем-то, необязательно с этим человеком встречаться, во-вторых, я надеюсь, ты поймешь, что я не могу назвать тебе его имени. — Хорошо, никаких имен. Но ты можешь дать мне больше? В эту минуту Джиун выглядит так, будто всерьез раздумывает: уйти ли ему прямо сейчас, оставив свои секреты при себе, или остаться, продолжив этот странный полуночный разговор. Все это кажется ему настоящей пыткой, но Интак надеется, что Джиун поймет его правильно: он затеял это не из праздного любопытства, не чтобы нарыть на него компромат или из-за желания покопаться в его грязном белье — вовсе нет, ему нужны ответы, чтобы он понимал, смогут ли они двигаться дальше вместе или это совершенно исключено. Являлись ли сигналы, посылаемые ему Джиуном, тем, чем они являлись, или он принял желаемое за действительность, и все это — игра его слишком богатого воображения. — Пожалуйста, — совсем тихо просит Интак, не особенно, в общем, рассчитывая на откровенность от Джиуна. Он всегда был таким: делал что-то важное для себя, не посвящая в свои планы ни одну живую душу. Интак до сих пор не знает, что значат его татуировки (значат ли они хоть что-то?), он даже не был в курсе набитых на животе бабочек и абстракции под левой грудью — сам увидел позже фанатов, когда разглядывал фотографии с концерта. И все же вопреки ожиданиям Джиун выбирает остаться. — Я не знаю с чего начать, — признается он беспомощно. — Можешь начать с чего угодно. Он хоронит в своей груди тяжелый и обреченный вздох, бросая в сторону Интака такой взгляд, какой тот еще никогда за ним не замечал, будто для всех его мыслей недостаточно существующих слов и выражений. Сейчас он последовательно расскажет историю, озвучит факты, но все важное останется между строк, вопрос только в том, сможет ли Интак уловить суть. — Мы тогда только расстались, я видел как тяжело тебе было, я даже предлагал Кихо, чтобы кто-нибудь из нас взял рест, но это, конечно, было исключено. — Потому что дебют. — Да, — кивает Джиун. — Для таких вещей никогда не бывает подходящего времени. Я видел, что атмосфера в группе изменилась. Из-за нас. Из-за меня по больше части. Я чувствовал вину, я жалел и скучал, но я все равно был уверен, что поступил правильно, пусть это и было жестоко по отношению к тебе. В какой-то момент Интаку закладывает уши. Это всегда происходит, когда к глазам начинают подкатывать слезы. Горячий спазм сжимает горло и вот уже лицо Джиуна перед ним теряет четкие очертания. Он вспоминает его слова: «Ты же понимаешь, что это слишком рискованно, Интак. Кому-то может быть больно. Если мы не остановимся сейчас, потом будет тяжелее, это может разрушить группу и нас самих» И «Мы не можем, прости» — Прости, — извиняется Джиун. Наверное, впервые извиняется перед ним по-настоящему. — Нет, это ты прости, — говорит Интак, имея в виду свое нынешнее жалкое состояние. — Я в порядке. — Я же вижу, что нет, — произносит Джиун и наклоняется, чтобы стереть с щек Интака уже льющиеся по ним слезы. — Ты такой плакса. — Да пошел ты, — Интак давит в себе смех. Натурально, смех сквозь слезы. — Наш Хван Интак — романтик и плакса, — напевает Джиун, ласково улыбаясь. — Ты мне сердце разбил вообще-то! «А заодно и себе», добавляет Интак уже в своей голове. Он вспоминает, как в первый месяц после расставания мог внезапно заплакать во время тренировки или на съемках шоу, и как все неслись утешать его, все кроме Джиуна, который стоял в стороне, опустив голову так низко, что никто не мог разглядеть его глаз. Тогда Интак не мог простить ему этого, но теперь он понимает, что Джиун просто не считал, что имеет право даже подойти, он стоял в стороне, пока внутри него происходило точно такое же кораблекрушение. — Прости меня, я серьезно, — теплая ладонь Джиуна ложится на дрожащие пальцы Интака, крепко сжимая их. — Мы ведь даже нормально не поговорили, я был слишком труслив, боялся даже заговорить с тобой первое время. Мне жаль. Интак переплетает их пальцы и смотрит на Джиуна не отрывая глаз, боясь, что стоит ему лишь моргнуть, и этот момент уязвимости исчезнет, рассеявшись словно мираж. Прислушиваясь к себе, Интак осознает, что в нем нет ни злости, ни обиды, ни горечи. В конце концов, они были так молоды. И они все еще молоды, пусть им и пришлось рано повзрослеть. — Ты в курсе, что нельзя начинать предисловие с кульминации? Ты уже дважды заставил меня заплакать, что будет дальше? Заломив брови, Джиун издает странный звук — что-то между смешком и фырканьем. — Ты уверен, что все еще хочешь знать… ну… об этом? — Да, я уверен. Джиун сгибает пальцы один за другим. — Романтик, плакса, мазохист. — Отлично, ты собрал на меня досье, — заливистый смех Джиуна, вызывает у Интака прилив чувств, и он улыбается, радуясь его реакции. — А теперь продолжай, пожалуйста. — Ну, как и ты, я был в полном раздрае и не знал, куда себя приткнуть кроме работы и музыки. Я думал ты меня возненавидишь, я ждал именно этого, но даже несмотря на то, что тебе было больно, ты оставался добр ко мне, и именно ты сделал первый шаг навстречу. А я продолжал убеждать себя, что поступил правильно, игнорируя чувство сожаления. И все это на фоне жизни в общежитии… — Да, — вспоминает Интак. — Ты привыкал дольше остальных. — Это просто делало меня таким диким, мне не хватало личного пространства, я не знал, куда мне деться, чтобы пережить все происходящее так, как я в этом нуждался. Так я сдружился с нашим менеджером. Она помогала мне адаптироваться. Мы с ней чем-то похожи, я имею в виду наши темпераменты. Мне было легко раскрыться перед ней, и я рассказал ей о нас. Она была вторым человеком после Кихо, с кем я смог поделиться своими переживаниями. И ты ведь еще был несовершеннолетним. Знаешь, когда мы были подростками, я не особо чувствовал разницу в возрасте, но потом это стало давить на меня. А когда появилось влечение, я вообще с ума сошел. — Ух ты, — выдыхает Интак. — Чувствую, мы добрались до самого интересного. Джиун предупреждающе щурится. — Слушай, ты сам нарвался на этот разговор. Интак не жалуется, он закрывает рот на замок и выбрасывает ключ в окно. Ему еще о многом нужно подумать. Все сказанное Джиуном просто не укладывается в голове. Все эти годы Интак был уверен, что Джиун разорвал с ним отношения, потому что не испытывал тех же чувств и не хотел ставить их личные отношения выше благополучия группы, а оказалось, что все это время Джиун медленно горел в своем персональном аду. — Сейчас я понимаю, что раздул из мухи слона, — продолжает Джиун. — Но тогда это казалось мне по-настоящему неразрешимой проблемой. Я не был уверен в своих желаниях, и я не хотел делать из тебя мальчика для экспериментов. К тому же секс бы все усложнил. Я не хотел думать об этом, но и игнорировать не получалось. Я просто шизоидно застрял на этой мысли. А через полгода Нуна предложила мне одно безопасное знакомство. Тот парень был старше меня, тоже музыкант, а это означало гарантированное взаимное неразглашение. Интак хочет завалить Джиуна вопросами, но он сдерживает себя изо всех сил. Ковырять эту рану, которую Джиун сам добровольно перед ним вскрыл слишком рано. Сначала ее нужно промыть, потому что очевидно — все это время она заживала неправильно. За эти несколько лет, что они провели порознь, находясь при этом едва ли на расстоянии вытянутой руки, Интак тоже повзрослел, и, возможно, в каких-то вопросах перерос своего хёна на голову. Открывать душу и открыто говорить о своих чувствах — все еще выходило у него с большим трудом. И потому Интак осознает, какой ценой Джиуну далась эта откровенность. Однако первый кирпичик в разрушенном когда-то фундаменте заложен — они еще обязательно вернутся к этому разговору. — Спасибо, что рассказал мне, — искренне благодарит его Интак. — Мне теперь есть, о чем подумать. Джиун в ответ пожимает плечами, избегая прямого зрительного контакта, его движения ломано-нервные. Но судя по его виду, он не жалеет, что раскрылся перед Интаком. Как и он сам, Джиун слишком долго носил в себе эти невысказанные чувства и сожаления. Компульсивно руки Джиуна тянутся в привычный жест самоутешения, чтобы обнять себя за плечи, но Интак перехватывает его запястья, не позволяя закрыться в этом одному. Как и тогда в комнате, взгляд Джиуна такой же непривычно ранимый, и от него у Интака кровоточит сердце. — Как ты? — совсем тихо спрашивает Интак. — Я не знаю, — так же шепотом отвечает Джиун. — Не совсем понимаю, что я чувствую. Это облегчение пополам с грустью. Интак слишком хорошо знает это чувство. — Ты почувствуешь себя лучше, если я обниму тебя? — Не знаю, но можно попробовать. Развернуться в такой тесноте практически невозможно, пока они подползают друг к другу на коленях, Интак несколько раз бьется об низкий потолок, и тихий смешок Джиуна совсем рядом с ухом возвращает в реальность. В эту новую реальность, где Джиун вновь разрешает ему прикоснуться к себе, и где Интак тает от одной мысли о том, как он будет держать его в руках, как Джиун позволит ему позаботиться о нем. Интак пригибается, чтобы еще раз заглянуть в глаза Джиуна и убедиться, что он в порядке с этим, но не успевает хоть как-то расшифровать мелькнувшее выражение в его глазах, как Джиун сам тянется к нему, заныривая в уже открытые для него руки и утыкаясь своим милым носом в шею. Интаку остается лишь сомкнуть это странное неловкое объятие вокруг Джиуна, даря ему чувство утешения и безопасности, в которых он так нуждался. Он осторожно гладит Джиуна по спине, ладони плывут по лопаткам и вверх, и даже под слоями одежды он ощущает какие они острые. Он вообще много чего сейчас ощущает. Слишком много… слишком хорошо и правильно. Теплое выравнивающееся дыхание Джиуна щекотно ласкает кожу, крепкое кольцо рук вокруг его талии, слабый запах алкоголя и совсем неслабый — от его парфюма. Он уже близок к коже, но все еще яркий и насыщенный. травянисто-цитрусовый. Забавно, что почти любые духи слетают с Интака за две секунду, а на Джиуне держатся как прибитые. Когда Джиун опускает руки и его ладони мягко ложатся на предплечья, Интак решает, что сеанс объятий окончен, однако Джиун не спешит отстраняться. Он лишь слегка откидывает назад голову, чтобы посмотреть в глаза Интака, а затем на его губы. Интак понимает Джиуна без всяких слов. Наклоняется и целует. Джиун отзывается с готовностью. Маленький полувздох-полустон, который он издает при этом, кажется Интаку самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Их поцелуй короткий и осторожный, но это мгновение похоже на маленькую вечность. Никто из них не заметил, как задержал дыхание, и только когда воздуха стало предательски не хватать, оба задышали через нос. Пока Джиун пытается отдышаться, Интак сталкивает их лбы, а затем еще несколько раз клюет Джиуна в губы, которые растягиваются в самой красивой и милой улыбке. У Интака все внутри дрожит от одного лишь взгляда Джиуна. — Я тебя не заслуживаю, — произносит Джиун хриплым неверящим шепотом. — Иногда я думаю, что лучше бы ты меня возненавидел, мне правда жаль. — Еще раз сморозишь такую херню, и я тебя ударю. — Ты забыл, что мы в домике, — Джиун парирует его угрозу и превращает ее в шутку. -– Здесь запрещено любое насилие. Интак фыркает. — Это мой домик, и это я устанавливаю тут правила. Кстати, появилось несколько новых. — Слушаю. — Если хочешь остаться под моей крышей, тебе придется целовать меня до тех пор, пока ты не почувствуешь себя полностью прощенным. Джиун смеется и качает головой. — Тогда я умру прямо на твоих руках от изнеможения, жажды и голода. — Вроде, не самая ужасная смерть, — рассуждает Интак, постукивая пальцем по подбородку. — Так ты просто хочешь прикончить меня? — в притворном ужасе Джиун округляет глаза. — Нет, идиот, я просто хочу, чтобы ты меня уже наконец поцеловал. «А потом еще, еще и еще много раз» — добавляет Интак уже про себя. И словно прочитав его мысли, Джиун тянется к нему и тянет Интака на себя. В этот раз их поцелуй похож на столкновение: он пылкий и нежный, голодный и робкий, извиняющийся и прощающий, в нем все, что они хотели и не могли сказать друг другу эти долгие месяцы. Губы Джиуна, двигающиеся против его губ, делают его ненасытным. Интак слишком истосковался по поцелуям, ему мало, и он хочет еще, еще и еще. — Еще, хён, пожалуйста, — выпрашивает он. — Поцелуй меня еще раз. Он уже не стесняется показаться нуждающимся, а Джиун… что ж, он никогда не был жадным. Неловким, перегруженным от ощущений, зависающим в борьбе разума над чувствами, но даже когда Интак торопился, Джиун был готов дать ему столько нежности и тепла, сколько он будет готов и захочет получить. Назвать его в такой момент хёном было волнительно. Долгое время реакция на это слово у Итиака была чисто павловской. Он помнит тот последний поцелуй перед расставанием, и как он задыхался в губы Джиуна, пока точно так же, совершенно не соображая, позвал его: «Джиун, Джиун-хён» Джиун в тот момент отшатнулся, будто на него вылили ушат холодной воды. Жалкая разница в два года вдруг стала причиной мучений и тягот. Но, Интак готов поклясться, сейчас это вырвалось у него само. — Тише, — шепчет Джиун, уткнувшись в вспотевший висок Интака. Он гладит его по спине, и не совсем понятно, кого он пытается успокоить, себя, его, или разогнавшуюся в их венах кровь, внезапно хлынувшую вниз. Не хотелось бы повторять ту же историю. Да и вряд ли она повторится. Они не просто выросли — они повзрослели. И их чувства повзрослели вместе с ними. Интак видит это в глаза напротив, которые Джиун открывает, ловя его лицо в фокус. Интак видит в них не только отражение собственного желания, но и абсолютную уверенность в том, что он хочет — Интак видит в них отражение самого себя. Желанного и необходимого, в самом центре его вселенной, и все на что он надеется, что Джиун видит то же самое. — Учитывая куда это все идет, — прочистив горло, Джиун пытается собрать мысли в кучу. — Нам будет лучше вернуться в общежитие. Интак кивает с готовностью, он уже наполовину твердый, но одна мысль, что они смогут продолжить у себя в комнате, делает его проблему еще более очевидной. Проклятые узкие джинсы — больше он никогда их не наденет. — Тогда я вызову нам такси. Машина приезжает к ним спустя каких-то пять минут. Они только и успевают обменяться еще парой поцелуев, похихикать над собственной нетерпеливостью, выползти из домика и худо-бедно привести себя в презентабельный вид. Но уже забравшись в салон на Интака нападет странный приступ нервозности. А что если это просто влияние момента: всего лишь немного алкоголя в их крови. Что если магия ночи рассеется, и карета превратится в тыкву? Вдруг Джиун уже жалеет, что был так откровенен с ним и позволил Интаку затеять все это. Интак чувствует себя как на иголках. Его состояние не ускользает от внимания Джиуна, который, казалось, половину пути просто смотрел в окно, на проносящийся огнями ночной город, но на самом деле не переставал украдкой наблюдать за Интаком. Слишком прямая спина и напряженная линия челюсти выдавали его. В темноте салона Джиун накрывает руку Интака своей — простой жест поддержки, чтобы успокоить взвинченные нервы, чтобы показать: «я здесь, я все осознаю и никуда не собираюсь убегать, я с тобой». Но это действует на Интака, как по щелчку. Он выдыхает, расслабляясь и переплетая пальцы Джиуна со своими. Его плечо задевает плечо Джиуна, и тот смеется, глядя на него, и качает головой. Интак буквально слышит в его низком отрывистом смехе совсем безобидное: «Ну какой же ты дурак» Их возня на заднем сидении привлекает внимание таксиста, и Интак замечает, как через зеркало заднего вида тот бросает на них взгляд, в котором кроме измотанности ночной сменой прочитать что-то еще едва ли возможно, но на всякий случай Интак тянется за телефоном. Свободной рукой он набирает сообщение в заметках, а затем поворачивает экран к Джиуну, с удовольствием наблюдая как лицо хёна густо краснеет до самой шеи. Я видел твой PHYSICS Тот шипит, пытаясь вырвать руку, но Интак лишь крепче сжимает его пальцы. Тогда Джиуну не остается ничего другого, кроме как выхватить у него телефон и начать печатать гневный ответ. ХВАН ИНТАК КАКОГО ЧЕРТА ТЫ РЫЛСЯ В МОИХ ВЕЩАХ????!!! (злобные смайлики прилагаются) Я не рылся в твоих вещах Оно само выпрыгнуло на меня КЛЯНУСЬ Формулировки Интака не делают ситуацию лучше. Джиун по-прежнему не выглядит ни убежденным ни смилостившимся. Интак вздыхает, отпуская Джиуна и беря телефон в обе руки. Ну правда извини Я не рыскал Просто у меня закончились чистые футболки и я хотел одолжить у тебя одну Открыл ящик А там Твоя эта штука Ну и вот Джиун просто сидит, опустив глаза на экран, наблюдая как буквы складываются в слова, а слова — в неловкие объяснения. Когда Интак заканчивает печатать, он робко протягивает телефон Джиуну, ожидая получить от него хоть какую-то реакцию. Джиун стирает всю предыдущую переписку. Начинает печатать. Стирает вновь. И так несколько раз. Я сделаю для тебя табличку с графиком стирки А вообще. Ты поэтому так странно себя вел? Прочитав, Интак пожимает плечами. — Возможно, — произносит он уже вслух. Джиун фыркает, опустив голову. — Какой же ты придурок. Когда Джиун поднимает на него глаза, Интак аккумулирует в своем взгляде все обаяние щенка-попрошайки, какое в нем только есть. — Бессовестный, — качает головой Джиун, полностью сокрушенный его привлекательностью. — Ты ведь не сердишься на меня? — спрашивает Интак, наклонив голову. Вопрос остается без ответа, так как машина подъезжает к пункту назначения. Джиун выскальзывает из салона, бросив в сторону Интака сощуренный взгляд, и Интак принимает его вызов. Пройдя охранный пост, они бегут наперегонки по лестничным пролетам, перескакивая ступеньки, хватая друг друга за рукава и воротники курток и задыхаясь от смеха. Добежав до своего жилого блока, они стараются производить как можно меньше шума. Джиун влетает в их комнату первым, но уже на пороге оказывается настигнутым Интаком, который ловит его в кольцо собственных рук, прижимая к ближайшей стене. Пока Интак вжимается в него сзади, утыкаясь носом в шею и мягкие все еще пахнущие шампунем волосы, Джиун толкает дверь, чтобы захлопнуть ее, лишая их последнего источника света. В темноте чувства обостряются до предела. Интак не слышит — чувствует сбитое дыхание Джиуна своей грудной клеткой, чувствует запах и температуру кожи. Он весь, целиком и полностью, в его руках — и это так хорошо, так приятно. — Вот и все, я поймал тебя, — шепчет Интак в порозовевшее маленькое ухо. Развернувшись в его хватке, Джиун закидывает руки на плечи Интака и притягивает к себе. — А что если, — передразнивает Джиун его прошлые слова. — Я позволил себя поймать. Интак не видит, но он почти может слышать улыбку в его голосе. И не ошибается, когда наклоняется и целует соблазнительно растянутые губы. — Хорошо, — шепчет он в них, перед тем как углубить поцелуй и окончательно забыть себя в нем. — Спасибо. Маленький хрупкий стон вырывается из груди Джиуна, он тянется и льнет к Интаку всем своим телом, его пальцы зарываются в густые волосы и тянут к себе. Ближе, ближе, еще ближе. Так близко, что все в нем начинает дрожать и натягиваться от этого поцелуя. Удовольствие Джиуна резонирует в нем, и он движется вслед за дыханием, за движением губ и этой проходящей через все его тело дрожью. Внезапным открытием становится то, что вообще-то Джиун поднаторел в поцелуях. Он целуется так хорошо, что у Интака разом пустеет голова и подгибаются колени. Интака еще никогда в жизни так не целовали — с таким удовольствием и жаждой, так ласково и одновременно страстно, отчего чувство новизны смешивалось с ностальгией и воспоминаниями обо всех прошлых поцелуях. Пусть немного слюнявых и неловких, но заставляющих забыть обо всем на свете, испытывая в моменте сплошное чувство восторга и радости. Было приятно ловить в этих будоражащих ощущениях что-то знакомое и родное, осознавая, что это именно Джиун его целует — снова целует его. Припухшие от поцелуев губы начинают болезненно ныть, но Интак уже просто не может остановиться. Выстроенную за годы эмоциональную дистанцию снесло словно хлипкую плотину. Необходимость в чувственном отклике зарождалась в нем подобно цунами — внутренний толчок разломал что-то внутри и поднял из глубины огромную сокрушившую его волну. Теперь Джиун был с ним не только во сне, но и наяву. Мысли и мечты о нем, которые он прятал глубоко сердце, вырвались наружу, обволакивая и исцеляя. Он любил его, он хотел его, и он мечтал быть с ним. Его бедра плотнее прижимаются к Джину, и он чувствует, что Джиун сейчас испытывает тоже самое. Еще один стон, когда Интак зарывается носом в шею, а затем ласкает ее языком и губами, кружит голову. Откинувшись затылком на стену, Джиун дает Интаку лучший доступ, позволяя себе принять его желание и любовь, окунуться в них, как в теплую воду, потеряться, а затем снова найти себя в их общем удовольствии. Встречное движение бедер Джиуна заставляет его скулить. Температура между ними поднимается, и трение под слоями одежды становится нетерпеливее. Капелька пота стекает по виску Итнака, когда на полпути ему удается поймать ищущие его губы. Интак всхлипывает, когда Джиун тормозит его, укладывая ладони ему на грудь. Пока они пытаются отдышаться, глаза, уже понемногу привыкшие к темноте, ловят лицо Джиуна в фокус. — О чем ты сейчас думаешь? — тихо спрашивает его Интак. Что-то неуловимо хитрое мелькает в глазах Джиуна и заставляет Интака наклониться ближе. — Я думаю о том, — произносит Джиун доверительным шепотом. — Что, возможно, сегодня я лишу тебя девственности. Настолько неожидавший услышать подобное от хёна Интак горит до ушей и из его груди вырывается какой-то совсем уж неловкий нуждающийся звук. Одно дело понимать к чему все идет, но совсем другое — озвучить это вслух. — Да, хорошо, — поспешно кивает Интак и тут же клюет Джиуна в растянутые в беззвучном смехе губы. — Я согласен. Интак не знает, как и в какой позиции они займутся сексом, он просто уверен, что в любом случае это будет хорошо. С Джиуном будет хорошо. Он позаботиться об этом. Интак доверяет ему больше всех в этом мире. — Тогда мне нужно сходить в душ, а тебе найти презервативы. — Что…? — Интак замирает на месте. — А у тебя разве нет? Джиун качает головой, обходя Интака и начиная собирать вещи. — Да где я их найду в два часа ночи?! Закидывая на плечо свое мягкое пушистое полотенце, Джиун улыбается и легко пожимает плечами. — Не знаю, но это твое персональное задание, я буду занят следующие минут пятнадцать, удачи! — Джиуууун, — ноет Интак. — Ну почему ты такой жестокий? — Я не жестокий, я практичный, — отвечает он с все той же невинной улыбкой и уже скрываясь от него за дверью. Ну охренеть, думает Интак, расхаживая по комнате и мерея ее широкими шагами. Рука уже тянется к телефону, чтобы начать гуглить ближайшие круглосуточные аптеки, но потом его осеняет: решение проблемы куда ближе, чем он думал. Кихо! Их лидер, его лучший друг, его последняя надежда. Даже если ему придется разбудить их с Тэо, он готов рискнуть. Дело повышенной важности. Подумаешь, всего несколько минут позора и насмешек — нестрашно, он это переживет. Тихо как мышь, Интак пробирается по коридору их общежития, надеясь ничего в темноте не снести и не разбудить младших. Однако уже поравнявшись с комнатой Соула и Чонсоба, он слышит звуки жестокого игрового спаринга и понимает, что мелочь пузатая и не думала ложиться. Интак задается вопросом, хоть кто-нибудь в их группе (кроме него самого, конечно) вообще ложится спать в приемлемое время? Комната Кихо и Тэо располагается в дальнем конце коридора, объединенного с гостиной и кухней. Подойдя к двери и заметив слабую полоску света, Интак с облегчением выдыхает, радуясь, что ему не придется будить старших и втолковывать сонному Кихо, что же такого срочного ему понадобилось от него в третьем часу ночи. Осторожно постучавшись в дверь, Интак слышит, как монотонно бубнящий звук затихает, по-видимому ребята смотрели какой-то фильм, завалившись на кровать с ноутбуком, и им пришлось поставить его на паузу. Интак стучит еще раз, чтобы не было сомнений, что его внезапный ночной визит им не почудился. Слышно, как они переговариваются, Кихо стонет и наконец-то шаркает в сторону двери. Открыв ее, он приподнимает бровь, с интересом оглядывая ночного гостя у своего порога. — Йоу, — Интак неловко переминается с ноги на ногу. — Тут такое дело… Интак прикусывает язык, когда за спиной Кихо материализуется Тэо, стреляя в него злобно сощуренными глазами. Удивительно, что даже с ночной тканевой маской для лица, с дурацким хвостиком-пальмачкой и в растянутой футболке с Эльзой он все равно умудряется выглядеть грозно. — Вы ушли не заплатив, — припечатывает он. — И не отвечали на звонки. Я чуть телефон не оборвал, пока пытался связаться с вами. — Прости, — кается перед ним Интак. — Мы уже вернулись, все хорошо. — Ты пришел, чтобы сказать, что вы вернулись, — без каких-либо задних мыслей спрашивает его Кихо. — Могли бы просто написать. Интак хочет пробить лицо рукой. А ведь он и правда мог просто написать, но раз он уже пришел… — Да нет, я не поэтому здесь. Тут такое дело, — под пытливыми взглядами хёнов Интак вдруг теряет весь свой боевой настрой. — Эм. Ну как бы сказать, эм… — Да говори уже как есть, — не выдерживает Кихо. — Ты меня пугаешь! Зажмурившись, Интак выпаливает на одном дыхании. — Кихоутебянебудетпрезирвативов? Под визгливый хохот лидера, Тэо устало стонет «Господи» и уходит в сторону кровати, махнув на Интака рукой, мол, это не стоит моего внимания. — Уou are a such dork, — все еще посмеиваясь, Кихо переходит на английский и скрывается за дверью, оставляя Интака гадать, что же это значит. Интак надеется не что-то слишком обидное. Вернувшись, Кихо с наигранной торжественностью передает Интаку две пачки презервативов, после чего утирает фальшивые слезы с уголков глаз. — Наш мальчик так вырос, — произносит он, потрепав Интака по плечу. — Ты, кстати, должен мне пятьдесят тысяч вон! — кричит Тэо, который уже успел закопаться обратно в своем гнезде из подушек. — Вы что… спорили…? На меня??? На нас?! Интак думает: еще секунда — и он будет готов провалиться сквозь землю. — Хорошего вечера, Интак. Сладко улыбнувшись ему напоследок, Кихо закрывает дверь прямо перед его носом. У Интака остается слишком много вопросов к своим хёнам, и одновременно с этим — он больше никогда не хочет попадаться им на глаза. Он все еще чувствует, как пылает его лицо — завтра Кихо и Тэо не дадут им прохода, это точно. Но это будут уже проблемы будущего Интака, а сейчас он спешит обратно в их с Джиуном комнату, чтобы дождаться его там. Добытые ценой величайшего позора презервативы летят на кровать, куда следом со страдальческим стоном так же приземляется и сам Интак. Он только и успевает что зажечь ночник на своем прикроватном столике и скинуть кожанку, когда Джиун возвращается к нему из душа. Шлепая босыми ногами, он подходит к нему и как-то скомкано улыбается. С мокрых волос вода капает на плечи, на нем длинная домашняя футболка с затертым принтом, достающая практически до середины бедер. Черные боксеры просвечивают через светлую застиранную такань, как и татуировки, разбросанные по светлой коже картой его личных воспоминаний. Сколько раз он выходил так из душа, но почему-то именно сейчас, глядя на него, Интак теряет дар речи. Без макияжа и без линз на его лице вновь мелькает то же обезоруживающе искреннее выражение. — Привет, — тихо, как во сне, зовет его Джиун, вставая между его разведенных коленей. — Привет, — так же тихо откликается Интак. Ласковой рукой Джиун гладит его по голове, зачесывая назад отросшую челку. Интак ластится под прикосновения, и ему так сильно хочется прикоснуться к Джиуну в ответ, что он решает не отказывать себе в этом. Дрожащие кончики пальцев ложатся на нежную и мягкую кожу, бездумно бродят по внутренней стороне бедер, отчего те моментально покрываются мурашками. — Не передумал? Подняв голову, Интак смотрит на Джиуна снизу вверх. Возможно, вся эта эпопея с поиском презервативов была инициирована, чтобы он еще раз хорошенько все обдумал, готов ли он, хочет ли он этого. Своим вопросом Джиун ставит желания Интака на первое место, готовый принять любое его решение. — Ни за что, — твердо отвечает Интак, что вызывает у Джиуна самую очаровательную улыбку. Ради такой улыбки Интак готов пойти на любые подвиги. — Тогда, — произносит Джиун дразнящим тоном. — Почему на тебе все еще так много одежды? Ох черт. Способность Джиуна зажечь его с пол-оборота, не прикладывая к этому никаких особенных усилий, находится за гранью его понимания. Он подрывается на ноги, и его пальцы скользят, то и дело слетая с мелких пуговиц. В конце концов устав возиться с ними, Интак стягивает рубашку через голову, едва не застревая в ней, что вызывает у Джиуна еще одну маленькую улыбку, а затем и смех. Интак глушит его в поцелуе, разменивая его на приглушенный стон, который заставляет Интака нуждаться в большем. Падая на кровать, Интак придавливает Джиуна к матрасу, прижимаясь к нему животом и грудью. Он помогает Джиуну избавиться от футболки, и вид его обнаженной вздымающейся груди вызывает в Интаке новую волну жара. Он откидывается назад, чтобы полюбоваться фигурой Джиуна, сочетанием плавных и острых линий, контрастом светлой кожи и разлитыми под ней чернилами. Он такой стройный и нежный, Интак не в силах поверить, что это все для него. Теперь он может разглядеть татуировки Джиуна как следует, пальцы порхают над их контурами в паре миллиметров от кожи, запуская волны искр. Господи, думает Интак. Он хочет наслаждаться им всю ночь. Даже несмотря на собственную неопытность, он правда хочет этого. Интак утыкается влажными губами в шею, и даже если это слишком слюняво, Джиун, кажется не имеет ничего против. Он тихо стонет и подкидывает бедра навстречу, отчего между ними снова становится жарко. Трение разгоряченной влажной от пота кожи плавит мозги Интака. Джиун взъерошивает ему волосы, и когда Интак тянется навстречу прикосновению, он тихонько улыбается. — Ты такой милый. Интак предпочел бы услышать сейчас: ты такой сексуальный. Или, о Боже, какой ты горячий. Но это Джиун, а ему нравятся милые вещи, так что Интак принимает это с благодарностью. Когда Джиун стягивает с него белье и берет в ладонь, из груди Интака вырывается тихий скулящий звук. Гибкие пальцы создают идеальное давление, медленно двигаются по его длине вверх и вниз, собирая предуэякулят и улучшая скольжение. — Вау, — задыхается Интак. — Охуеть. Как хорошо. С каждым движением удовольствие в нем нарастает, что заставляет его бедра нетерпеливо дергаться навстречу ласкающей его руке. — Тебя так легко удивить. Интак хочет огрызнуться в ответ, потому что, ну конечно, блин, его несложно удивить. Он девственник! И ему еще никогда не дрочил другой парень. Парень, который так сильно ему нравится. Но все слова застревают в горле, когда Джиун спускает свои уже влажные боксеры к коленям и одной рукой обхватывает их члены. Джиун стонет, глядя на Интака сквозь опущенные ресницы, и это звук вибрирующей волной проносится от копчика и дальше — вдоль всего позвоночника, прошивая его насквозь. Господи, какой я гей для него, с восторгом и ужасом думает Интак, опуская свою руку сверху и помогая Джиуну толкаться между ними. Он ловит его сбитое хриплое дыхание, а затем впивается в губы Джиуна своими. И когда он уже начинает разгоняться в собственном кайфе, Джиун вновь тормозит его. — Ну что такое, — обидчиво стонет Интак. — Подожди, — едва справляясь с дрожью в голосе, Джиун тем не менее выглядит очень решительно. — Я хочу тебя. Хочу твой член внутри себя. Эти слова делают с Интаком невообразимое, он стонет и утыкается в плечо хёна пылающим и мокрым лицом. Вот что он с ним делает?! Рука вслепую нашаривает презервативы, и пока Интак пытается разобраться с ними, Джиун стягивает белье, оставаясь теперь полностью обнаженным. Интак подползает к нему, вставая между разведенных коленей. Нервные пальцы скользят по упаковке и никак не могут ее порвать. — Не торопись, — подсказывает Джиун. — Да, блин, не могу открыть. Джиун забирает презерватив, с первого раза разрывая упаковку с уголка, другой рукой он подтягивает Интака ближе за поясницу. Расставив руки по обе стороны от головы Джиуна и затаив дыхание, Интак наблюдает, как ловкие пальцы аккуратно раскатывают латекс по его длине. Почему-то именно этот момент кажется Интаку самым интимным моментом в его жизни. — Вот и все, — мягко произносит Джиун. — Спасибо. В знак благодарности за терпение и заботу Интак целует Джиуна в висок, а затем трется с ним носами. — Теперь я могу… — Конечно. — Тебе не будет больно, или… я должен сделать что-то еще? — Я подготовился в душе, так что все в порядке. — Ты уверен? Джиун улыбается. — Ты такой милый, когда волнуешься. — Хватит уже называть меня милым, — дуется Интак. — Но это правда, — Джиун берет его в ладонь, после чего задумчиво произносит. — Хотя твой член, конечно, больше, чем все что я пробовал до этого. Это не звучало как похвала, скорее Джиун просто озвучил это как факт или свое личное наблюдение, но от его слов член Интака в его руке благодарно дернулся. — Ух ты, тебе нравится, когда тебя называют большим. — Прекрати, умоляю. Джиун неловкий и смешливый 80% времени, но видимо, как и в танцах, когда дело доходит до секса, он превращается в монстра. Интак уже был готов сгореть на месте от возбуждения и неловкости, его член пульсирует и дергается от умелой мастурбации, а дразняще ласковая улыбка Джиуна не делает ситуацию проще. — Прекратить что? — рука Джиуна останавливается, и Интак едва ли не скулит. — Это? Да он над ним издевается! — Нет, — Интак качает головой, не совсем осознавая насколько отчаянным он выглядит. — Просто… м-мм, прекрати болтать. — Не нравится разговаривать во время секса? — Нет. То есть, слишком нравится. Слишком. — А-а, — понимающе тянет Джиун. — Кажется я тебя понял. Для их общего удобства Джиун предлагает им расположиться на боку, и пока он устраивается, Интак хватает смазку, чтобы нанести еще немного. Поглаживая себя, он распределяет ее по члену, тычась носом в слепом поцелуе, что вынуждает Джиуна вывернуть шею, чтобы ответить ему, делая их рты еще более неряшливыми и блестящими. Руки сами инстинктивно подхватывают Джиуна под колено, и Интак выстраивается за ним. Он задирает ногу Джиуна еще выше, раскрывая его и с каким-то изощренным любопытством наблюдая, как крупная головка его члена прижимается к пульсирующему отверстию. Он чувствует сопротивление мышц, когда дважды пытается толкнуться, и слегка паникует, а точно ли у него получится войти, не будет ли Джиуну больно? — Ты точно будешь в порядке? — еще раз спрашивает его Интак. — Я же сказал, что да, я не хрустальный — Джиун прикрывает глаза и откидывается головой на его плечо. — Я постараюсь максимально расслабиться, а ты начинай медленно, но главное — не останавливайся, хорошо? Интак утвердительно мычит, после чего утягивает Джиуна в очередной поцелуй, чтобы отвлечь от любых неприятных ощущений. Головка протискивается внутрь с трудом, что даже у Интака слегка темнеет в глазах — никогда прежде он не испытывал такого потрясающего давления на свой член. Он замирает на несколько долгих секунд, чтобы распробовать и запомнить это ощущение, пока Джиун не шипит на него: ну давай же, двигайся. И он двигается. Медленно, возможно, даже слишком медленно. Но лучше так, чем он навредит Джиуну. Погружение действительно кажется таким долгим, что Интак задумывается, а это вообще нормально? Входить в чье-то тело так долго? Может он двигается слишком медленно? Но как только этот последний вопрос приходит ему в голову, он уже полностью в нем. Его бедренные кости прижимаются к дрожащим ягодицам Джиуна, и он поражено выдыхает. Внутри мягко и тепло, кольцо мышц сжимает основание члена, и это оставляет его сосредоточенным в том месте, где теперь соединены их тела. Они оба начинают тяжело и часто дышать от осознания, что все это время задерживали дыхания. — Ох черт, — пораженно выдыхает Джиун. — Природа наградила тебя действительно большим членом. — Но это нормально? Ты в порядке? — Более чем, — признается он, едва заметно покачиваясь на нем. — Мне нравится чувствовать тебя внутри. Интак стонет, прижимаясь губами к шее Джиуна, зарываясь носом в его мягкие все еще влажные волосы. Ему не с чем сравнить, но угол проникновения и поза просто невероятны. Он может входить в него так глубоко и сильно, что от одной мысли об этом, у Интака что-то туго скручивается в паху. Он начинает двигаться: вначале медленно, едва качая бедрами, и давая Джиуну время, чтобы привыкнуть к его размеру, а затем быстрее. Ощущения от фикций крышесносные. Вначале Джиун тихий, его стоны тонут где-то в груди, что Интаку, который шумит и вообще никак себя не сдерживает, кажется, что только он один здесь получает удовольствие от процесса. Но когда Джиун просит Интака ускориться, с каждым мощным толчок его бедер, с тем, как хорошо член внутри давит на простату, Джиун звучит все громче и громче, пока его голос не ломается окончательно, превращаясь в какое-то протяжное развратное месиво из вскриков, хрипов и стонов. Он никогда не слышал, чтобы Джиун звучал так по-блядски хорошо. И он боится, что может подсесть на это. Зря Интак волновался, что облажается спустя две минуты. Он идет очень хорошо, удовольствие нарастает в нем, но он уверен, что сможет довести Джиуна первым. Он бы хотел видеть его под собой, чтобы посмотреть, как он будет кончать с его именем на губах, а его лицо исказится, полностью разбитое оргазмом. Интак не может отказать себе в этом, он выходит, переворачивая Джиуна на спину и закидывая его ноги себе за поясницу. Потерявшись в ощущениях, Джиун понимает, что произошло, лишь когда Интак вновь входит в него одним сильным и мощным толчком. Он вскрикивает, и его глаза закатываются. Интак уверен, что никогда не видел ничего прекраснее. — Погладь себя, — задыхаясь просит Интак, пока его пот капает на такое же красное и влажное лицо. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. Сделай это для меня. Джиун хнычет, опуская руку вниз: от внутренней стимуляции член стал еще чувствительнее, но он послушно ласкает себя, несмотря на повышенную восприимчивость. Иногда Джиун жмурится, но в основном его полуприкрытые и слезящиеся от удовольствия глаза направлены на Интака. Этот зрительным контакт подстегивает его, и с каждым движением Интак встряхивает Джиуна сильнее, одержимо впечатывая в матрас и сминая губы в голодном нуждающемся поцелуе, в который они оба стонут, разгоняясь в их ослепляющем удовольствии. И вот это происходит, настигший оргазм ломает Джиуна, выгибая его позвоночник так, что он приподнимает и себя и Интака, изливаясь между их животами. Интак успевает выскользнуть из его тела, чтобы стянуть презерватив и в несколько быстрых движений залить дрожащие бедра Джиуна горячим и белым. Интаку кажется, что он теряет сознание, когда падает сверху, придавливая настолько же ошарашенного всем этим Джиуна собственным весом. Они лежат так несколько минут, лишенные чувства времени и собственных границ, пытаясь вновь научиться дышать. Через несколько минут Джиун подает первые признаки жизни. — Ты тяжелый, — ворчит он, пихая Интака в плечо. Интак извиняется и неловко скатывается с Джиуна на бок. От истомы взгляд Джиуна направленный на него становится мрачным, и это заставляет его оробеть. — Ну… и как? — неуверенно спрашивает он. Джиун довольно улыбается, гибко выгибаясь в позвоночнике, а затем зевает. — Это было очень хорошо, — наконец-то он выносит свой вердикт. — Но ты, кажется, меня обманул. — В смысле? — Ты сказал, что это твой первый раз. — Я не врал. — Ну. Для девственника-новичка это прям вау. Полностью довольный собой, Интак сияет улыбкой как начищенный пятак. — Знаешь, как говорят, талантливые люди — талантливы во всем. — Хван Интак, — предупреждающе начинает Джиун. — Сейчас же сотри эту самодовольную улыбочку со своего лица. Вместо этого Интак улыбается еще шире. — Я просто хотел сказать, что я могу стать еще лучше, ну, знаешь, если мы будет практиковаться усерднее. — Пытаешься разыграть карту любовника? — А что такого? Ты сам сказал, что я в этом хорош. Джиун тихо смеется, а после поворачивается в его сторону. — Да, я думаю, это был лучший секс в моей жизни. Безнадежно улыбаясь, Интак прижимает руку к груди, где так счастливо бьется его глупое сердце. — И в моей, — признается Интак, но увидев, как фыркает Джиун, переспрашивает. — Ну что? — Тебе не с чем сравнивать. — И что с того, — упорствует Интак. — Мне ни с кем не будет лучше, чем с тобой. Мне не нужно сравнивать. Я просто это знаю. Может, это прозвучало слишком сентиментально. Слишком, как бы сказал Тэо, по-интаковски. Но произведенный эффект однозначно стоил того: щеки Джиуна покраснели, а его счастливая улыбка сделала его таким красивым, что Интак не удержался и прижался к ней губами. Он не может объяснить, но он правда знает, что это так. Просто знает.