Кроме любви

      Двери закрываются, лифт устремляется к пентхаусу. Эффи остаётся одна (не считая камер, но едва ли в Тренировочном Центре можно куда-то деться от камер) и позволяет себе, наконец, расслабиться. Ноги у неё гудят, спина ноет, узкие лямки платья больно впиваются в кожу. Настроение — паршивое.        Этим вечером Эффи ужинала с семьёй, и ужин вышел тяжёлым. Ничего, к чему она не была готова, но всё равно неприятно.        На часах полночь. Лифт не останавливается ни на одном из этажей, однако сам пентхаус (ожидаемо) не встречает её одиночеством. Хеймитч раскинулся на диване с бутылкой виски, — почему всегда виски? — но не выглядит слишком пьяным.        Он, возможно, не хочет быть очевидным, но Эффи знает: когда она надолго уходит, Хеймитч старается не напиваться. Как будто ждёт, что она придёт и будет нуждаться в его относительной трезвости, чтобы помочь справиться с проблемами, будь то надвигающийся нервный срыв или отряд миротворцев на хвосту. Можно подумать, ей нужна его помощь. Она взрослая самостоятельная женщина, спасибо большое.        Но, даже если ей не нравится думать об этом, Хеймитч перестал напиваться как раз после того случая, когда она вернулась в пентхаус на грани истерики и позорно разревелась, увидев его пьяным. С тех пор он старается держать себя в руках. С тех пор он также совершенно не очевидно дожидается её на диване в холле этажа (засыпая в половине случаев), но, думает Эффи, она тоже как бы невзначай поджидает его, когда он уходит на разного рода встречи, — приятные и не очень, — так что это полностью взаимное одолжение.        В хорошие дни они в своей обычной манере шутят над этим непрошеным ожиданием.        В плохие дни они злятся, кричат, раздражаются, обижаются и даже плачут. Иногда занимаются сексом. Немного реже — обнимаются. Чаще всего они просто сидят неприлично близко для такого огромного дивана и ждут, пока кто-то устанет от тишины. Уж что-что, а молчать они не умеют.        Так будет и в этот раз, Эффи уже может сказать. Когда двери лифта открылись, Хеймитч даже не повернулся к ней, словно он не сидит здесь исключительно ради неё. Эффи тоже не здоровается — молча идёт к бару, чтобы налить себе вермут, и уже с бокалом направляется к дивану. Она садится рядом со своим победителем, — достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались, — и Хеймитч отработанным движением закидывает руку на спинку дивана прямо за её спиной. Он редко делает так при свидетелях, но почти всегда — наедине.        Они много чего делают наедине, и что это, если не путь в никуда?        Не самые радужные мысли, но и настроение у неё не радужное. Эффи нервно делает два больших глотка вермута вместо четырёх маленьких, как не должна себе позволять ни одна приличная леди. Но, право слово, леди из неё никакая, по мнению матери. Фыркнув, Эффи тянется, чтобы расстегнуть ремешки на неудобных туфлях и скинуть их с ног. После этого возвращается в удобное положение и допивает вермут.        Хеймитч медленно поворачивается к ней, как будто точно знает, что обычно она так себя не ведёт, и осматривает её внимательным взглядом. Ищущим. Проверяющим. Почти что заботливым. Эффи имела неосторожность комментировать семейные встречи достаточно раз, чтобы он догадался, что они никогда не проходят хорошо. Не то чтобы она жаловалась, — не пристало леди открыто говорить плохое о своей семье, — но одно случайное упоминание тут, неправильная интонация там, и загадка как таковая решена. Ничего сложного, на самом деле. Её иногда удивляет, как некоторые люди могут думать, что Тринкеты — идеальная семья, но в этом и фокус, да? Заставить всех считать, что они идеальны.        Эффи сделала себе имя на идее об идеальном образе, и она училась у лучших.        Она делает вид, что не замечает его поисков, и Хеймитч снова откидывается на спинку дивана — но его рука, та, что за её спиной, начинает выводить какие-то круги на её плече, и это как если бы он сказал «что-то не так, но ты не хочешь об этом говорить, так что ладно». И он продолжает молчать.        И он остаётся с ней.        Просто сидит рядом и ждёт, когда она наконец захочет поговорить.        Эффи в замешательстве качает головой. Она не думает, что есть кто-то ещё, кто знает её так хорошо. Кто понимает её без слов, кто готов бороться со своими демонами, чтобы помочь ей, кто готов сыграть любую роль, дать ей и перепалку, и возможность выплакаться, и горячий секс — что угодно, лишь бы ей стало лучше.        Она только что вернулась с семейного ужина, но по какой-то причине лишь сейчас, сидя рядом с Хеймитчем, чувствует себя по-настоящему желанной. Чувствует, что её примут вне зависимости от того, что на ней будет надето, будет ли она следовать манерам и что выберет: молчать или говорить.        Это так неожиданно.        И почему-то очень больно.        Эффи с одиннадцати лет отказывалась думать, что получает недостаточно от своей семьи, но она думает об этом сейчас, и ей больно, и она не знает, что сделала не так (если верить Тринкетам, она всё делает не так), и, да ладно, она одна из двенадцати самых известных женщин Панема, и им всё равно недостаточно, она всё равно никто, и они…       — Эй, принцесса, что случилось? — на грани паники спрашивает Хеймитч.        Каким-то образом его лицо оказалось прямо перед её собственным, и — она что, плачет? — он выглядит растерянным, будто их подающего надежды трибута совершенно внезапно убили среди первой ночи, и он теперь не знает, что делать.        (Это действительно произошло неделю назад. Год шестьдесят девятых Голодных Игр — не их год, как и любой другой, но в этот раз они почти позволили себе надеяться. В этот раз Эффи было труднее сдержать слёзы)       — Эффи? — снова пытается достучаться до неё Хеймитч, и беспокойство в его глазах становится последней каплей — молчаливые слёзы катятся по её лицу, и, ради Панема, это так некультурно, но Эффи ничего не может с собой поделать.        Она не помнит ни одного раза, когда видела бы подобное беспокойство в глазах своей матери, или отца, или хотя бы Аргуса, старшего брата (хотя он ничего; просто обычно Эффи беспокоится о нём, а не наоборот, но всё равно).       Хеймитч, борясь с собственным состоянием шока, притягивает её к себе и совершенно неловкими похлопываниями пытается утешить.        Он смешон.        Эффи смеётся.        Она всё ещё плачет.        Настоящая истерика, надо полагать. Бедный Хеймитч.       Она пытается оторваться от него, чтобы попросить прощения за своё поведение, но Хеймитч не даёт ей возможности пошевелиться, сжимая свои крепкие объятия, и она позволяет ему оставить всё как есть. Что правильно. Если она начнёт говорить, то, возможно, запутается в словах, отчего расстроится ещё больше, и Хеймитчу придётся утешать её ещё дольше.        Но, как бы неловко и некомфортно ему ни было, он не оставит её.        Он… это…       Это первый раз с Жатвы, когда она позволяет себе плакать, и, кажется, этот год тронул её особенно глубоко, потому что она просто не может остановиться. Она плачет тихо, не издавая лишних звуков (дамы не хныкают и не шмыгают, поэтому у неё просто нет выбора), но слёзы то прекращаются, то начинают течь с новой силой, и, если честно, Эффи даже больше не знает, из-за чего она плачет — из-за своей семьи, Хеймитча или детей, которых не вернула домой. Вероятно, из-за всего сразу.        Хеймитч умудряется прижать её ещё ближе. Ему, должно быть, очень хочется выпить, но его руки заняты ею, и он даже не предпринимает попыток потянуться за стаканом. За всё время он не произносит ни слова, чтобы её утешить, но продолжает обнимать, хотя неловкость постепенно исчезает. Теперь он не похлопывает её по спине, а мягко поглаживает, и — Эффи действительно замечает это только сейчас — она почти лежит на нём, прижимаясь к его груди.        Сочтут ли камеры это вопиющим актом привязанности? Им уже семь лет сходит с рук секс, и последние два года они то и дело спят в одной кровати. Около шести лет они помогают друг другу справляться с разными ситуациями, но в этот раз Хеймитч не так пьян, и у неё гораздо меньше контроля, чем обычно. Возможно, им скажут держаться друг от друга подальше. Возможно, не скажут, а наглядно покажут, к чему могут привести такие связи. А, возможно, им ничего не будет. В конце концов, почти все знают, что Хеймитч Эбернети и Эффи Тринкет — больше, чем просто коллеги.        Уже почти десятилетие они играют в секрет Полишинеля, на весь Панем отрицая, что спят друг с другом. Им, может, никто и не верит, но это помогает скрывать от публики гораздо более глубокую связь — за годы совместной работы они стали по меньшей мере друзьями. Эффи нравится думать о них как о партнерах — в большем количестве смыслов, чем можно выразить словами (вероятно, во всех, кроме любви).        Как бы то ни было, до тех пор, пока публика не догадывается, что на самом деле между ними происходит, Капитолий остаётся благосклонным. Эффи, правда, не уверена, что они сами знают, что между ними происходит, и — когда она думает об этом, по её щеке скатывается новая слеза —  у них осталось не так уж много времени, чтобы это выяснить. 

—*—

      — Прости, — тихо говорит Эффи, когда уверена, что больше не станет плакать. — Я не думала, что у меня будет срыв. Это было неожиданно.        Её голова лежит у него на коленях. В какой-то момент Хемитч всё же дотянулся до своего стакана, и теперь одна его рука зарыта в её парик (он пытался залезть под него, но не смог справиться с многочисленными шпильками), а другая круговыми движениями вращает виски. Он пьёт удивительно медленно. За то время, что они провели на этом диване, можно было осушить два таких стакана, но он не закончил и одного.        Руками она пытается стереть растёкшуюся тушь. Слава Панему, почти вся её косметика водоустойчивая.        — В этом и суть срывов, принцесса. Они внезапны, — отвечает Хеймитч, проводя рукой по её парику. — Что-то случилось за ужином или это твоя семья… ну, в целом? — Он неловко ёрзает под ней, словно не зная, куда себя деть.        Эффи хочет сказать, что дело не только в её семье. Что она устала терять одного ребёнка за другим, что она не знает, сможет ли когда-нибудь снова спать спокойно, что в её жизни нет никаких перспектив, кроме как брака по расчёту, и что жёлтая папка с набросками, хранящаяся в шкафчике со всеми её ежедневниками, вероятнее всего, только папкой с набросками и останется.        — И то и другое, я думаю, — грустно признаёт она. — Мы говорили о том, что мне уже тридцать. Что мне пора думать о жизни после Игр.        На самом деле Эффи думает о жизни после Игр гораздо чаще, чем может представить себе её мать.        Она думает и приходит к выводу, что вряд ли спустя пару лет после своего ухода вообще будет жива. Вероятнее всего, её найдут с передозом от снотворного, или она попадёт в какую-нибудь аварию, или с ней вообще не будут церемониться и объявят без вести пропавшей. Перед этим она, конечно, даст несколько эксклюзивных интервью, чтобы успокоить толпу, но, как только Эффи Тринкет, бывшая сопровождающая Двенадцатого Дистрикта, станет вчерашней новостью, никому не будет дела до её смерти.       Она умрёт тихо.        Не то чтобы незаметно, но без лишнего шума.        Есть и другой вариант, конечно. Выйти замуж за респектабельного человека, начать играть в идеальную гражданку Капитолия, стать одной лишь трофейной женой и надеяться, что её сочтут не опасной. В покое не оставят, но, во всяком случае, она будет жива.        Это единственный совет, который Хеймитч даёт всем своим трибутам — оставаться в живых.        В глубине души Эффи знает, что она никогда не пережила бы арену.       — Мама сказала, что уже сейчас надо думать о замужестве и что она нашла мне пару хороших вариантов. — На мгновение его рука собственнически сжимает синтетические волосы её парика, и Эффи усмехается. — Не то чтобы я очень хорошо восприняла эту новость. Ты же знаешь, терпеть не могу, когда решают за меня, — объясняет она для всех, кто может слушать их разговор.       Затем вздыхает.        — Но Аргус, мой брат, начал шутить про мои амбиции. Знаешь, однажды я сказала ему, что могла бы открыть собственный модный дом, если бы захотела. Он милый, у него были добрые намерения, но моя семья, как обычно, восприняла его слова по-своему. Мама начала причитать, что я уже старая и никогда не занималась ничем серьёзным, так что у меня нет никаких шансов преуспеть ни в чём, кроме как быть чьей-то женой. — Она выбирается из его объятий и садится прямо, внезапно очень расстроенная. — И отец согласился с ней! Понимаешь, они никогда ни в чём не соглашаются, но в этот раз он заявил, что «она права, Евфимия», и что для любого бизнеса нужны определённые качества, а я, хоть и не глупа, не умею правильно распоряжаться деньгами, не знаю, что такое ответственность, и просто не гожусь для этого! Ты можешь себе представить? Он назвал меня безответственной!       Она совершенно некультурным образом откидывается на спинку дивана и вздыхает.        — И всё, что их обоих заботит — это как бы я не опозорила фамилию со всеми своими амбициями, — последнее слово Эффи произносит так, словно это ругательство. — Не важно, чем я занимаюсь. Это просто не должно вредить Тринкетам.        Она слышит, как разочарованно звучит её голос, и думает, что, должно быть, ведёт себя как маленький ребёнок, которому не дали что-то, чего он захотел. Как неприлично.        Но Хеймитчу, как обычно, на приличия плевать. Он неловко прокашливается и предлагает ей свой стакан. Эффи грустно усмехается. Она всё ещё терпеть не может виски, но принимает его.        — Слушай, — неуверенно пытается начать Хеймитч, когда виски обжигает её горло. — Твои родители — отстой, и я говорю это уже не в первый раз. Но… вообще, ты им веришь? Когда они говорят всю эту чепуху по типу «ты можешь» и «ты не можешь»?        Верит ли она?        Эффи обиженно фыркает.        — Конечно, нет. Я знаю, на что способна, спасибо большое.        Ей тридцать, и она одна из двенадцати самых успешных женщин Панема. Её имя — бренд. Она умеет работать с людьми и, очевидно, знает, как правильно распоряжаться финансами: её немаленький капитал увеличивается втрое почти каждый год, и это не потому, что сопровождающим много платят. Так что, нет, дело не в том, верит ли Эффи родителям, когда те говорят, что у неё не хватит ума заниматься чем-то настолько серьёзным, как бизнес. Потому что Эффи не глупая и не слепая — она не смогла бы поверить, даже если бы захотела.        (Даже если её родители этого не осознают, не может быть бизнеса серьёзнее, чем Голодные Игры — и если Эффи справляется тут, то, вероятно, она справится с чем угодно)        — Мне просто хотелось бы, чтобы они увидели всё, чего я достигла, и перестали говорить, что я бесполезна.        — Ну, — усмехается Хеймитч, — этого не случится. Признай, принцесса. Твои родители — тупоголовые ящерицы, раз не понимают, насколько способная у них дочь, потому что это очевидно для любого, у кого есть глаза и мозг. И если они не поняли этого до сих пор, то вряд ли вообще поймут.       — Во-первых, следи за языком, когда говоришь о моих родителях, — отчитывает она его, но затем смягчается. — Во-вторых, спасибо за комплимент.        — Нет, милая, ты не поняла, — сверкает намёком на улыбку её победитель. — Это не комплимент тебе, это оскорбление твоим родителям.        — Хеймитч Эбернети! Ты невозможен.        Она говорит это своим самым возмущённым голосом, но, в самом деле, ужасно скрывает улыбку. Хеймитч ей подмигивает, и Эффи чувствует его облегчение, что она снова возвращается к обычному настроению.       — И не забывай об этом, принцесса. — Лицо его вдруг теряет всё озорство. — А если серьезно, то просто забей. Они не стоят твоего внимания.        Эффи благодарно кивает ему и искренне улыбается.        — Манеры, Хеймитч, — поддразнивает она его, и этого достаточно, чтобы Хеймитч снова немного повеселел.        — Ага. Точно. Насчёт манер. — Он встаёт и подхватывает туфли, которые она сбросила в самом начале вечера. — Кое-кто задолжал благодарность за вчерашний обед со спонсорами, хм?       С совершенно невинной улыбкой она хлопает ресницами.         — Это ты про свою благодарность мне за то, что я его устроила?       Он усмехается и смотрит на неё взглядом, от которого у Эффи в груди что-то переворачивается. Таким искренним. Тёплым. Словно она для него что-то значит.        Но Эффи об этом даже не думает.        (Они друзья. Партнёры в большем количестве смыслов, чем можно выразить словами. Кроме любви. Любовь — не их случай)       В её комнате Хеймитч совершенно не аккуратно бросает её туфли на ковёр, и Эффи ругается на него, что провоцирует новую словесную перепалку. Они препираются всё время, пока она снимает расплывшийся макияж, платье на неудобных лямках и парик. Они, в перерывах между поцелуями, умудряются не сойтись даже по поводу аромата воды: Эффи хочет клубничный, и Хеймитчу плевать, но ему нравится спорить с ней, поэтому он настаивает на мятном.        Они не спорят, когда принимают душ (и когда Хеймитч наилучшим образом имеет её у стены), но после этого, лёжа в постели, препираются из-за окна. Хеймитч хочет его открыть. Эффи, в общем-то, всё равно, но он спорил с ней из-за воды, поэтому она говорит, что замёрзнет.        Окно они всё же открывают (Хеймитч похабно обещает согревать её всю ночь), и позже, когда её победитель сопит во сне, Эффи снова спорит — в этот раз сама с собой.        Она предполагала, что не проживёт и двух лет после ухода с Игр. Не только потому что позволяет себе скорбеть по умершим трибутам, но и потому что считает Хеймитча Эбернети своим партнёром во всём, кроме любви.         Однако Эффи уже не так уверена, что это всё ещё «кроме», и теперь она, вероятно, не проживёт даже одного года. Но она пахнет клубникой, и ей тепло, и она даже без парика, макияжа и дорогого платья чувствует себя гораздо более желанной, чем во время всего семейного ужина.        И, в самом деле, какая разница, год или два?        Ей нужно будет оформить завещание. В конце концов, что бы её отец ни думал, безответственность — не одна из черт Эффи Тринкет.