Чудо человечности

Как я счастлив, что теперь я настоящий мальчик!

Коллоди К. Приключения Пиноккио

Сон у Троя капризничал, словно больной ребенок. Он и сам чувствовал себя больным — лежа в душной затхлой комнатушке без окон, он слушал живое дыхание ночного Базара, весь этот грохот, лязг и взрывы криков на испанском, словно стены были проводником для шума или самим его источником, словно все здесь было единым организмом — и от этого Трою казалось, что он в лихорадочном сне, в желудке у чудовища. Он закрывал глаза, мечтая поскорее проснуться. Иногда все оказывалось наоборот — он дремал, и шум был только громче, а комната жарче, и он понимал, что спит только когда выныривал из дремы, задыхаясь, словно подвешенная над водой крыса из одного известного эксперимента. Все это повторялось снова и снова, цикл за циклом. Он засыпал и просыпался, а стены горячо дышали ему в ухо. Разум его горел, как воспаленный, тело ломило от усталости. Хуже этого только в кипятке у дьявола, но эту муку он выбрал сам. Трой навлек ее на себя, когда лишил свое тело сна насильно. Что ж. Хорошо, что на Базаре только от скуки подыхать; он отоспится днем, когда Ник будет заниматься дерьмом, которое он называет работой. Обагренный кровью мертвецов, словно защитой Господней. Сумасшедший мальчик. По крайней мере, на охоту он выходил трезвым. К невольной зависти Троя, смерть и мертвецы были стихией Ника, и он управлял ими, как своими подданными. Вещи становились более непредсказуемыми ночью. Смешно, что когда-то он осуждал Мэдисон за ее методы воспитания Ника, не понимая, как такая женщина не смогла найти подход к сыну. Эти вопросы мучили его: как она допустила то, что с ним случилось? Как она могла так облажаться? Ник казался ее слабостью, он был тем, что дискредитировало ее в глазах Троя, и он ненавидел его за это. В какой-то момент, чтобы оправдать свои чувства, Трой стал представлять их отношения, как борьбу, почти манихейскую по своему накалу, в которой Мэдисон проигрывала Нику и его непокорности, словно дьяволу. Он видел это в ней, на ее лице — когда Ник сказал, что остается на Базаре, видел, как она, красивая, словно картина, смиряется с поражением, как делала это миллион раз до этого. Все эти вопросы: что за сила питала его сопротивление и ломала ее власть? Что за силой обладал этот мальчишка, маленький жалкий наркоша, глупый и беспомощный, словно слепой щенок, не просохший от родильной слизи, которого уже давно утопили бы, если не Трой? Проще и приятнее было думать, что все дело в зависимости — она лишила разума не только Ника, но и людей, которые его любили, которые были бессильны перед волей его безумия, словно перед смертью. В их самую первую встречу Трой сказал ему: «зависимость — это болезнь», имея в виду: «ты ведь уже умираешь, мальчик». Зависимость обезоруживает, против нее нет лекарства, нет спасения — Мэдисон следовало сломать Нику ноги, с силой затащить в грузовик и увезти на Дамбу. Или убить его дружков и всех ублюдков, толкающих это дерьмо. Следовало разнести это место ко всем чертям собачьим. На самом деле Трой догадывался: наркотики — всего лишь оружие, которым Ник боролся против Мэдисон. Он боролся с ней, как одержимый. Ни на секунду он не верил в нее так, как верил Трой. Теперь Трой знал. Он все прочувствовал на себе. Пару раз он оставался с Ником на попойках, чтобы присмотреть за ним, но тот быстро воспротивился его компании. Если ты не пьешь, сказал он, ты мне не нужен, так что отвали, чувак, иди спи, пока ты снова не сбрендил. Трой попытался возражать, но слабо: слова Ника стеганули по его воле, будто по бешеной лошади. Связываться с Ником себе дороже. Этот ненормальный совсем не щенок, а настоящий бойцовский пес, злющий, как черт. Бедная Мэдисон. Трой был бессилен, как и она. Теперь он ее понимал. И сочувствовал. От всего сердца. По правде говоря, в последнее время Трой чувствовал себя таким — обессилевшим. Слабым и жалким, как его попытки противостоять Нику. Настоящим куском говна. Это было что-то новое. Он стал нервным, беспокойным, постоянно в чем-то сомневался: стоит ли оставлять Ника? Стоит ли оставаться с ним в этом месте? Он начал чувствовать в себе какую-то опасливость. Пытался разработать пару стратегий, но думалось тяжело, и, казалось, все варианты ведут к проигрышу, как ни изгаляйся. Что еще он мог проиграть, Трой не знал. У него ничего не осталось. Иногда ему казалось, что он боится за собственную жизнь. Вот до чего он докатился. Должно быть, это наркотики сломали его мозг с концами. Стоило убить Ника первым тогда, чтобы проверить теорию. Стоило убить Ника по многим причинам, сразу на базе или пока тот ошивался на ранчо, но Трой постоянно отвлекался и упускал шанс. Теперь-то, конечно, это невозможно, да и вред уже нанесен… Хотя, если подумать, тут же разгул нарколыг. Он может украсть парочку во имя науки. Он попытался представить лицо Ника, обнаружившего полевую лабораторию Троя — мысль об этом почти заставила его рассмеяться вслух. Наверное, это стало бы последней каплей. Должно было стать. Ник не святой. Он, что называется, хороший человек, и все же его внешняя безобидность обманчива — то, с какой непринужденностью Ник провел Троя, до сих пор ранило его самолюбие. Трой мог бы вообще ничего не понять, если бы Ник сам не признался ему, там, в темной комнате, овеянной предчувствием смерти. Трой понял тогда: Ник и Мэдисон две половины одного целого. Ник и был той силой, которой так отчаянно противостояла его мать, даже больше: он был силой, сформировавшей Мэдисон, а она — его. В какой-то другой жизни они могли бы быть любовниками. Или заклятыми врагами. Ник убил, чтобы спасти — в это Трой верил, как в небо над головой — но он был способен на это. Даже если он не был как Трой, даже если противился своей природе, отказывался от правды, бежал и бежал, в темноте, в бессмысленной жизни на ощупь, зависший на ее краю, как капля с иголки — Ник мог сделать это сейчас. Даже если он не способен насладиться этим. В этом было что-то страшное, даже для Троя — убивать, чтобы потом жалеть о содеянном. Наверное, Ник действительно был сумасшедшим. Трой снова попытался представить лицо Ника, решившегося на убийство; хотелось думать, что оно было бы застывшим, пустым и красивым, как у куклы. Но в его фантазии у Ника на глазах выступили слезы, как будто он жалел о его смерти. Ник жалел его. Бог знает почему. Этот образ странно заворожил Троя. И убаюкал — в этот раз сон пришел к нему мягко, словно друг. Во сне все мельтешило: ранчо, взрыв вертолета, мертвецы на конях — воронка из образов, в которую его затягивало против воли. Он проживал одну сумбурную жизнь за другой. Был один сюжет, который снился ему почти каждую ночь. Долгий, утомительный сон, в котором он с его людьми ввязались в войну с индейским племенем во главе с Джеронимо. Всегда он оказывался заперт в своей комнате, и мог слышать, как племя сжигает, насилует, вырезает его людей, его семью. Этой ночью он снова все это видел, и в этот раз он чувствовал, что сам позволил этому случиться. Он опустил оружие. Ему даже защищаться было нечем: его руки, разорванные, как старая тонкая тряпка, не могли сжаться в кулак. Он был слабаком, он сдался — чему? Подвалу, который выбил из него всю ярость, детской мечте о невозможном, в которой он желанен, сдался незнакомым людям, Нику, который отобрал у него все и имел наглость заявить об этом прямо в лицо, сдался своей грусти. Сдался Мэдисон, со всеми потрохами. Во сне он, должно быть, умер. Он тоже хорошо знал этот сюжет. Умирать было страшно, но все проходило, как любой кошмар, как и сама жизнь, и тогда он словно оказывался в мире, где все, наконец, правильно. Как будто его смерть могла излечить все существующее от страшной хвори. Во сне жизнь после смерти была похожа на его дом, на детскую комнату на ранчо, залитую солнцем, непривычно тихую, как будто родители, наконец, полюбили друг друга. Кто-то мягко погладил его по голове. Трой подумал: Джейк. — Я умер, как и ты? — спросил он почти испуганно. Он не хотел видеть призрак Джейка, только не его. Он открыл глаза, но это была Мэдисон. Теперь она принимала его у себя. Кровать, комната, в которой он оказался, были ему незнакомы, и в окне качались на ветру пальмы. Шумел океан. — Милый. Ты опять заснул в моей комнате, — она помогла ему встать с кровати. Пригладила ему волосы. Поцеловала в лоб. Он был сонным, покорным, хоть и ее близость тревожила его. От нее пахло миндальным кремом для тела, как от Трейси, но сама она была мягче, движения ее были нежными, губы теплыми и слегка влажными. Она указала ему на дверь. — Иди, досыпай у себя, солнышко. Когда он вышел в коридор, он понял, что не знает где его комната. Он принялся бродить по дому, странно похожему на его дом: много комнат, все коричневое и деревянное, пестрые одеяла, рога на стенах. Но из приоткрытых окон до него долетал соленый ветер. Пахло городом, горячим песком, чем-то сладким, как жженый попкорн. Запутавшись, он снова вернулся к комнате Мэдисон. Внутри что-то скрипело. Он заглянул в приоткрытую дверь. Первое, что он увидел — Мэдисон, свесившуюся с кровати вниз головой. Одеяло сползло вместе с ней, ее руки уперлись в пол, ее тело раскачивалось, белые груди подпрыгивали. В какой-то момент она дотронулась до них и с силой сжала, зашипев сквозь зубы. Периодически она вскрикивала, как от боли, но Трой не сочувствовал ей. Он приоткрыл дверь шире, ожидая увидеть Трэвиса, но вместо него на ней сидел Ник. Он держал ее за талию, его волосы, как в первую их встречу были длинными, грязными, мокрыми, они налипали ему на виски, лезли в рот. Он толкался в нее, в свою мать. Каждое движение было хлестким, влажным, кровать билась о стену, и Мэдисон всхлипывала при каждом ударе. Трой, как ни странно, не чувствовал ревности. Он и в жизни, и во сне понимал, что это неправильно — сын, залезший на свою мать — но в каком-то смысле, ему это нравилось. Он знал, что они были больны, знал с самого начала. Он тоже был болен. Они видели друг друга. Мэдисон, развернувшая к нему голову, застонавшая еще сильнее… Трой всегда чувствовал, как Ник проскальзывал в комнату после своих ночных похождений, измотанный и потрепанный, словно облетевшее деревце, затихающее после бури. Он был тихим — мотылек под потолком трепетался громче — но Трой всегда его слышал. Он не просыпался или, по крайней мере, просыпался не до конца; в какой-то момент Ник становился частью его сна, его продолжением, когда ложился на свою половину матраса, когда черная волна, неотвратимая, как смерть, накрывала, поглощала, и стирала все различия между ними. Все становилось одним целым, принадлежащим ему — Трою. Как его дом, свободный и цветущий, существующий отныне только в мыслях и сердце Троя, но все еще живой — в его снах. В его снах дом истинный. Трой всегда ждал Ника там. Но в этот раз его выдернули из забытья в реальность почти что с мясом. Так он это почувствовал; разбудивший его грохот был жестче, чем рука, хватающая за волосы. Он скатился с матраса, зажав в руках пистолет Джейка. Идиотский сон спутал все мысли. Какое-то время он не помнил, где находится. Кто на него напал? Мертвецы, мексиканцы? Господи. Он замер. Кровь, пульсирующая в висках, мешала думать и видеть. Инстинкты не сработали. Все, что он мог делать: сжимать оружие, вглядеться в темноту. Ждать, пока она рассеется. Свет с улицы, проникающий сквозь балочную крышу, был тусклым и неровным, но в какой-то момент все же позволил ему разглядеть скрючившегося на полу Ника. Трой все вспомнил. Но перед этим успел пересраться как следует. Он был, блядь, потерян для этого мира. Отныне страх существовал в нем, как физическое увечье. Все из-за этого странного существа, пугающего его, так, как ничто другое. Подумать только, он боялся Ника. Трою следовало разозлиться. Но он не мог. Засунув пистолет обратно под подушку, он встал, чтобы помочь Нику подняться. Трой думал, что тот отключился, так и не добравшись до постели, но он лежал с открытыми глазами, темными и злыми, и смотрел так, будто это Трой толкнул его на пол. — Ослеп от интоксикации? — Трой кивнул на ящик из-под вина, который использовал вместо письменного стола. На ночь он ставил его так, чтобы он не преграждал дорогу, но очевидно, что сегодня, Ник, как мерзкое насекомое, пытался проползти к матрасу по стене и запнулся. — Я мог и умереть. — Это правда. Не стоит бродить, где попало, если ходить не научился. Трой протянул Нику руку, но тот, странно изогнувшись, протянул в ответ ногу. — Был бы кто-нибудь рядом, чтобы проводить меня до дома. — Я тебе не собака-поводырь, если ты на это намекаешь. — Кто не бросит в беде… — Ты сам прогнал меня. Неужели не нашел себе новых приятелей? Ник вздохнул. Трой оставил его, чтобы прибрать учиненный им бардак: ящик он поставил с другой стороны от входа, а свою записную книжку положил под подушку. Керосинку, купленную ими на огромный кредит, чудом отлетевшую на матрас и все еще целую, он поставил в другой конец комнаты, подальше от греха. Когда он обернулся к Нику, тот сидел на коленях и смотрел на него тяжелым взглядом. Он не выглядел пьяным или обдолбаным. Только очень серьезным. — Я тут особо не высвечиваю. Не знаю, что ты обо мне там думаешь… Но я совсем не такой. Полная противоположность всем твоим представлениям. На самом деле, Трой не знал, что о нем думать. У него было много теорий, но ни одну из них он не мог доказать экспериментально. Ник был хрупким — пожалуй, это было самое важное. Ник был хрупким, и его следовало беречь. Трой насмешливо улыбнулся: — Что, это место слишком крутое даже для тебя? — Пф, даже. Я совсем не крутой, — словно в попытке объяснить ему наглядно, Ник стал подниматься с пола. Иногда Трой подмечал в нем какую-то странную жеманную, почти женственную грацию, но сейчас он кряхтел и скрючивался, как девяностолетний дед. — Я ведь стеснительный парень. — Зря. Мог бы сколотить себе банду. Люди пошли бы за тобой. — Нет, нет, ты все правильно сказал. Все меня ненавидят. Он придуривался. Набивал себе цену. Все он о себе знал. Знал, что нравится людям. Он сел на край матраса, чтобы развязать шнурки. Трой почувствовал привычное уныние — исходящий от Ника смрад и так был способен, как сила природы, воздействовать на человека физически, сбивать с ног, а может даже кружить в воздухе. Он пах, как его отец, может быть, чуть хуже. Алкоголь, пот, мертвечина. Трой не был неженкой, но считал необходимость соблюдать гигиену одним из главных жизненных принципов; как основа его дисциплины, это поддерживало его рассудок, делало его более спокойным и, он надеялся, что здоровым. Он сам настоял, чтобы Ник проветривал ноги на ночь — и сам подал пример. Даже снимал носки, чтобы просушить их, хотя потом отказался от этой идеи — тут даже не было сраного пола. Это напомнило Трою, в какую ситуацию они попали: Базар, вынуждающий их влачить столь ничтожное существование, грязный и тесный, давил на Ника, как тесная обувь давит на стопы, и безумие цвело в его мозгу, как грибок в сырых носках. Ник сказал: — Бля. — Делай поменьше узелков или хотя бы не затягивай так сильно. — Как же я заебался. Так ему и надо. Трою следовало лечь на другую половину матраса и забыть о его существовании. Как далеко он продвинулся на этот раз? Трой пытался смириться с ситуацией. С наркоманом не сладить, только ждать его падения. Какая разница, в какой день это случится. Это случится и все. К тому же — какая Трою разница в принципе? Ник не был его кровью. Пускай Мэдисон разбирается с этим. Несет свой крест. Ник тщетно дергал за тугие узелки на шнурках, и вместо злости Трой ощущал только жалость. — Ладно, убери руки, — сказал он и присел возле его ног. Ник дернулся, словно от неожиданности, но вырываться не стал; он лишь слегка отклонился от Троя, но затем снова приблизился. Трой распутывал узел за узлом. Дыхание Ника коснулось его уха. — Я разбудил тебя? — Да. — Я думал, ты не спишь. Думал, волнуешься за меня. Трой взялся за другую ногу. — Я тут только из-за тебя. Мне же легче будет, если откинешься. Свалю отсюда со спокойной душой. Ник подул на его шею. Трой с силой сжал его щиколотку, тонкую, как шея ребенка. Он поднял голову, пытаясь застать Ника врасплох, и их лица оказались совсем близко. Трой улыбнулся ему, но Ник не ответил на его улыбку. — Так что можешь ни в чем себе не отказывать, — закончил Трой слегка натянуто. Ник легкомысленно дернул плечом. — Да ладно. Если я умру, ты тоже умрешь от тоски. Знаешь же, что кроме меня тебя никто терпеть не будет… Трой взял его за подбородок, и Ник замер. Замерли слова у его рта, все его тело замерло. Все чаще Трою казалось, что у него было больше власти над Ником, чем он думал. Трой не был любителем художественных романов и книг по психологии отношений, но в целом, механика полового влечения, даже такого ненормального, была ему понятна. Конечно, он шутил тогда в машине. Трой, как ему думалось, был еще одним инструментом для противостояния Ника с Мэдисон, даже если именно она поручила сыну приглядывать за Троем. Наверное, тем приятнее ему было вывернуть ее приказ наизнанку. И все же, Ник, казалось, относился к нему слишком серьезно, и сам от этого страдал. Проверить или опровергнуть эту теорию было легко. Трой мог бы сделать это прямо сейчас, просто поднять палец выше, прижать его к губе Ника. Он бы сразу все понял и увидел. И все же это было странно. Ник был его другом. Не хотелось ковырять его как лабораторный материал. К тому же, Трой не был пидором. В Нике он, конечно, не разочаруется — уже привык к его эксцентричности — но за собой стоило следить. Хотя, кто теперь его осудит? Он остался один на всем белом свете. Может, он уже знал, что будет. Ник, с приоткрывшимся ртом, дышал часто и неровно. Трой вспомнил сон. Вспомнил о чем думал перед сном — Мэдисон и Ник, запутавшиеся друг в друге, соединенные так плотно и сильно, что не отличишь одного от другого. Ник был занятен сам по себе, и чаще всего Трой видел в нем самостоятельного человека. Но Мэдисон была там, все время. Ник от этого не сбежит, как бы он не пытался. Как и во сне, она всегда будет тянуть его к себе, в себя. Эта мысль очаровала Троя. И даже немного напугала, но, может быть, он мог привыкнуть к страху. Он повернул голову Ника и пальцем дотронулся до ссадины на его шее. — Что это? Ник попытался пощупать царапину рукой, с черными ободками под ногтями, но Трой перехватил ее. — Что там? — спросил Ник грубым голосом. — Наверное, прыщ расчесал. — Ты каждый день намазываешься тухлятиной. Не боишься заразиться? — Вирус передается через слюну, не через кровь. — Ты не знаешь этого наверняка. И я говорил про столбняк. Трой отпустил его. Он вдруг понял, что смутился, и это рассмешило его. Он понял, что скучает по Мэдисон. Что хочет ее, хочет ее себе, чтобы она была у него, как Ник. — А ты знаешь? Какого хрена ты вообще на этой научной базе делал? Разве ты не должен был изучать этот вопрос? — И как ты себе это представляешь? Насколько это было бы не этично, Ник. — Господи. Зачем я тебя спросил. Я ведь почти забыл про эту хуйню. Трой подавил улыбку. На языке вертелась шутка, которую он почему-то не мог произнести. Ник, наверное, переживал серьезный кризис. Трой чувствовал себя великодушным и покровительственным — наверное, так чувствую себя старшие братья. Он поднялся и положил руку на голову Нику, как делал Джейк, когда хотел его успокоить. Ник дернулся, но слабо, и Трой почувствовал, что он как будто не хотел сопротивляться. — Тогда снова забудь. Больше тебе ничего не остается, — сказал Трой и подумал: ты все еще можешь уйти. — А ты думаешь, чем я занимаюсь все эти дни. Ник отбросил ботинки и растянулся на матрасе. Трою пришлось перелезать через него, чтобы добраться до своей половины. Он спал на подушке, а у Ника ничего не было. Ему повезло, что он молод. У Троя бы отказала шея наутро. Господи, он ведь так молод. Почти подросток. Что будет с ним, когда он повзрослеет? Трой уже восхищался им, не мог не восхищаться: Ник был грустным, томным, странным, но еще сильным, таким сильным, что мог даже смерть заставить плясать под свою дудку. И он говорил на языке мертвых. Когда они приняли вместе в тот первый день на Базаре, они проболтали до утра, Ник был с ним мягок. Он рассказал ему о том, как раненный прошел с мертвыми несколько миль. Он сказал, что они разговаривали с ним, и что в какой-то момент он даже поверил, что один из них. Они вместе напали на человека с оружием. Трой стал представлять, как мертвецы рвут мексикоса на части, а Ник возвышается над расправой, как Танатос. Трой тогда подумал, что Ник особенный и что он способен на великие вещи. Они не росли вместе, поэтому Трой не мог видеть, как именно Ник становился собой — и он сильно жалел об этом. Но он все еще мог увидеть, как Ник становится мужчиной. Это его вдруг так обрадовало, что он рассмеялся; подумать только, он лишился всего, что любил, и человек, которым в этом виноват рядом с ним, и он счастлив из-за этого. Он принимал его безусловно. Так любят своих детей. Трой снова вспомнил сон, ему стало жарко, и от этого он рассмеялся еще сильнее. — Что смешного? — спросил Ник угрюмо. — Ничего. Спи. Ник цокнул. Через некоторое время Трой сказал: — Я ведь и понятия не имею, чем ты там занимаешься все эти дни. Зачем вообще ты это делаешь? — Я ничего не делаю. Только пытаюсь заснуть. Трой хмыкнул. Он не мог выкинуть сон из головы. Мэдисон, свесившаяся с кровати, ее голова чуть ударяется об основание при каждом движении Ника… — Лучше завязывай с этим дерьмом. С этими головами. И в тот бордель не ходи. Рассадник чумы. — Ты про дом Паулы? — Кто такая Паула? — Мама Паула. Она держит бордель. Un burdel. Не понял? — С проститутками? Господи, я говорю про тот вшивый притон. Не знаю, есть ли разница с заведением твоей подружки. — Мы с ней друг друга плохо знаем. И там на самом деле неплохо. Приятно пахнет. Чисто, хоть ты мне и не поверишь. Трой открыл глаза и увидел, что Ник лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на него. — Правильно будет «проституциированные женщины». Так Глория говорила. — Кто такая Глория? Ник не ответил, он перевернулся на спину и закрыл глаза. Трой подумал, что он уснул, но тот снова подал голос: — Там работают молодые девочки. У Паулы. Я видел. Слишком молодые. — Я не удивлен. Ник бросил на него сердитый взгляд. — Да ладно, — сказал Трой. — Такого дерьма и в Америке навалом. Как будто я не знаю. — Ты такой нравственный. Наверное, хотел быть президентом в двенадцать лет. Запретить аборты, загнать мигрантов, не знаю, в печи. Кстати, сколько у тебя было женщин? Трой рассмеялся от неожиданности, но Ник снова перевернулся на бок и посмотрел на него испытующе. Трой чуть ли не у виска покрутил. — Сначала на мой вопрос ответь. — Глория — моя подружка. Она мертва. — Не этот вопрос. — Да боже мой. Нет, я не боюсь заразиться столбняком, мне похер. Я забыл, о чем еще ты меня спрашивал… — Зачем ты это делаешь? Почему снова начал? — Я еще ничего не начинал. — Но ведь начнешь. Почему? Ник некоторое время размышлял над ответом. Его лицо вдруг посветлело и разгладилось, стало непроницаемым и спокойным, как море на рассвете. Он и раньше думал об этом и, наверное, каждый раз приходил к одному ответу. Так он знал, что это правда. Что он прав. — Потому что в этом нет ничего плохого. Так странно, что другие люди этого не понимают. Знаешь, я иногда представлял, как моя семья умирает, ну, не представлял, но мне это снилось. Нет, лучше так — я попадаю в аварию, у меня травма головы, и я все забываю. И ничего ни к кому не чувствую. Моя семья оставляет меня, может, у меня повреждено лицо, и они тоже не узнают меня. Вот и все. Я остаюсь один. Никому не нужный. Ни в чем не нуждающийся. Ну и пиздецки скучающий, конечно, потому что бля… Жизнь такая скучная, мужик. Господи Иисусе. А героин здорово развлекает. Вот моя мечта. Живу как бродяга, колюсь, перебираюсь. Скоро умру. Жизнь хороша. Это просто хорошо. Без тайных смыслов. — Это отвратительно. — Да, ну, я не боюсь отвратительного. Я избалованный ребенок, все доставалось мне задаром, все умилялись мне и любили меня. Вот и захотелось узнать, что там такого, на другой стороне. Я не боюсь отвратительного, не боюсь уродливого или злого, и считаю, что все должны так делать. Видеть мир целиком. Я даже радовался апокалипсису, знаешь об этом? Но это тупо. Выживание не увлекает, а лишает сил, а все остальное по-прежнему скучно. Трой недоверчиво рассмеялся, как только Ник закончил, хотя ему было несмешно. — Ты такой несчастный маленький засранец. Захотел узнать, что на другой стороне. Ну надо же. — Научный интерес. Хотел посмотреть, что нас портит. — Вот как. Знаешь, что-то не сильно в это верится. Хотя хотелось поверить. Ник усмехнулся, как будто бы с издевкой. — Вот как? — Да, думаю, ты сам не понимал, что делаешь. Сколько тебе там было? Начитался какого-то претенциозного хиппи-говна и решил, что эти нарики уж точно тебя понимают. — А я-то думал, что ты меня понимаешь, — протянул Ник с притворной обидой. — Понимаю. Я знаю, что такое скука. Но еще знаю, что такое предназначение. Что с ним все переносится легче. — Кто из нас еще говна начитался. Я еще в десять лет понял, что в библии нет ничего веселого. — Кое-что веселое там есть. Но ты, наверное, тот самый, кто плачет по Иисусу на Пасху, потому что он никак не мог возродиться. — Да, да, да. — Много слов, но ты так и не ответил на вопрос. Почему? — Я ответил. Не помню дословно… «Мы, люди, находящиеся под стражей, не можем ни избавляться от нее своими силами, ни бежать». Потому что пока у нас есть право на жизнь, смерть также принадлежит нам. Понимаешь? Вместо ответа, Трой нашел в темноте его руку, и сжал на ней кожу, чуть ниже локтя: не ласково, не добродушно, а так, словно ставя клеймо. — Хорошо, что я здесь, — добавил Ник задумчиво. — С тобой ничего не случится, пока я рядом, — сказал Трой тихо. — Вот только не надо мне угрожать. — Если ты так желаешь смерти, то не обязательно вымудряться. Есть способы попроще. — Поверь мне, я знаю. Отец научил меня. Но я не хочу умирать. Я просто не боюсь этого. — Там, в моем доме, ты, казалось, испугался. — Если бы я просто боялся за свою жизнь, я бы забился в угол и подождал, пока из тебя сделают решето. — А так ты испугался за меня? Как мило. Ник промолчал. На самом деле, Трою не хотелось дразнить его или подначивать, к тому же, он знал, что Ник испугался за него. Так сильно, что даже подставился под дуло Трою. Хотелось сказать ему что-то ободряющее, но Ник уже снова стал говнюком. — Ну, теперь ты? — Все, спи. Достаточно откровений на сегодня. У меня от тебя голова болит. — Нет, подожди… — Спокойной ночи. Ник засунул руку ему под подушку. — Тогда придется читать твой дневничок. — Твою мать. Опять? — Придется уже мне заняться изучением… Трой навалился ему на руку и с силой нажал на внутреннюю сторону локтя. Он думал, что на этом они закончат, но Ник, подтянув колени к груди, попытался отпихнуть Троя ногами. Трой обхватил его щиколотки и прижал их к подмышке, и Ник вдруг воспринял это лично: он стал отбиваться, как помешенный. Он больно ударил Троя в бок. Трою навалился на него всем телом; прижав ноги Ника к матрасу своими, он уперся в его плечи, затем попытался забрать блокнот из его рук почти ласково, хотя ему хотелось впиться в кожу Ника до крови. Но он заботился о блокноте. Теперь он значил больше, теперь в нем было запечатлено его горе. Те записи он даже разобрать не смог, и от этого он чувствовал странную сонливость, как будто у него ослабевало сердце. Веки тяжелили, и что-то болело в груди. Ник выглядел разозленным не меньше его: — Ну и что там такого секретного, что? Что ты так за него держишься? В нем же нет ни черта полезного… Ник схватился за его за больную ладонь, и на секунду Трой подумал, что все повторяется. Он зашипел от боли, и Ник сразу же отпустил его. — Извини. Он слегка ослаб, и Трой, наконец, смог вырвать блокнот из его хватки. Он захотел ударить им Ника по голове, но вместо этого отбросил его в сторону. Наклонившись к Нику, он прошипел: — Скучно? Все еще скучно? Ник вдруг обмяк под ним. Он смотрел на него, и даже в темноте, Трой мог видеть, какие черные у него глаза. Ник был теплым. Он пах так знакомо. Трой вдруг вспомнил: кроме этого, у него больше ничего нет. — Нет, — сказал Ник удивленно, как будто сам только что это понял. — Нет. С тобой мне не скучно. Эти слова, как холодная волна, мигом разбавили гнев Троя. Он никогда еще так быстро не успокаивался. Как он раньше не понял. Ник не просто терпел его возле себя — он нуждался в нем. Ник был единственным, кто был способен нуждаться в нем. Мэдисон говорила ему это в ту ночь, но она лгала. Трой вспомнил, как во сне она смотрела на него, приоткрыв рот, ее голова моталась и билась об кровать, и в ее стонах не было ничего человеческого. Интересно, она так же теряла контроль, когда трахалась со своим аборигеном? Кровь прилила к щекам Троя, к шее, к затылку, мышцы живота напряглись и тоже потеплели. Он вдруг осознал, что все еще держит Ника за плечи, его ноги сжимают ноги Ника, и его тело зависло над ним. Ник лежал под ним, не шевелясь. Когда-то Трой так же забрался на Мэдисон. Это не возбудило его, и он всегда вспоминал эту историю со стыдом. С ножом, прижатым к ее горлу, она была послушной, но если бы он захотел поцеловать ее, она бы вырвала глаз из его глазницы, в этот раз с концами. Но Ник, ее кровь, не отвергал его. Его руки лежали на бедрах Троя. Он запыхался. Трой видел, как дернулось его горло, и ему захотелось накрыть его рукой. Все испуганное и загнанное в ловушку вызывало у него желание мучить еще сильнее, но в этот раз он хотел быть добрым. — Так не скучно? — спросил Трой и сам не узнал свой голос. — Нет, — тихо ответил Ник. Трой опустился бедрами на его бедра. Сильно, плотно. Тело к телу. Перед глазами полыхнуло белым. Словно вспышка молнии или внезапное откровение. Затем все потемнело. — Трой, — Ник дернулся под ним. Трой сел так, чтобы его пах прижался к паху Ника, и не стал делать вид, что это случайно. Он потрясенно втянул воздух сквозь зубы, привстал и снова опустился. Он подумал: неправильно, это неправильно, это не то, что должно быть случиться, но Ник сильнее сжал его бедра, чуть выше колен, и словно потянул его на себя. Трой мотнул головой. Что он делает? Не смог добраться до Мэдисон, и теперь будет тереться обо все, чего она касалась? Ник не подушка, не скомканный тугой плед между ног. И не женщина, господи Иисусе. Трой положил руку Нику на горло, как будто пытаясь вспомнить, кто он такой, но сжимать не стал. Ник тихо вздохнул, затем надавил Трою на ноги, будто заставляя двигаться. Трою следовало слезть с него, он хотел слезть с него, но вдруг подумал: он удерживает меня. Ник тянет меня к себе. У меня нет выбора. Он толкнулся вперед, и Ник застонал. Он запрокинул голову, его горло дернулось в руке Троя: — Блядь. Все это было дурно. От горячего, спертого, топкого воздуха в бараке взмокла спина и подмышки. Волосы прилипли к вискам. Жесткая ткань джинсов Ника давила на пах Троя сильнее, чем скрученный плед, Трой затвердел, стыд смешивался с похотью и обжигал хуже кипятка. От Ника несло мертвецами, но этот запах теперь казался естественным, животным, природным, как сама смерть — или жизнь; смерть, преследующая его во снах, жизнь, пульсирующая в его висках и набухшем члене почти до боли. Он хотел в чье-то тугое тепло, в рот Мэдисон, конечно, в ее горячий, большой, упрямый рот, и он хотел в рот Ника — Трой представил, как подносит член к его губам, и Ник принимает его, без слов, без сомнений. Ник лег бы под него, если бы Трой потребовал. Трой толкался бедрами вперед, снова и снова, и только это приносило ему облегчение. — Трой, — прохрипел Ник. Трой остановился, и Ник зашипел, больно сжав его кожу через ткань армейских штанов. — Не тормози, двигайся. Ну, давай… Если он кончит в штаны, проскочила в голове мысль, сперма засохнет, и это будет невыносимо. Потом мучайся с их мексиканской прачечной, где нихрена ничего не отстирывается. Он всерьез подумал вытащить член и дрочить себе рукой, но что-то в нем сопротивлялось практичности. Он хотел всего этого беспорядка. Трой раздвинул ноги шире и сам взял Ника за бедра, устроив их под собой так, чтобы толкаться глубже и точнее. Ник выгнулся под ним. — Да. Сделай так еще… — Заткнись, — сказал Трой. Может, стоило засунуть ему пальцы в рот, чтобы не мешал забыться. На самом деле, с каждым ударом их бедер, сознательных мыслей оставалось все меньше. Он закрыл глаза, уже не понимая что делает. Ему хотелось давления, только давления, он бился в бедра Ника так сильно, что его член онемел. Внизу живота уже густело удовольствие; задыхаясь, он схватил Ника за джинсы и сам пытался подтянуть его к своему паху. Ник положил руку ему на затылок, и его ногти царапнули кожу под волосами. «Трой», — прошептал он еле слышно, «Трой, Трой». Трой наклонился ближе, затем, будто обессиливший, прислонился лицом к лицу Ника. Мокрая прядь на виске склеилась с потом на виске Ника. Трой не хотел, чтобы это длилось вечно, он хотел, чтобы все скорее закончилось. Ник вдруг рассмеялся. — Что? — потрясено спросил Трой. На секунду он подумал, что это над ним проводят опыты. — Что? — Ничего. Ничего, ничего. Блядь, — он громко выдохнул, когда Трой с силой ударился в него. — Что, если я забуду об этом завтра? Трой подумал: это будет даром небес. Он был близок, он представил, что под ним лежит Мэдисон, но это не било в голову и член так сильно, как осознание, что он мастурбирует ее сыну, об ее сына, что Ник предпочел его ей, это, наверное, разбило ей сердце, но ничего, она немного это заслужила, слишком самонадеянная, но слабая, слабее, чем он, ведь он победил в каком-то смысле, он забрал самое дорогое, то, что лежало под ним сейчас и стонало, то, что нуждалось в нем, а не в ней. Трой лицом развернул лицо Ника и укусил между ухом и челюстью. Ник вздрогнул, дернулся, Трой подумал, неужели, наконец, испугался, но Ник только сжал его талию, сам поддался бедрами навстречу, затем вдруг задрал Трою рубашку и дотронулся до голой спины. Его руки были горячими и мокрыми. Он выругался и забормотал что-то совершенно невнятное. — Давай уже, — сказал Трой. Он приноровился, и каждое движение выходило правильным и выбивало из него дух. — Блядь, Трой, — протянул Ник с каким-то мучением. Он сжал его кожу, сжался сам, попытался вжаться в тело Троя, застонав, и Трой понял, что с ним покончено. С какой-то животной тупостью Трой прижался к его паху, пытаясь почувствовать повлажневшую ткань. Ему словно снесло крышу: он вдруг отпустил Ника, скатился с него и, припустив штаны, поднес мокрый саднящий член к его рту. Ник взял его. Горячая, плотная влажность его рта и рука, мягко сжимающая его яйца — все было слишком быстро и сильно, Трой прохрипел что-то невнятное, что-то вроде: «Еще», и Ник прижал раскаленный язык к головке, словно тоже заклеймив его. Рот Ника втягивал, всасывал его в себя, Трой, не выдержав, толкнулся в него, и это было слишком хорошо. Слишком, это было слишком — Трой дернулся и резко вышел из него, почти скатившись с матраса. Одно движение рукой, и он кончил, залив землю рядом с головой Ника. Он даже глаза не стал открывать, пытаясь представить, что это просто ритуал перед сном, чтобы снять напряжение. «Лучше пролить своё семя в лоно шлюхи, чем в землю», вспомнил он слова из Библии, слова, которые здорово оттянули его сексуальное развитие, когда он еще верил в Библию и Бога, и боялся его, как отца. И все же слова развеселили его. Когда волна сладкого жара схлынула, когда мысли упорядочились, он все-таки проморгался; ботинком Ника он засыпал землей сперму, и, заправив член в штаны, перелез обратно на свою сторону. Ник все еще тяжело дышал. Трой подумал: бедный парень. У него ведь и так мозги набекрень. Но, может, хоть это отвлечет его наркотиков. Стоило рассмотреть это как теорию. Он спросил Ника: — Ты как? — Даже не знаю… Мокро. Прохладно. Горло саднит. Это было так уж необходимо? — Нет, — мрачно хмыкнул Трой. — Может, спать будешь крепче. — Спасибо не скажу. Даже не проси. — Ты можешь ничего не говорить. Ник ничего не сказал, только прикоснулся к своей щеке, там, где наверняка белели следы от зубов Троя. Зачем он это сделал? Что он не мог выразить словами? (Когда он были маленьким, Майк схватил его за член. Долго держал руку там. Трой все пытался найти в себе силы взрезать педику. — Да ладно, разве не все мальчики занимаются этим, чтобы знать, что делать с девчонками? — Так только в тюрьме делают, где тебе самое место корм клевать, — сказал Трой, сбрасывая его руку, испытывая унижение, от которого, впрочем, в драку лезть не хотелось. Он тогда просто убежал, думая: «Если бы отец узнал, что произошло!»). — Я думал, что ты этого хочешь, — сказал Трой, снова чувствуя себя потерявшим контроль. Он отметил это в голове, как в блокноте. Тело хочет власти. — Нас неплохо потрепало в последнее время. Это нас расслабит. — Да мне-то что. Хотя я пьян и плохо соображаю. Ты воспользовался мной, — Ник вдруг протянул к нему руку, как показалось Трою, для объятия. Но он всего лишь снова схватился за блокнот. — Ник, — сказал Трой устало. — Трой, — он положил его Трою на грудь. — Подавись. Я издеваюсь над тобой. Он мне не интересен. Трой больше ни о чем не хотел думать и говорить. Слова уже давно казались ему пустыми, неточными и ничего не означающими. Ему пора было с этим смириться. Он дотронулся до блокнота, как до руки старого друга. Не страшно. Может быть, они придут позже. Он все их запишет, ни одно из них не пропадет, ни одно из них он не предаст, и они не предадут его. Трой стал представлять как пишет: раскис, не знаю, как это исправить, мыслю и действую иррационально. Потом все-таки добавил: это не так уж страшно. Бояться не страшно и, может, даже полезно. Тело говорит за себя. Стоит верить ему. Он подчеркнул эти слова двойной линией. И мечтательно, покорно улыбнулся. — И я не секретничаю, а просто боюсь, что ты порвешь его, как в прошлый раз. Спокойной ночи, Ник, — сказал он примирительно. Ник не ответил. Больше в эту ночь Трою ничего не снилось. Спал он крепко.

***

В этот раз он проснулся до ухода Ника. Застал его сидящего на краю матраса, с зубной щеткой во рту, бледного и трясущегося. Пасту он сплевывал прямо на землю — Трой вспомнил ночь, но внезапно это его развеселило. Когда Ник закончил, он не стал споласкивать рот — вода здесь была дорогая. Трой приподнялся, растирая остатки сна кулаками по векам, шестеренки в его голове со скрипом закрутились. Он потянулся, затем слегка пнул Ника в спину. — Пошли позавтракаем. — Тошнит. — Пошли-пошли. Немного жирного тебе не помешает. Найдем бекона или типа того. Станет повеселее. Бекона они не нашли и заказали тако со свининой. Ник вяло ковырялся в тарелке, а Трой думал. Перед ними за соседним столиком сидела девушка, белая, с русыми волосами, прямыми бровями и грустным взглядом. Она напомнила Трою Алишу. Одинокую, затерянную где-то снаружи. Выстрелила в воздух, дурочка, хотя стоило стрелять по ногам, а лучше сразу в голову. Он недооценивал ее, и вообще практически никогда о ней не думал, даже как о ребенке Мэдисон. Наверное, она всегда так жила, тихая и незаметная для сильных мира сего. Теперь он мог сказать: она была одной из них. Она одна смогла выжить на ранчо, подумать только. Порода Мэдисон, хоть, наверняка, несущая в себе болезнь своего отца. Если ее не прикончат, она, в конце концов, сама лишит себя жизни. Интересно, понимали ли это другие люди? К девушке подошла негритоска и, наклонившись, прижалась к ее губам своими. Трой отвернулся. Ник, дремавший на стуле, вздрогнув, проснулся, взял Троя за запястье и повернул так, чтобы видеть часы. — У тебя что, работа с графиком, как у взрослого? — удивился Трой. — Нет, я фрилансер. Блин, солнце начинает жарить к обеду… Наверное, рассчитывает, сколько осталось до вечера. Трой помрачнел. — Знаешь. Сейчас думал о твоей сестренке. А ведь что-то в ней есть. Могла бы помыкать тобой, если бы хотела. Ник нахмурился. Алиша все еще оставалась его больной темой. — Она бы никогда не стала помыкать мной, я ее старший брат. Что у тебя за идеи такие? Помыкать. У каждого есть своя голова на плечах. Добро пожаловать во взрослый мир. — Мир, в котором я живу, должно быть, проще, чем твой. Хитрость в нем не так уж необходима. Но в твоем мире она могла предотвратить много бед, случившихся с вашей семьей. Я про твою сестру. Проницательная. Властная. Наверняка, любила тебя. Она могла бы повлиять на тебя. — Слушай, делись своими теориями о моей семье с дневником, если хочешь. Меня твои мысли не интересуют. Даже если так, то Ник все равно слушал его. Всегда. Внимательно, с глупым лицом, но он всегда его слушал. — Хотел бы я знать, как помыкать тобой. Как уговорить тебя свалить из этой клоаки. Алиша направила тебя не туда. — Никто меня никуда не направлял. Я здесь по делу. — Да, я слышал. Что-то там про припасы. Отлично справляешься, кстати — половина моего оружия уже проебана. Только вот кредиты все равно кончаются, и я не буду содержать тебя, пока ты нажираешься в барах. — У меня есть работа, если ты еще не в курсе. Сытые, с жильем проблем нет, чего разнылся? Верну я тебе твои пукалки, если еще ими не наигрался. — Не обманывай себя. За эти головешки платят, как за подстрижку газона. Кто еще в здравом уме, кроме отбитого тебя, будет их жрать? — Ты откуда знаешь, сколько мне платят и какой на них спрос, херов маркетинговый аналитик? Платят люди Проктора. Им этот товар и поставляют. — Тебя принимают за нарика. Таким, как ты, платят меньше. Считают, что вы за любую крошку будете прыгать, как собачки из цирка. — Я тебе что, в хлопья сегодня нассал? Специально меня сюда притащил, чтобы день испортить. Господи. Все равно спирт все растворит. Любую из печалей. А потом он встроится в его структуру, печаль будет гонять по его организму, как кровь, но Трой этого не сказал, потому что Ник и сам это знал. Они молчали некоторое время, затем Ник буркнул: — Ты тоже их жрал. Трой посмотрел на него с любопытством. Ник отодвинул от себя тарелку и кивнул подбородком на кучку людей в байкерских куртках: — Могу спросить у них работу получше. — Серьезно? Свяжешься с бандитами? Ник ухмыльнулся. — Свяжусь, ну и что? Разочаруешься во мне? Наверное, он считал, что ниже падать уже некуда. Несчастный человечек. Даже с матерью ему было бы лучше. — Я мог бы вернуться на ранчо, — сказал Трой. Ник, как будто собравшийся уже вставать, замер. Он снова сел на стул и сложил перед собой руки. Очень спокойным голосом он спросил: — И какого черта тебе там делать? — Отстрою его заново. Выведу мертвяков и буду отстраивать. Ник взглянул Трою в глаза. Было видно, что он заволновался. — Сам же сказал. Ранчо больше нет. Оно сгорело. — Да, но место все еще существует. Ранчо все еще там, даже если слегка обуглилось. Ты ведь отстраивал сгоревшее? — Да, потому что были материалы… — Они все еще там. — Да и притом, там такая концентрация ходячих — ты их за целый век не выведешь. Пуль не хватит. И взрывчатки. — Я могу попытаться. Ник побарабанил пальцами по столу. Затем пожал плечами. — Знаешь что — давай, вперед. Что я могу еще сказать. Делай, что хочешь. Он произнес это почти скучающим тоном. Он поедет с ним. Если Трой захочет — Ник поедет с ним. Искушение было велико, но Трой отныне пытался быть великодушным. — Но сначала закину тебя на Дамбу. План был хорош. Все было в руках Троя. Он снова это чувствовал. Ник замотал головой. — Э, нет, чувак, меня ты оставишь в покое. Я тебя тут насильно не держу, сказал же. Можешь валить отсюда, а меня не трогай. — И на чем же мне валить, на машине? Сам подумай. Застрянешь здесь без транспорта. Как будешь выбираться? На попутке? Новых дружков будешь просить? — Ну, это уже мое дело. — Хочешь остаться здесь навсегда? Ник посмотрел на него насмешливо. Он нетерпеливо поерзал на месте, снова притянул к себе тарелку, и откусил от того, что оставалось. На его щеке едва заметно темнел след от укуса. Трой видел, как в нем закипает ярость, но когда он заговорил, его голос, как и всегда, был тихим и мягким: — Значит, хочешь избавиться от меня поскорее. Трой рассмеялся. Он попытался приобнять Ника за плечи, и тот демонстративно засопротивлялся. — Нет, нет, ты прав. Уже не представляю жизни без тебя. Но вопрос в другом… Я тут думал о твоей сестре… Думал, что все добренькие — такие же скучные, как она, но ты ведь доказал обратное. — Не такой уж я и добренький. — Ну да, это правда, что ты немного пизданутый. Честно говоря, ты самый странный человек из всех, кого я знаю. — Почему в последнее время ты звучишь так, как будто это ты один нормальный, а все остальные тронулись рассудком? Трой посерьезнел, хоть его настроение оставалось воодушевленным. Он не хотел разлучаться с Ником, это правда, но было что-то еще больше и сильнее, чем его желание. Раньше он этого не знал. Что счастье другого — это не просто концепция, не сентиментальный бред эскаписта; это то, что может ощущаться физически, например, как собственное счастье. Проще говоря, счастье Ника сделало бы Троя счастливее. Одна только мысль об этом вызывала в нем слабость, но и радость, наверное, внезапного открытия. Он даже прошлой ночи не мог устыдиться. Трой стал чувствительнее, стал смотреть шире и понимать больше. Он спросил Ника, без смеха в голосе: — Ты разве этого не чувствуешь? Что что-то изменилось? Ник смутился, отвел взгляд и дернул плечами. Рука Троя дернулась вместе с ними. Он пощекотал ухо Ника. — Может, отстрою ранчо и сделаю его центром для нуждающихся. Что думаешь? — Думаю, что это самое больное и ублюдское, что я слышал от тебя, и ты знаешь, у меня высокая толерантность, — Ник действительно выглядел потрясенным. Трой дотронулся до его затылка, холодного и слегка вспотевшего, и пальцами почувствовал, как поползли по коже мурашки. Что-то защемило у него внутри, но, скорее всего, просто желудок, не привыкший к мексиканской еде. Или… — Приступай к работе, — сказал Трой строго и хлопнул ему по спине. Нужно держать Ника занятым, пока он решает, как его отсюда вытащить. — Не позволяй… всяким проституциированным женщинам отвлекать тебя. Используй защиту. И будь осторожнее. Я знаю, что ты крутой парень, но рассчитывай силы. — Не тебе меня учить… — Ник пытался сказать что-то еще, но Трой уже встал из-за стола. Внезапно его окружила толпа латиносов, затеявших разборки прямо посреди улицы, в самом неудобном, загроможденном столами, месте. Как стая бабуинов за право на спаривание. Трою пришлось отойти чуть подальше, его толкнули в плечо, но он только вздохнул, покачав головой, и посмотрел на Ника с видом: «Теперь я святой». Но Ник не смотрел на него. На самом деле, он ни на кого не смотрел, прикрыв глаза, он запрокинул голову к небу. Трой понял, что был к нему несправедлив; что бы ни мучило Ника, он должен относиться к этому серьезно. В следующий раз, подумал Трой, я не уйду от него так резко, не встану из-за стола, не успокоив, не повернусь спиной на своей половине матраса, дам почитать свой блокнот, если он захочет, я может, поцелую его в лоб, как это делал Джейк, когда он был маленьким, приговаривая: «Я забираю все плохие мысли себе». Его губы были прохладными, как речная вода в знойный день, как стены подвала, в которые он иногда плакал вместо маминой груди. В конце концов, он уже не помнил, о чем были его плохие мысли. Сейчас он только думал: дни действительно становятся теплее, а любовь это не то, чему можно научить, как животное трюку. Это приходит естественно, и, кажется, что даже травма головы не лишит тебя этого, как бы Ник не мечтал. Если бы Трой мог снова вернуться в детство, он бы все равно продолжал любить маму до последнего мгновения. Это о чем-то да говорит — например, что Мэдисон тоже способна полюбить его. Это случится, рано или поздно, они будут вместе: он, она, Ник, как семья. Наверное, нужно будет вернуть и Алишу тоже, потому что ее было жалко. Трой улыбнулся этой мысли, а потом подумал: что ж, теперь можно еще немного подремать. Ему понадобятся силы.