Розовые очки всегда бьются стёклами внутрь
Кате четырнадцать, когда она стоит посреди кладбища и смотрит перед собой на чёрную крышку гроба. Такая же чёрная, угольная земля комками сваливается сверху, заставляя сердце сжиматься от боли и несправедливости этого мира. Макарова не помнит, в какой момент бросила горсть земли в яму, но на всю жизнь запоминает лицо соседки снизу, которая свою единственную дочь схоронила и выглядела мрачнее тучи.
Только когда она подойти поближе решается, соболезнования выразить горюющей женщине, как та оживает буквально в мгновение и цепким взглядом Катины глаза прожигает. До того по-рентгеновски, что страшно становится, но ни вскрикнуть, ни, тем более, убежать Катя не может.
— Спасай свою душу и себя, слышишь? Держись подальше от таких, как он, они – звери, у них ничего святого нет…
Надтреснутый шёпот тёть Вали вломился в Катин мир, когда время переваливало уже за полночь, разрушая всё в пух и прах. Словно вся её жизнь — лишь карточный домик. Уже битый час она не могла уснуть, всё ворочалась и ворочалась в постели, пока воспоминания лезли к ней в голову. Крушили, добивали, ломали и не давали опомниться. Даже сейчас, по прошествии пяти лет, Катя может с точностью воспроизвести в своей голове тот ужасающий день, когда хоронили Свету Изотову. Вечно весёлая, улыбчивая и жизнерадостная девушка, которой на момент смерти только-только исполнилось восемнадцать. Катя с ней никогда особо не общалась, так, здоровалась, чисто по-соседски — они и соседками-то были максимум три месяца в году, когда она к отцу погостить приезжала на летних каникулах. Но кое-что Макарова всё же знала и видела. Света была до жути пунктуальной, никогда не опаздывала и выходила на улицу в одно и то же время, чтобы добраться до техникума. Света любила хризантемы, потому как именно с таким букетом Катя дважды видела её улыбчивой в компании какого-то юноши на машине, подвозящего Изотову домой после изнурительных студенческих будней в техникуме. Ещё Света училась на повара. И в подъезде, особенно на третьем этаже, где жила Изотова с матерью, частенько можно было уловить вкусный аромат какого-нибудь блюда. Практиковалась Света на "ура", время от времени позволяя себе угощать соседей. А однажды даже принесла им с отцом по кусочку своего пирога с вишнёвым вареньем — то ещё объедение, за уши не оттащишь после одной крошки! И, каково же было Катино удивление, когда к этому неполному образу прилежной соседки прибавилось ужасающее известие о смерти. Казалось, этого вообще никто не ожидал — не то, что улица, а весь район стоял на ушах! Отличница, красавица, умница, единственная радость в жизни своей матери — она никогда не позволяла себе огорчать тёть Валю почём зря, всегда приходила домой точно в срок и мать никогда не переживала за свою девочку. В тот роковой день Света тоже ушла рано утром, но до техникума, по словам преподавателей, так и не добралась. Мать забила тревогу только к полуночи, когда стало понятно, что дочери нет дома и нет никакой возможности связаться, чтобы узнать, где она и что с ней. Катя помнит, как тёть Валя, глотая валерьянку чуть ли не залпом каждые пятнадцать минут, прибежала к её отцу и слёзно умоляла помочь. У Сергея Андреевича были связи в милиции, были знакомые, и он, конечно же, не отказал. Помог, позвонил, кому надо, и уже сутки спустя ему сообщили, что в лесополосе за городом нашли тело молодой девушки. По всем приметам оно совпадало с описанием, данным матерью Светланы, и отец поехал вместе с ней на опознание. Как Катя узнала из случайного разговора, подслушанного ею, пока они беседовали на кухне после возвращения, Свету изнасиловали и задушили. На похоронах же, увидев тело Изотовой в гробу, Макарова и вовсе ужаснулась, едва контролируя желание отскочить подальше от покойницы. У Светы Изотовой было красивое, овальное личико. Ни единого прыщика, ни единого шрама. Катя, глядя на неё, порой завидовала даже, но по-доброму: самой ей приходилось вовсю сталкиваться с переходным возрастом и гормонами, обязательно выкидывающими какую-нибудь подлость на лбу или в уголке губ. Некогда, почти модельной красоты, лицо Светы было обезображено. Синие губы, мертвенная бледность щёк, ссадина на лбу — засохшая. Катя рассмотрела гематому на скуле и пришла в ужас от одной мысли, что пришлось пережить этой девушке перед своей смертью. И эта картинка, которую она пыталась забыть, тоже врезалась в память. С дня похорон Светы прошла неделя — и её мать навсегда покинула Казань, больше никто и никогда не упоминал её имени, а в квартиру снизу очень скоро заселились какие-то рабочие со стройки, и на смену запаху кулинарных шедевров пришёл запах пота и штукатурки. Катю это раздражало, но в тот период времени вонь в подъезде заботила её гораздо меньше, чем пошатнувшиеся отношения с человеком, которому она всецело доверяла с самого детства.— Мелкая, чего ты завелась на пустом месте? — Болотные глаза смотрят на неё с примесью удивления. Костя стоит напротив, выжидающе смотрит на неё, будто ожидает объяснений, потому что Макарова только что едва ли не пулей вылетела из подъезда, утаскивая его за собой в темноту улицы.
— На пустом?! Костя, её убили! — Катю до сих пор трясёт от осознания, что целая трагедия произошла, а вот Вечному, в отличие от неё, хоть бы хны. Стоит, сунув руки в карманы спортивных штанов, как будто они о погоде говорят, честное слово! — Изнасиловали и убили, ты понимаешь это? Да я тёть Вале в глаза без слёз смотреть не могу! — Так и не смотри, — и от этих слов земля из-под ног уходит быстрее. Кажется, если бы она не почувствовала под собой опору в виде лавочки, точно бы упала. Костя рядом садится, извлекая из кармана сигарету, — тоже мне, проблему нашла. Её мать изначально должна была за дочкой смотреть, а у той мозгов не хватило, связалась с каким-то отбитым на голову… Чиркает спичкой о коробок, и на кончике вспыхивает огонь. Катя видит, как Костя подносит пламя к табачному изделию Явы. При ней он редко позволял себе курить, всё-таки, эта привычка была не по душе Макаровой, хотя, надо было признать, что Вечному шёл запах сигарет. Прибавлял какой-то эстетичности его образу, что ли.
Но сейчас думать об этом Катя не хочет, показательно отворачиваясь от курящего, и сквозь зубы выговаривая:
— С отбитым на голову группировщиком, да?
Костя взгляд на неё бросает, который красноречивее любых слов объясняет, что он не хочет и не станет с ней эту тему обсуждать. И вместо подтверждения звучит только едкое:
— Не забивай свою голову бесполезной информацией.
— Бесполезной? — Катя вспыхивает, подобно истлевшей спичке, которую Костя выбросил секунду назад в кусты за их спинами. — А, может, очень даже полезной! Про тебя ведь тоже все говорят, что ты отбитый на голову!
— Говорят, кур доят! — Костя чувствует, что тоже заводится начинает. — Мелкая, не лезь туда, куда тебя не просят, и запомни: целее будешь. А что касается "всех, кто говорит", то на мнение твоих соседей и твоего папаши мне с высоты колокольни похуй. И тебе, кстати, тоже было похуй, тебя никто не заставлял общаться со мной, так что началось-то?
— Ничего, — Катя с лавочки поднимается, ей уйти хочется подальше, но Костю такой расклад не устраивает. Он цепляется за запястье, несильно сжимая девичью кожу, но ощутимо, чтобы она не смогла уйти.
Тоже поднимается, и теперь Катя смотрит в его глаза болотные, которые выше неё на полголовы.
— Нет, ты озвучивай, давай, вслух, по пунктам свои претензии! — Косте в моменте хочется обнять Катю, но ещё и хорошенько встряхнуть за плечи, чтобы она очнулась и на мир посмотрела глазами человека, а не маленькой девочки. — Ты мне тут собиралась сказать, что я такой же урод, который поступил бы так с кем-то? Да?
— А ты бы смог?
И от этого вопроса, озвученного так тихо, у Кости ощущение, что его под дых ударили со всего маху. А у Кати на глазах уже слёзы выступают, потому что Вечный гораздо сильнее её руку сжимает.
— Ты рехнулась? — Вплотную.
— А чего ты завёлся? Я же не права сейчас, да?
— Не догоняешь, что и кому говоришь сейчас?
— Хватит! — Катя вырывается из хватки, вынуждая Костю отпустить её. — Это ты не понимаешь, что произошло, Костя! Как мне теперь смотреть в глаза соседке? Может, это кто-то из твоих дружков постарался?!
— Хочешь правды? Хорошо! — Костя не собирался говорить так радикально, но, раз уж пошла такая атмосфера в их разговоре с выяснениями, кто прав, а кто виноват, то он приоткроет Кате завесу тайны, которую Света Изотова унесла от матери в могилу. — Твоя соседушка была та ещё вафля, обслуживала всех, кого не лень, и залетела от одного из своих клиентов! А ты думала, как в этом мире ей, на блюдечке, с голубой каёмочкой, всё давалось? И одежда её, и духи, и косметос, блять! Она была шлюхой, которая по дурости залетела и по такой же дурости таблеток наглоталась. И вот моё слово: если ты хочешь лезть и искать проблем себе на жопу, то можешь унаследовать судьбу своей соседки, не сейчас, конечно, а годика через два. Но лучше бы тебе забыть всю эту хрень и просто слушаться старших, уяснила?! — Костя смотрит на неё, выбросив уже к чертям недокуренную сигарету.
— Уяснила, — коротко отвечает Макарова.
Она и послушалась: сторонилась его, как прокажённого. Катя не могла смириться с Костиной позицией, не до конца осознавая, что Вечному плевать было на Светку Изотову, но не было плевать на Катю Макарову.
Две недели понадобилось, чтоб они оба едва не загнулись в этом молчаливом затишье, и чтобы Косте всё-таки повезло выловить Катю у подъезда без отца или того же Адидаса, который порой включал старшего брата и запрещал Кащею приближаться к Кате ближе, чем на километр.
Вот уж, блин, "пример для подражания"! Да Вовка такой же, как и Костя, группировщик, они оба в суперах ходят, а совсем скоро оба авторитетами станут, будет ещё Вечный его слушать, как же! Бежит и падает, завязывая на ходу шнурки…
И в моменте, когда им всё же удаётся поговорить, Костя обещает, что с Катей никогда не случится ничего подобного, потому что он не даст её в обиду. А Катя, уже наслушавшаяся из уст отца об историях, которые заканчивались тюремным сроком, впервые в жизни пытается Костю переубедить в том, что он правильно живёт. Впрочем, заранее понимая, что это бесполезное дело.
— Куда я пропаду, чего ты накрутила себе там? Вот умная голова, а тревожная, шо пиздец, — Костя обнимает её, гладит по волосам, пока она стоит рядом, вдыхая запах его одеколона и недавно скуренной Явы, — шо с тобой делать, мелкая?
— Понять, — шепчет Катя, всматриваясь в Костины глаза.
В ответ он только губы поджимает.
Кате девятнадцать, и жизнь снова столкнула её с Костей, который уже стал Кащеем. Нет, это прозвище за ним было закреплено всегда, сколько она его знала, но именно теперь она видит в мужчине Кащея. Он открывается для неё с новой, нелицеприятной стороны, и в то же время, где-то в глубине болотных зрачков, Катя продолжает видеть Костю. Упрямого, весёлого и дружелюбно настроенного, по отношению к ней, Костю. Костю-Кащея, который спит сейчас рядом, обнимая её, пока она лежит и рассматривает потолок в его квартире и вспоминает не самые лицеприятные эпизоды из своего прошлого. Катя понять не может: к чему ведёт эта внутренняя тревога? Откуда она появилась?***
Катя готова проклясть тот день, когда Кащей, на очередных «разборках» с местными авторитетами Казани, пристрастился к губительному веществу, именуемому в криминальных кругах черняшкой, и лично отсечь руку тому, кто протянул Косте первый шприц. Именно с того момента, когда он, одурманенный воздействием алкоголя, поддался жарким восхваляющим отзывам и вколол себе дозу, в их отдельном, спрятанном от чужих глаз, мирке начался ад. Макарова поначалу отказывалась верить в происходящее, даже пыталась убедить саму себя, что ей лишь только кажется, но расширенные зрачки мужчины, непривычная раннее бледность, едва уловимый аромат, напоминающий уксус, а самое главное — найденные ею случайно в шкафу, во время одной из кропотливых уборок, — шприцы, твердили о том, что самые худшие опасения воплощаются в реальность. Девушка изо всех сил пыталась вытаскивать его из западни, держала за воротник и отказывалась отпускать в объятья опасного наркотического дурмана, перепроверяла каждую заначку или потайной уголок в квартире, выбрасывая всё неугодное к чертям собачьим. Вечный поначалу реагировал не столь агрессивно, даже подключал в процессе разговора мыслительный процесс, не признавая вслух то, что Катя — права, и черняшка погубит всё здоровье, окончательно сводя в могилу. Неужели ему мало шанса протянуть ноги от какой-то пули или водки, которую он вливал в себя на всё тех же, будь они прокляты, разборках со старшими других районов? И если с подобным риском она, хочешь-не-хочешь, как-то уживалась, то мириться с этим было выше её сил. В конце-концов, Костя — далеко не глупый человек, как-то же он выбился в эти свои авторитетные ряды среди множества пацанов, так на кой чёрт теперь губит себя почём зря? Свои же не простят, если узнают, что их главарь скатился на самое дно и пристрастился дерьмо себе по вене пускать! Отошьют и поминай, как звали… Чувствуя бдительность со стороны своей женщины, Кащей старался лишний раз не палиться и не притрагиваться к запрещённому веществу, пускай и с недовольством, но давал ей понимание того, что её слово — не пустой звук. С его стороны уже один этот факт можно было расценивать на щедрую уступку, потому что по их грёбаному пацанскому кодексу ни один уважающий себя мужик не шёл на поводу у бабы, пускай даже и своей, горячо любимой. В противном случае, таких называли «каблуками», что приводило к незамедлительному исходу в виде всё того же отшивания. Катя же, в свою очередь, будучи прекрасно осведомлённой об этих, чтоб они в аду плавились веками, правилах, поддерживала его где успокаивающим взглядом, а где поцелуем, нередко переходившим в горизонтальное положение со всеми вытекающими. В такие моменты ей казалось, что между ними по-прежнему всё хорошо, несмотря ни на что: Костя всё с тем же трепетом прикасался к ней, оставляя после себя то рой бегущих по коже мурашек, то шлейф краснеющих меток, которые она потом старательно маскировала перед каждым выходом на улицу. Создавалось впечатление молчаливой договоренности: он соблюдал относительно трезвый ум и здравый рассудок, а она молчала, не смея и рта раскрыть о реальном положении дел, когда в знакомых болотных глазах плясали чёртики, упрашивающие полакомиться черняшкой. Но в один майский день всё изменилось и зависимость, впитавшаяся под кожу с зудом, снова дала о себе знать. Катя, на носу у которой была сессия и окончание второго курса, с усилием корпела денно и нощно над конспектами, пытаясь зазубрить сотни терминологий, которые обычному советскому гражданину, не обременяющему себя медицинским образованием, были просто напросто не нужны. Латынь, которая давалась Макаровой глубоким тазом истраченных нервов и времени, казалось, издевалась над стараниями студентки и обещала являться в самых кошмарных снах до конца, если не жизни, то молодости точно. Время от времени, она, обессиленная и замученная зубрёжкой, засыпала прямо за небольшим письменным столом, который Костя припёр откуда-то ещё вначале зимы, опиралась своей головой на страницы, исписанные мелким почерком. Расстарался, чтоб его женщине было куда свои знания складывать и те не валялись по подоконнику или на кухонном столе, что, признаться честно, мужчину подбешивало; и всякий раз, стоило ему увидеть сию картину, подхватывал хрупкое тело на руки, унося в кровать. Укрывал клетчатым пледом, проявляя заботу, ноги и шею, порой умиляясь тому, как Катя смешно морщила носик, отстраняя колющую ткань от лица. Наутро мог даже порадовать свежезаваренным кофе — опять же, потому, что организм, сбивший свой график и бросившийся в объятья Морфея как попало, был вынужден бодрствовать, чтобы его хозяйка не свалилась где-то в институте. Это повезло ещё, что на время сессии Катю отпустили в отпуск и ей, после длинного студенческого дня, не нужно было бежать, сломя голову, в больницу, чтобы успеть на очередную смену. Однако, в какой-то момент к ней обратилась Наташа с просьбой подменить её на одну ночную смену. Рудакова, в отличие от своей подруги, жила в общежитии, а не с завидным и обеспеченным авторитетом, а потому не могла себе позволить лишиться заработка, дававшего возможность сводить худо-бедно концы с концами. И Катю сей факт, признаться честно, поражал, потому что Наташка-то, в отличие от неё, единственного ребёнка в семье, могла обратиться к своему старшему, пускай и двоюродному, брату. Вадим бы ей не отказал, в этом Макарова была уверена на все сто процентов, да вот только подруга, при всей правоте Катькиной, полагала, что это слишком неудобно, и вообще, что она самостоятельная и взрослая девушка. Как говорится, воля ваша, барыня, и Катя, скрепя сердцем, согласилась, несмотря на то, что до этого момента надеялась поспать хотя бы раз по-человечески. Рудакова же, получив желаемый ответ, просияла и пообещала за это помочь Катьке со сдачей ненавистной ей латыни. И, в общем-то, все с этой ситуации должны были быть в плюсе: и Наташка, и Катя, и Костя, который, пропадая в делах до глубокой ночи, мог не испытывать такого уж явного неудобства от осознания, что ей скучно и одиноко в четырёх стенах квартиры. Предупредив Вечного о своём отсутствии заранее, Катя и помыслить себе не могла, что, заявившись утром следующего дня обнаружит в комнате полуживое тело. Поднимаясь уже пешком по лестнице из-за неработающего лифта, Катя дала себе зарок, что отправится в душ, а после вырвет у жизни несколько часов блаженного сна. Может, когда проснётся, даже приготовит что-то вкусное — Кащею её еда нравилась и он, уплетая за обе щёки кулинарные старания, расплывался в улыбке чеширского кота. Того и гляди, погладишь по голове ещё — и точно замурчит. О том, что что-то не так, она догадалась практически сразу, как только заметила в прихожей разбросанные в разные стороны мужские туфли. Конечно, за каждым мужчиной водится своего рода грешок разбрасывать вещи, но в этом плане Катя, за прожитые полгода под одной крышей, думала, что ей повезло. Бутылки из-под пива — это пожалуйста, этого добра навалом бывало, но не так. Скинув с локтя сумку, в которую накануне запихала конспект по латыни — Катя полагала даже на смене при свободной минутке уделить время учёбе, — она осторожно поставила её на небольшую тумбочку и сделала несколько робких шагов в направлении спальни. Костя сидел в кресле у окна и смотрел перед собой в одну точку. При этом её присутствия, похоже, за последнюю минуту так и не заметил. Решив поначалу, что старший универсама пребывает в своих глубоких и задумчивых мыслях, Катя уже было подошла поближе, когда цепкий взгляд зацепился за небольшой пакетик на столе. — Костя, — кажется, она молниеносно оказалась подле того, сжимая теперь двумя пальцами левой руки, словно это был не пакетик, а какая-то ядовитая дрянь, что прожжёт кожаные эпителии сразу же после соприкосновения с человеком. — Это что? Мужчина, который, как полагала Катя, находился сейчас в задумчивости, на удивление ответил сразу: — А чё, сама не видишь? — И прожжённый взгляд бывалого сидельца прошёлся по девичьей фигуре, останавливаясь на лице. Его же – как сказали бы матёрые уголовники, «рыло», а не лицо – преобразилось в гримасе оскала, будто предчувствуя, что ему сейчас пиздюлей дать захотят. Неа, не выйдет. Давалка не доросла. — На место положи. У Кати от леденящего душу тона внутри буря поднимается мгновенно, главным компонентом составляющей которой является злость. Причём, в данный момент она отказывалась признаваться, на кого злилась больше: на Наташу, подсобившую ей со сменой, на себя, согласившуюся помочь и не подумавшую о последствиях (а надо было бы, но кто ж знал, что его одного, как ребёнка малого, оставить нельзя без присмотра-то?) или на Костю, который в сложившейся ситуации нашёл для себя долгожданную возможность ширануться. Не утро, а сказка! Не мужик, а мечта нарколога! — Я сказал: положи на место, блять, — затуманенный черняшкой, рассудок Кащеева был пугающе неузнаваем, как и его неконтролируемые действия. Одним движением он ухватил Катю за руку, сжимая запястье с такой силой, что ей казалось, ещё немного и он поломает его. Ей лишь оставалось замереть в ожидании звука хрустнувшей кости, да только хрен там, она без боя не сдаётся! — Разбежалась! — Катя тон повышает, на миг забывая о том, что с ним сейчас лучше по-другому себя вести. Наркоманы — они ж психи, когда под дурью своей ходят по земле, причём, самые настоящие. И в этот момент от него можно было ожидать чего угодно, да только никогда раньше Костя серьёзного вреда ей не причинял. Это было даже своего рода нонсенсом, но, находясь в таком состоянии, он всегда помнил, что перед ним, как говорится, девчонка, а девчонок обижать — западло. Или, может, играл роль фактор, что он слишком сильно впечатал в свой разум её образ? И Катя там, в его голове, боролась наперевес с черняшкой, желающей немедленно пустить чью-то кровь. За свой громогласный тон и идею перечить она мгновенно получает толчок такой силы, что отлетает к кровати, больно ударяясь при падении копчиком о деревянный край, но пакетик из руки, к великому сожалению Кащея — язык не повернётся назвать сейчас это тело именем её Кости — не выпускает. И чёртова чернуха становится красной тряпкой для быка, зажигая в мутном болотном взгляде искры ярости. В тот самый момент Катя, поднявшись во весь рост, понимает, что пиздец подкрался незаметно и нужно уносить ноги, или, хотя бы выбросить пакетик в окно, чтоб этот угашенный придурок не возжелал ринуться за добавкой. Однако, уже у самой двери из спальни быстрыми шагами Вечный нагоняет Макарову и, сцепив крепко руку вокруг талии, прижимает к стене животом. Катя брыкается, пытаясь сбросить с себя его прикосновения, которые с каждой секундой становятся всё более грубыми, и грубость эта была продиктована бесами, сидящими внутри и с громким хохотом наслаждавшимися её смехотворными усилиями. «Вот же девка дурная, ты и правда поверила, что избавилась от нас насовсем? Да хуй там плавал, твой благоверный у нас в заложниках! Молись теперь, чтоб он тебя не прикончил прямо здесь за то, что ты вздумала помыкать и им, и нашим пиром…» Кащей же на все её действия плевать хотел, он даже посмеивается, когда ему удается хрупкие девичьи ручонки за спину заломать и из ладошки, не смеющей сопротивление оказать, свой (не)законный трофей забрать, на который спустил немалую долю сбережений из общака. И тёплое, полное в его власти сейчас, тело кажется невероятно соблазнительным. Кащей, прижавшись к Кате сзади, слышит, как девушка практически не дышит в страхе. Он не видит, но ощущает, как испуганы её глаза и как она судорожно пытается найти выход из ситуации. «А нет его, блять, этого выхода, конечная!» — бушуют бесы в кудрявой голове, и пакетик незамедлительно оказывается сунут в карман спортивных штанов, в которых он дома расхаживал. От белой майки, наброшенной на плечи, несёт потом. Её пора бы уже давно кинуть в стирку, да только Костя сейчас скорее на атомы распадётся, чем отойдёт от неё и оставит в покое. Катя морщится, чувствуя, как его правая рука начинает скользить по бедру, в то время как левой он всё ещё удерживал её собственные обе, заставляя мышцы изнывать от боли. Рука поднимается выше, к животу, и пальцы крепко сжимают в районе пупка ткань рубашки. Той самой, тёмно-синей рубашки, которую ей Костя преподнёс в качестве подарочного извинения за свой последний «загул», да парой капроновых колготок сверху добавил всю свою искренность. Дефицитный товар, который в их время днём с огнём не сыщешь на полках магазинов, а если и сыщешь, то за космически-заоблачную цену, Катя держала в своих руках и не могла поверить, что это — реальность. Теперь же, ощутив его прикосновения сквозь ткань этих самых колготок, Катя смело может заявить, что она — идиотка. Влюблённая и добрая, но идиотка. Одним резким движением Кащей разворачивает её в сторону кровати и, толкнув на горизонтальную поверхность спиной вниз, тут же нависает сверху, придавливая своим весом. И абсолютно плевать, что девчонке-то его не улыбается перспектива быть взятой силой им прямо в этот момент, черняшка работает отменно и рассудок путает на все сто, если не двести процентов. Игнорируя её отчаянный призыв отпустить, Кащей наклоняется ближе, заводя руки Кати выше головы и полагая, что тем самым блокирует яростные попытки отделаться от него, затыкает рот поцелуем. Целоваться с ним, когда по его венам бежит доза или когда её там нет — это тоже абсолютно разные вещи. Трезвый, мужчина старается не быть особо грубым, проникает в чужой рот языком и касается нёба, вызывая внутри у Кати скоп мурашек, разбегающихся во все стороны от виска до пяток, чтобы потом сорвался незамедлительный и заглушённый стон удовольствия. Сейчас же, он с ощутимой яростью кусает плотно сжатые Катины губы, заставляя их разжаться, и наглым образом прикусывает язык, оставляя после своих действий лишь боль и капельки крови, из-за которой во рту появляется металлический привкус, а тело, вместо того, чтобы расслабиться и обмякнуть, отдавшись чужой власти, испытывает новую волну возмущения от происходящего, едва ли не бьющей под кожей разрядами тока. Своеобразный сигнал для мозга, именуемый «опасность», и который сейчас Катя трактировала бы как «ОПАСНО-О-О-ОСТЬ!» Видимо, её недовольное пыхтение доносит до мозга Кащея, что дама нихуя не получает ни возбуждения, ни кайфа, и он сменяет тактику, передвигаясь поцелуями к шее, вот только и там вместо нежности Катя получает порцию сплошных укусов и засосов. В отчаянии Макарова безостановочно дёргает руками, но это оказывается совсем бесполезной тратой силы, потому что её запястья удерживает уже двойная хватка рук, а Вечный только и успевает, что исследовать открытые участки кожи своими грубыми и приставучими губами, и зубами. «Сломать — не сломает, но следов, в виде синяков, точно оставит немерено». Что же делать ей?! «Снимать трусы и бегать!» — Внутренний здравый смысл ещё и отчитывает до кучи. — «Ты чем думала, когда прям на виду у него его игрушку отбирала? Отвлечь надо было, отвлечь, блять, а потом уже что-то делать!» Возможность появляется спустя примерно минуту, когда Кащей, всё ещё наваливаясь сверху, Катькины ноги в стороны раздвинуть норовит, и Катя, изловчившись и получив хоть немного свободы передвижения, бьёт того коленкой в пах. Приёмчик, конечно, мстительный, она, считай, едва ли не на самое важное в жизни любого мужика покушается, но и он, так-то, её решил изнасиловать средь бела дня под дурью, тут любая бы на её месте до конца стояла за честь свою, не обессудьте! Способ действенный: Кащей пополам сгибается, теряя контроль над телом Макаровой, и она пользуется заминкой, подрываясь с кровати. Да только, реакция у авторитета тоже не шибко медленная, и он свой проёб исправляет сию секунду, превозмогая боль. Хватает и назад бросает, безо всякого замедления разрывая ткань блузки. Пуговицы разлетаются, открывая вид на однотонный чёрный лиф и второй размер, скрытый под ним. Катя поворачивает голову и убеждается, что ей не показалось: в момент, когда Костя бросил её на кровать обратно, она уловила мелькнувшее коричневое горлышко стеклянной бутылки из-под пива. Впервые Макарова порадовалась тому, что он напился несколько дней назад и так и не вынес опустевший сосуд на помойку. Ей нужно только дотянуться выше, и она ухватится за неё рукой, но проблема заключалась в том, что сильные руки припечатали её крепко-накрепко, не давая возможности теперь и пошевелиться лишний раз. Одним движением он заставляет её выгнуться в пояснице и просовывает руку, цепляя застёжки лифчика и, приподняв его вверх, открывает себе обзор на вздымающуюся грудь. В моменте, когда зубы прикусывают кожу на ореоле, а тёплый язык начинает играться с чувствительной горошиной, то и дело щекоча языком, Катя теряет возможность понимать своё тело, которое, вопреки разуму, отвечает тянущей болью внизу живота. Это похоже на сущее издевательство, потому что, увлёкшийся её грудью, Костя грозится сорвать с губ протяжный стон и тогда не факт, что ей хватит сил дотянуться до столь необходимого оружия и спасти своё тело от желанной, но ужасающей расправы. Катя прекрасно знала, что, если позволит ему завершить начатое, то до конца своих дней потеряет любое уважение к своей персоне, причём, от себя же. Что до Кости, то он мог бы потом испытывать чувство вины, когда разум прояснится от черняшки и заставит вспомнить обо всех смертных грехах, сотворённых в стенах квартиры с участием его девушки, но это не станет гарантией того, что ситуация больше не повторится в дальнейшем. Пустые обещания и слова лишают возможности верить, он нарушил своё же слово, которое, пусть и молчаливо, не озвучивая, дал ей несколько недель назад. Видимо, бесы в голове решили, что она расслабилась и ослабили хватку мужских рук, а Кате только это и нужно было. Обжигающий шлепок пришёлся на правое бедро, заставляя кожу воспламениться под чужими пальцами. Изо рта Кости вырвался звук, отдалённо напоминающий рык, и Катя, убеждённая тем, что перед ней — зверь, в котором нет ни капли от её любимого человека, подрывается на локтях и, ухватив бутылку за горлышко, прикладывается ею прямиком о Кащееву голову. Стекло, вступая в реакцию столкновения с черепной коробкой, в которой, если повезёт, не пропиты последние остатки мозгов, разлетается на множество осколков, обезоруживая мужчину, который тут же падает на кровать в бессознательном состоянии. И только кровь, струйкой начавшая вытекать меж тёмных кудрявых волос, наглядно показывает Кате результат её действий. Твою мать! Обрубок горлышка — единственное, что осталось в руке, падает на пол, отброшенное теперь уже за ненадобностью, а девичьи пальчики боязно прижимаются к шее в надежде, что отыщут жизненно-важный пульс. И спустя несколько секунд, в течении которых Катя сама, казалось бы, испытывает нечто похожее с остановкой сердца, она наконец может дышать снова. Живой… Живой, блять!***
Сбросив в ванной единственную оставшуюся на ней одежду — юбку и колготки, на которых, вдобавок, образовалась дырка в районе бедра — вот ведь кобелина, сам же свои подарки и испортил, — Катя, сцепив зубы, встала под душ и настроила воду погорячее. Ей хотелось смыть с себя все его прикосновения и укусы, все следы, оставшиеся на теле гнилым напоминанием именно об этом инциденте. И ведь страшно подумать, что ещё чуть-чуть, и он бы добился своего. Катя тщательно вымывает каждый участок на теле мылом, трёт до изнеможения и боли в пальцах, пока из горла, наконец, не вырывается хрип, и вместе с проточной водой в стык начинают смываться её собственные, горькие на вкус, слёзы, порождённые вселенской усталостью последних недель. Видимо, попытка изнасилования стала той самой каплей, переполнившей чашу её терпения и сил, и Макарова сползла вниз по стене, не обращая уже никакого внимания на хлещущие на тело и волосы воду. Воспоминания, словно тени, проносятся перед глазами.— А теперь, мелкая, постарайся запомнить раз и навсегда: никогда не влезай в чужие дела, особенно, когда это дела мальчишек, которые обуют тебя в два счета и по уму, и по силе. Уловила суть?
Секундной заминки и расслабленной позы хватило Кате для того, чтобы изловчиться и с силой ухватиться свободной рукой за нос. Она хотела расцарапать всю физиономию этому наглому мальчишке, но понимала, что на это, скорее всего, у неё нет никаких шансов, а вот один точный трюк — это ей по силам. Её такому папка научил, и в данный момент, вспоминая его учения, Катя ловит себя на мысли, что уже гораздо меньше злится.
— Ах ты, зараза! — камень прилетает прямиком в коленку. Кате больно, она отпускает нос обидчика. Её атаковал его лучший друг, который теперь угрюмо смотрел на неё: — Пшла вон! И медведя своего забирай, малявка, мамочка с папочкой тебя уже заждались! — Мягкая игрушка взмывает в воздух, приземляясь ровно в лужу, которая здесь со вчерашнего дня красуется, аккурат после дождя и появилась.
Обида затапливает Катю. Она рвётся к игрушке, чтобы достать её из лужи. Кащей, наблюдая за её стараниями, молчит. Дожидается, пока девчушка игрушку подхватит, отряхивая.
— Бу! — И всё же, подкравшись сзади, Кащей её пугает окончательно, и Катя убегает, глотая слёзы.
Мальчишки провожают её взглядом до тех пор, пока её фигурка в платьице не скрывается за поворотом. Только тогда Кащей, обернувшись к товарищу, со всей силы и от души прописывает ему оплеуху, да такую, что у того голова с плеч слететь могла бы, если бы не держалась за его длинную шею.
— Кащей, ты чё? — потирая затылок, парень явно недоумевает, за что ему прилетело. Тогда Кащей его за шею хватает, приближая к себе. И в глазах напротив тоже улавливается страх.
— И ты, блять, запомни, что девочек трогать нельзя ни при каких обстоятельствах!
— Да ты ж сам…
— В отличие от тебя, дубина, я её за локоток подержал, а вот ты ей коленку изгваздал кровью. И игрушку, блять, в придачу. Чё, Синий, фантазии не хватило?
Катя никогда ему не говорила, что слышала те слова, в их самую первую встречу, когда она умудрилась пойти против двух хулиганов, что были старше её почти на четыре года и выше на целую голову. Но Катя всегда помнила и верила, что Костя придерживается этого железного принципа. Он никогда не позволял себе перешагнуть за черту и причинить ей физическую боль.— Эй, малявка.
Катя, услышав этот голос, шелохнулась и подняла взгляд, без труда узнав хулигана, который вчера встретился ей возле гаражей.
Девчонка поджала губы.
— Я не малявка.
Судя по лицу мальчишки, он едва сдерживал себя от того, чтобы не закатить глаза.
— Ладно, мелкая.
— Это одно и то же!
Господи, почему всё так сложно?
Видимо, почувствовав, что терпения в нём кот нагадил, к тому же, скупой, Катя вопрос задаёт:
— Чего тебе?
— Ты вчера огребла с лихвой, да? — Катя морщит лоб, недоумевающе поглядывая на мальчишку.
— Получила, говорю, вчера, от своих?
— Тебе какая разница? Отстань от меня!
Она уже собиралась уйти, но он в одно мгновение преградил ей путь.
— Да стой ты! — Кащей развернул её за плечо, девчонка дёрнулась. Терпение было у обоих уже на исходе, поэтому дальше тянуть кота за яйца было чревато. — Я, вообще, не ради этого пришёл. На вот. — Всучил ей пакет в руку.
Катя уловила мелькнувшую в поле зрения на дне пакета плюшевую игрушку и замерла.
— Это что?
Видит Бог, ему очень сильно хотелось съязвить в ответ, но он всё же произнёс более спокойно:
— Доказательство.
— Какое ещё доказательство? — Недоумение на девичьем личике усилилось.
— Доказательство того, что не все мальчишки придурки. Я девчонок не обижаю, вчера проучить тебя хотел просто. Знал бы, что он тебе игрушку испортит, не давал бы ему.
Катя растерялась. Последнее, чего она ожидала, увидев этого хулигана опять — так это плюшевого зайца.
Розовые уши и белая шёрстка.
— Я не возьму. — На мальчишеском лице проскочило неверие. — Не нужны мне твои игрушки. Оставь его себе.
— Мел… — Завидев, что на её личике снова вспыхивает осуждение, исправился. — Тебя как звать?
— Катя.
— Катя, не упрямься и бери, пока дают.
— Я тебя не знаю.
— Кащей.
— Какой ещё Кащей? Бессмертный, что ли?
Мальчишка губы поджимает, выглядя уже вконец недовольным от того, что этот бессмысленный разговор с препирательствами порядком затянулся.
— Костя я, в общем. Бери зайца и шуруй играть.
В груди противно ноет, в носу — щипает. Катя вытирает рвущиеся наружу слёзы и смотрит затравленным взглядом в дверь, когда с той стороны раздаётся отчётливое: тук-тук. — Катя? Она не отвечает, зажимает рот ладонью, чтобы наружу не вырвались всхлипы. Звук повторяется. — Кать, открой…— Нет, ты озвучивай, давай, вслух, по пунктам свои претензии! — Косте в моменте хочется обнять Катю, но ещё и хорошенько встряхнуть за плечи, чтобы она очнулась и на мир посмотрела глазами человека, а не маленькой девочки. — Ты мне тут собиралась сказать, что я такой же урод, который поступил бы так с кем-то? Да?
— А ты бы смог?
И от этого вопроса, озвученного так тихо, у Кости ощущение, что его под дых ударили со всего маху. А у Кати на глазах уже слёзы выступают, потому что Вечный гораздо сильнее её руку сжимает.
— Ты рехнулась? — Вплотную.
От этого голоса становится почти что физически больно. Катя хватает мочалку с бортика ванной, и снова начинает тереть плечи, шею, грудь. Стук продолжается. — Кать, не было ж ни… — Уйди, — просит. Впервые в жизни она просит его таким голосом, почти что хрипит: — видеть тебя не хочу… И в наступившей за дверью тишине Катя уже не сдерживает себя, делая напор сильнее. Вода льётся громче, а вместе с тем громче становятся всхлипы.— Спасай свою душу и себя, слышишь? Держись подальше от таких, как он, они – звери, у них ничего святого нет…
Катя знает, что её никто не спасёт. Никто, кроме неё самой.
