Лотос и снег
6 августа 2024 г., 23:28
Противиться его матери было самоубийством. Противиться его матери, если та задумала что-то на благо компании Юньмен Цзян, было самоубийством настолько страшным, что даже отбитый Вей Усянь не стал бы ей перечить. Впрочем, Вей Усяня отец отмажет от данной участи, потому что главный наследник Юньмена он — Цзян Чен. И надо же было именно ему уродиться в семье омегой. А у этого проклятого главы компании Гусу Лань старший наследник как на зло альфа.
Впрочем, первая встреча, она же и помолвка, оказалась не такой катастрофой, какой представлялась изначально.
Старший наследник компании Гусу, Лань Сичень оказался красивым, вежливым, безупречным альфой и самое главное — он Цзян Чену улыбнулся. Наследник Юньмена ждал неприкрытой ненависти в свою сторону, а получил в приветствие улыбку и доброжелательный взгляд.
— Покинем вас ненадолго. — говорит мадам Юй, когда старшие, обсудив все детали и пожав руки, решили оставить молодых вдвоём для более близкого знакомства — А-Чен, без глупостей.
От ее взгляда кажется сам Лань Цижень дернул уголком рта, тогда как Цзян Чен остался совершенно бесстрастным. Родители и младший брат Сиченя — Лань Ванцзы, покинули переговорную Гусу и они наконец остались одни.
— Карты на стол, господин Лань. — складывая руки на груди, откидывается на спинку стула Цзян Чен. Он успел порыться в интернете, но ничего интересного не нашел. Лань Сичень был слишком идеальным для этого мира.
Старший Лань чуть усмехается, прикрывая на мгновение глаза, и довольно выдыхает.
Разговор получается довольно коротким, продуктивным и даже приятным. Лань Сичень действительно не намерен ничего скрывать от будущего супруга и честно говорит о своем а-Яо, о долге перед семьей и навязанном браке, который его совершенно не прельщает, но его и не спрашивают. Цзян Чен фыркает, усмехаясь. Его гордость слегка задета, но не настолько сильно, чтобы не согласиться на предложение будущего мужа жить мирно и каждый в свое удовольствие. Оказывается, Лань Сичень весьма наслышан о девушке Цзян Чена — Вэнь Цин, и совершенно не против, если тот продолжит с ней встречаться. Всё, что угодно, только бы в их доме был мир и покой, а родители с компаниями процветали. Несколько лет поживут, а дальше выпросят развод, занявшись каждый своими делами.
Цзян Чен с порывистостью мальчишки хлопает Сиченя по руке, скрепляя их договор. Пусть их заставят жить вместе, но мешать друг другу они не будут. У каждого своя жизнь и оба на это согласны.
Вернувшиеся старшие не без удивления застают молодых людей сидящих рядом и оживленно болтающих. Мадам Юй изгибает бровь и внимательно смотрит на сына. Она ожидала скандала, драки, разбитых носов и истерики Цзян Чена, но неужели мальчишка наконец вырос, перестав страдать фигней с этой мерзкой, непутевой девчонкой? Слабо верится. Но ничего, она все возьмет в свои руки. А Лань Цижень ее полностью в этом поддержит. Ланям нужен законный наследник ничуть не меньше, чем им.
Свадьба и первые месяцы брака проходят мирно. Вей Усянь даже ничего не натворил и не испортил торжество, в чем ему скорее помог Лань Ванцзы, чем все обещанные угрозы Юй Цзыюань. Молодоженов поселили в новый пентхаус в центре города, как общий подарок родителей и вклад в совместное будущее компаний Гусу Лань и Юньмен Цзян. Оба парня не противились, выбрали разные комнаты и занялись своими делами.
Жить друг с другом совсем не тяготило. Они даже болтали вечерами, столкнувшись на кухне после учебы, Лань Сичень на три года старше и уже заканчивал университет, тогда как Цзян Чен только осваивал свою профессию. Иногда Сичень даже помогал ему с домашкой и они долго разбирали материал, даже споря и отстаивая свою точку зрения, пока не находили компромисс или не гуглили правильный ответ, если того не давали книги. Проводить вместе время было приятно, нашлось достаточно общих тем и посвящение в работу компаний требовало от них достаточного взаимодействия, чтобы понимать специфику обоих. Совместно — у них была почти половина рынка и это накладывало свои обязательства. Иногда они просто смотрели фильмы устроившись в огромной гостиной и поедая всякие сладости. Цзян Чен шутил, что теперь уж можно не беречь фигуру, как постоянно требовала матушка, а Сичень звал его с собой на тренировки. Повалять друг друга по матам тоже оказалось очень весело, особенно если у кого-то был неудачный день. Они могли провести весь вечер дома, отменить все встречи и просто побыть вдвоём, если кому-то из них это действительно было необходимо. Они считали друг друга друзьями и действительно ими стали.
Мадам Юй косилась и сверкала глазами, когда на светских приемах они играли свою роль, но от скуки начинали откровенно издеваться. То Цзян Чен строил из себя капризную суку и всячески делал вид, что достает Лань Сиченя, то уже Сичень строил из себя матерого альфу и даже пикнуть не давал, властно прижимая Цзян Чена к себе за талию. Второй вариант Цзыюань всегда нравился больше. Даже если она заставала их свернувшимися в три погибели от смеха где-то у уборных. Пока что, все шло по плану.
— Я уеду послезавтра к а-Яо. — собирая сумку, говорит Лань Сичень.
Его вот-вот накроет гон и он собирается провести его со своей парой. Конечно, сколько бы сказок не рассказывали про истинных, в жизни это почти не работало. Приходилось искать того, кто по мыслям, принципам, запаху, более точно тебе подходит. А-Яо был почти идеален. Почти. В его запахе не хватало нескольких нот, которые бы сорвали Сиченю крышу окончательно и заставили пометить и повязать выбранную омегу. Он каждый раз собирался, но в последний момент долг перед дядей, перед семьей, корпорацией не давал сделать это. А потом появился Цзян Чен и это стало как минимум некрасиво и совсем противоречило моральным принципам Лань Сиченя. Вот разведутся с а-Ченом, сделает предложение а-Яо, тогда и можно будет. Все по закону. Все по правильному.
Жить с Цзян Ченом Лань Сиченю нравилось. Иногда в нем все же просыпался омега и оказалось, что парень весьма неплохо готовит. Сичень считал, что его лотосовый суп доведен до идеала, но тот только хмурился и порывался все вылить, бурча, что у сестры все равно вкуснее. Приходилось Сиченю отвоевывать кастрюлю с боем.
А еще Цзян Чен оказался такой же чистюлей как он сам, и в приступы тотальной уборки гонял самого Ланя, чтобы не отлынивал и брал в руки пылесос. Сичень всегда на подобные вспышки домоводства только смеялся и всячески старался поддержать мужа.
То, что Цзян Чен все еще не принял себя как омегу отчасти помогало Сиченю воспринимать его как друга или брата. Хотя, конечно, с Ванцзы у Цзян Чена не было ничего общего. Взрывной характер а-Чена порой давал о себе знать, и Сичень сам удивлялся, почему этот ураган не альфа. Запаха Цзян Чена Сичень до сих пор не знает, тот пользуется какой-то фигней, которая перебивает все напрочь, и кажется, что мальчишка и вовсе бета, если хорошенько не принюхаться. Но даже тогда не понять ничего, кроме едва уловимой ноты лотоса. Наверно, это и к лучшему.
Сичень знает и про его девушку. Вэнь Цин учится на медицинском, их когда-то давно познакомил Вей Усянь, и характер у той тоже не сахар. Вей Ин как-то пошутил, что если бы та родилась альфой, а не бетой, то сама Юй Цзыюань не смогла бы воспротивиться их браку, девушка бы Цзян Чена просто украла. А-Чен тогда только хмурился и ткнул вечно болтающего глупости брата в плечо.
Лань Сичень догадывался, но никогда не спрашивал как а-Чен это переносит, неужели ему этого хватает? Он же омега — им свойственны запахи, течки, потребность в альфе. Цзян Чен как-то проговорился ему, когда они слегка перебрали с вином сидя дома на диване, что в течку Вэнь Цин его ненавидит. Омеге все равно не хватает, ему надо постоянно, много, быстро, в конце концов, ему просто нужен член в собственной заднице, а у них лишь обычный стандартный секс мужчины и женщины, и конечно же Вэнь Цин куда больше от него устает, она бета, она ничегошеньки в этом не понимает.
— Хочешь, я тебя поцелую? — спросил тогда Лань Сичень.
Он вертел в пальцах все тот же первый бокал, отпив из него пару глотков, тогда как Цзян Чен выпил уже почти всю бутылку. И похоже они были в равной степени опьянения, потому что Цзян Чен откинул голову ему на грудь, только сейчас поняв, что все это время они сидели на диване прижавшись, он удобно облокотился спиной на альфу, пока тот нога на ногу сидел на диване, и глядя в глаза ответил:
— Давай.
Это было лишь недолгое касание. Лань Сичень лишь едва просунул язык в его рот, коснулся им губы едва-едва, и они тут же отстранились. По идее, от поцелуя омеги у Сиченя уже должен стоять, а Цзян Чен должен скулить ожидая продолжения от альфы, но ничего из этого не происходит. Они не целовались со свадьбы, и то, тогда их заставляли обстоятельства, и можно было обойтись несколькими целомудренными касаниями. Так что, можно считать, что это был их первый настоящий поцелуй. Но оба кажется ничего не почувствовали. Едва заметный аромат лотоса не смог пробудить в Сичене настоящего голода альфы, а Цзян Чен кажется не расценил этот поцелуй как нечто значимое, потому что его тело под рукой Сиченя даже не напряглось. Это было странно, непонятно для альфы, но Сичень успокоил себя, что они изначально все обсудили и у него есть а-Яо.
— Хорошо. — отвечает Лань Сиченю Цзян Чен, подавая комплект уже забытой одежды. У них назначена встреча в компании сразу после его восстановления и они решили, что Сичень поедет в офис сразу оттуда, поэтому сейчас важно не забыть деловой костюм. — Матушка еще и слышать не желает о разводе. Поэтому, что ты думаешь о детях?
— Не сейчас, а-Чен. — хмурится Лань Сичень, упаковывая костюм в чехле в маленький чемодан — Ты знаешь, пока ты со мной, я не заставлю тебя краснеть из-за нас на людях. Твоя репутация будет идеальной.
— Ты забыл, чей я сын. — фыркает Цзян Чен, за сарказмом пытаясь скрыть облегчение и благодарность. Это не ревность, ну, может быть совсем капелька, но ведь скоро он сам точно так же пойдет проводить свою течку с другой. — Моей репутации никогда не существовало.
— Глупости не говори. — аккуратно отставив упакованный чемодан в угол к двери, мягко щелкает его по носу Сичень — Когда-нибудь, ты встретишь своего истинного.
— Тебе столько лет, а ты все в эти сказки веришь? Ты знаешь, я не хочу быть омегой. Я — парень. И хочу быть парнем. Может быть, мы с а-Цин все же сможем иметь детей по-нормальному.
Сичень хмыкает, поджимает губы на эти слова не глядя на а-Чена.
— А я бы хотел встретить своего истинного.
Цзян Чен ничего не говорит. Он так же много знает про этого а-Яо, как Сичень про а-Цин. Знает, что Сиченю не хватает в нем чего-то, что они не истинные, иначе Лань Цижень не смог бы противиться такому союзу, не посмел бы. Но Цзинь Гуаньяо лишь незаконный ребенок Цзинь Гуаньшаня, хорошего знакомого их всех, между прочим, вот его законный сын как раз и пророчен в женихи его сестренке, тогда как Гуаньяо нежеланный гость абсолютно везде, и стал еще более нежеланным после того как Сичень с Цзян Ченом поженились.
— Завтра приезжают наши братья. Сделай одолжение, не дай мне его убить. — переводит тему Цзян Чен, зная, что завтра будет еще хуже.
Засланец от госпожи Юй — Вей Усянь все уши им прожужжит об ожидаемых племянниках-детях-внуках и как же красиво а-Чен и Лань Сичень смотрятся вместе. Если бы Цзян Чен не знал, что тот искренне так считает, на самом деле убил бы. Но ждет, когда это сделает Лань Ванцзы, потому что глупый Вей Ин по примеру Цзян Чена не обращает внимания на альф, и сам не понимает почему так вешается или вертит хвостом перед Лань Ванцзы. Наблюдать это комично и злорадно, поэтому Цзян Чен терпит. Лань Ванцзы немного жаль, но пусть лучше насладится последним временем спокойствия перед тем, как до Вей Ина дойдет, и тогда Усянь с Ванцзы точно не слезет. Цзян Чен каждый раз спрашивал мать, почему они не выбрали их в жертву, на что всегда получал убийственный взгляд и строгую фразу: — Потому что наследник Юньмен Цзян именно ты.
Ничего, кроме как закатить глаза и смириться, не оставалось.
— Ванцзы не позволит. Да и ты его слишком любишь, чтобы избавиться по-настоящему. — усмехается Сичень, проходя с супругом на кухню. Братские отношения мальчишек Юньмен Цзян всегда его веселят.
— В детстве я пытался. Не получилось. — бурчит Цзян Чен. Только Сичень знает, что это не правда. Сам испугался больше Вей Ина, по-любому.
***
Приезд братьев это всегда карнавал. Вей Усянь едва не по потолку бегает рассказывая последние новости и интересуясь как живут их братья, проверяя все, вплоть до прикроватных тумбочек, чтобы доложить Юй Цзыюань. — Презервативов нет. — хмыкает Вей Ин, проинспектировав ящик Цзян Чена у кровати. Тот лишь закрывает лицо рукой и считает до пяти, молясь богам, чтобы это все поскорее закончилось. — Я сплю отдельно, дебил, и ты прекрасно об этом знаешь! — рявкает на него шиди, едва не выталкивая из своей комнаты — Иди на кухню, там пицца стынет! — Разные кровати вообще не помеха. — показывает ему язык Усянь, идя с братом — У вас общая гостиная, ванна, диван. Кухня, в конце концов. А кстати, стол вы хорошо протерли? — Дебил. — повторяет заезженную фразу Цзян Чен, на которую уже никто не обижается. У них всегда было своеобразное признание в любви. — Не беспокойтесь, господин Вей, перед вашим приездом мы подготовились. — смущает Сичень не столько Вей Ина, сколько а-Чена и Лань Ванцзы. Братья Лань говорят о чем-то своем, пока Цзян Чен бегает за Усянем по всей квартире. Вей Ин подмигивает, показывает большой палец и усаживается на свое место, огорошивая братьев новостью, что они с Лань Чжанем сегодня остаются у них ночевать. Причину такой странной ночевки Цзян Чен обнаруживает уже утром. Из дома пропали не только братья, но и все телефоны, ноутбуки, ключи и прочие средства связи, а входная дверь оказалась заперта снаружи, что открыть без ключей не представлялось возможным. Цзян Чен складывает трехэтажный мат на эти новомодные антивзломные замки, которые хрен откроешь. Они не могут позвонить вообще никому, никак связаться, а на столе в гостиной находится выведенная красивым почерком Лань Ванцзы, явно под диктовку Вей Ина, записка с пожеланиями счастья и скорейшего прибавления в семействе. Гадать кто и зачем подстроил все это даже не приходится. Цзян Чен считал, что не смог бы возненавидеть свою мать, чтобы та ни сделала, но это оказалось слишком близко. Проснувшийся намного позже обычного из-за начинающегося гона Лань Сичень обнаруживает своего мужа насуплено сидящего на подоконнике. Цзян Чен сверкает недовольным взглядом и, едва не срываясь на крик, рассказывает, что провернули их братья, да что там, вся их теперь уже общая семья! Лань Ванцзы бы ни за что не пошел на такое без разрешения Лань Циженя. Сичень трет заспанное лицо и чуть морщится от крика, у него и так раскалывается голова в преддверии скорой первой волны, а тут еще и все планы полетели на хер. Обычно, Лань Сичень даже мысленно не матерится, но в такой ситуации все правила приличия отступают. Хорошо еще Цзян Чен не должен потечь, а к запахам друг друга они оказались устойчивы. Значит, есть шанс провести эту неделю во вполне мирном сосуществовании. Главное — не пересекаться, кто знает, что взбредет в голову альфе-Сиченю, если он просто будет знать, что рядом его законная омега. Лучше этого избежать. — Я запрусь в своей комнате. Не заходи туда лучше. Я не чувствую твоего запаха, но не хочу причинить тебе любую боль. — говорит Лань Сичень, чувствуя как усилилась головная боль. Он уже очень давно не проводил гон в одиночестве и уже забыл как это, когда тело нестерпимо ломает от животного желания и воющей сущности внутри. Видимо, в этот раз его волку придется остаться голодным. — Хорошо. Если что-то будет нужно — позови. — соглашается Цзян Чен, уже приняв тот факт, что сопротивляться бессмысленно. Семья подготовилась основательно и их никто не спасет. Он не удивится, если Вей Усянь снаружи двери приставлен отпугивать всех невольных посетителей. — Нет. Не подходи ко мне. Пообещай, что не подойдешь. Ты омега, я знаю это… — в голосе Сиченя появилось несколько незнакомых рычащих нот. Цзян Чен почувствовал как в первые в его жизни от этого звука по коже побежали мурашки. — Хорошо. — снова соглашается Цзян Чен и спрыгивает с подоконника. Он уходит в свою комнату давая Сиченю возможность спокойно позавтракать. Он слышит как хлопнула дверь в чужую спальню, заглушив сорвавшийся у всегда собранного и бесстрастного мужчины то ли беспомощный рык, то ли стон. Цзян Чен старается не думать как там справляется со своим гоном Сичень и пытается заняться хоть чем-нибудь, что может придумать в пределах своей комнаты. В какой-то момент он все же ловит себя на том, что раздумывает как это проходит у альфы. Его течка всегда болезненна и некрасива, он весь мокрый, липкий, даже если беспрестанно занимается сексом с а-Цин. Эту жажду не утолить даже спустя несколько часов, когда изможденная девушка просит дать ей передохнуть, слезть с нее и перестать кусать и клеймить засосами. Она понимает и принимает его, поэтому терпит. Помогает как может, и с ней Цзян Чен даже не стесняется. Если только потом, когда эта мерзкая, грязная неделя проходит, а гору постельного белья легче выкинуть, чем перестирать. Они пробовали многое, чтобы хоть немного облегчить этот период обоим, но Цзян Чену все равно не хватало горячего, мощного альфийского члена. Ни одна игрушка не могла по итогу заменить его. Но Цзян Чен все еще сопротивлялся осознанию этого. Как сейчас справляется Сичень он не знает. Из спальни не доносится лишних звуков, хотя не то чтобы у них такая уж хорошая звукоизоляция. Цзян Чен Сиченем восхищается. Он скулит на весь дом, когда не получает желаемой ласки и, как бы не ненавидел, ничего не может с этим поделать. Но возможно альфам куда проще и им можно просто дрочить, когда как омеге так легко освобождения не добьешься. Цзян Чен все еще считает, что это несправедливо. Омегам вынашивать детей и должно же быть хоть какое-то преимущество, чтобы на это решиться. И уж тем более вытерпеть роды. Цзян Чен закатывает глаза и пытается выкинуть глупые мысли из головы. Он худо-бедно провел так пол дня и теперь решает почитать давно откладываемую книгу. Возможно, такие своеобразные каникулы даже пойдут ему на пользу. На следующий день находиться только в одной комнате становится уже скучно. Сичень выходил ночью, Цзян Чен слышал как тот тяжело шагал на кухню, как жадно пил, потом шел в ванну, и вода в душе лилась оглушающе громко. Слышал его тяжелое, сбитое дыхание, когда альфа проходил за его дверью обратно к себе. Казалось, его шатает из стороны в сторону, и Сичень держится руками за стены стараясь не упасть. Цзян Чен снова слышал разочарованный рык за закрывающейся дверью и его снова прошибли мурашки от мысли насколько другой, насколько безудержный и животный сейчас должен быть вечно сдержанный Лань Сичень. Возможно, от мысли об альфе, возможно, так сложились звезды, но Цзян Чен неожиданно решает что-нибудь приготовить. Он отмахивается от мыслей, что хочет побаловать чем-нибудь вкусненьким Сиченя, убеждает себя, что ему просто скучно, а нет лучшего средства от скуки, чем заняться делом. За готовкой проходят добрых три часа и когда рагу отправлено томиться в духовке, Цзян Чен критично осматривает себя и принимает решение помыться. Душ приятно расслабляет тело и смывает ненужные мысли, домашняя тюрьма оказывается не таким уж страшным делом, а отсутствие гаджетов и новостей населяет голову мыслями. Он как раз вытирается, когда слышит как звякнул таймер на духовке, а значит обед готов. Цзян Чен выходит из ванной прямо так, в полотенце, уверенный, что Сичень все равно не выйдет, а духовку необходимо выключить прямо сейчас, чтобы не подгорело. Запах рагу наполняет кухню и просачивается в гостиную и дальше в комнаты. Цзян Чен, все еще в одном полотенце на бедрах, пробует свое творение и даже остается доволен. Он решает, что необходимо накормить и Сиченя, поэтому сервирует небольшой поднос с чашей рагу, мягким хлебом и найденным в холодильнике лимонадом из зеленого чая. — Сичень… — тихо зовет Цзян Чен, легонько постучав. — Да. — отзывается Сичень очень хрипло, словно марафон пробежал. — Я принес тебе еды. Поешь, пожалуйста. Я оставлю поднос у двери и уйду. — Хорошо. Цзян Чен быстро сбегает обратно на кухню, чтобы Сичень его не увидел. Ведь ничего страшного не произойдет, если он откроет дверь и заберет себе еды, верно? У Сиченя есть свой омега и он слишком уважает мужа… Лань Сичень превозмогая боль в мышцах, теле, голове, постоянно стоящем члене поднимается со сбитой в попытке самоудовлетвориться постели и идёт к двери. Голос Цзян Чена заставил его согласиться, подумать, что он и правда безумно хочет есть, заставил встать с постели и сделать несколько неустойчивых шагов. Мысль, что о нем заботится омега грела альфийскую душу. Лань Сичень открывает дверь и сразу же рефлекторно делает вдох. В нос бьют ароматы рагу, хлеба, чая, но ярче всего среди них раскрывается аромат лотоса, дождя и солнца, озера в летний день после дождя, когда свежестью невозможно надышаться. Законченная композиция сводящаяся с ума. Лань Сичень перешагивает так и оставшийся на полу поднос и направляется по ведущему его запаху. От подноса, чаши и кружки пахнет слишком слабо, слишком слабо пахнет везде кроме как рядом с его обладателем. У Сиченя в голове пустота, там только звон дождя по водной глади и лепесткам лотоса, когда выглянувшее солнце прогоняет налетевшую непогоду. — А-Чен… Цзян Чен вздрагивает, когда его со спины за плечи оплетают сильные горячие руки. Чужой нос зарывается ему в основание шеи, ведет по бьющейся пульсом жилке и снова утыкается в кожу. Сичень стоит за его спиной абсолютно голый и жадно, глубоко вдыхает, прижавшись всем телом, что Цзян Чен чувствует упирающееся в его поясницу возбуждение альфы. Сичень действительно огромен и это секундно пугает, но еще больше пугает понимание, что Цзян Чен забыл нанести на тело свой крем маскирующий запах. Баснословная ценность, «дорогущая глупость» — как величает матушка, индивидуальный состав заказанный у мастеров, чтобы скрыть истинный запах. Цзян Чен использует его годами, кажется, сам забыл собственный запах, атрофировал его в своей памяти, заменив пустым. Он не выходит из ванны не нанеся этот крем на кожу с головы до ног, но именно сегодня, именно сейчас щелчок таймера отвлек его, и эта мысль совершенно вылетела у него из головы. Сейчас Цзян Чен благоухал своим истинным, чистым запахом и был ничем не прикрыт в руках подверженного гону альфы. Одно полотенце на бедрах не считается. — А-Чен. А-Чен. Почему я раньше не чувствовал этот запах? А-Чен, почему ты скрывал от меня? — Сичень шептал, водя носом по шее, по линии плеч, зарывался в волосы на загривке, ластился щекой, потирался о голую кожу. Цзян Чен вцепился пальцами в свое полотенце, бегал глазами по поверхности стола ища за какую бы умную мысль зацепиться. Прикосновения Сиченя двигались дальше: ладони ожили и спустились с плеч на грудь, перетекли на бока, талию, легли на живот, вернулись к спине, мягко оглаживая, но обещая сжимать, притягивать и впиваться, едва омега поддастся этому. Цзян Чен вздрагивает, когда плеча касаются губы. Когда целая дорожка быстрых поцелуев прокладывается по его плечам через загривок, когда его втискивают в горячее мужское тело, едва не погребая под собой. — А-Чен… Мой а-Чен… Почему ты молчал? — бессвязно шепчет Лань Сичень, оглаживая его всего. Контраст их тел обжигает, еще прохладная после душа кожа Цзян Чена заставляет разгоряченного, пылающего Сиченя взрываться от этих прикосновений. Он чувствует как заполняет его всего, чувствует как остужается нестерпимо горящая плоть, как пульсирующий болью член уперся в чужую поясницу расположившись на мягких ягодицах, и если он сейчас вомнется глубже… — Пусти, Лань Сичень, пусти и я быстро приведу себя в порядок. Ты будешь жалеть… А как же а-Яо? — хнычет Цзян Чен, сильнее впиваясь пальцами в полотенце, когда ладони Сиченя уже схватили мешающую ткань. Запах альфы уже заполнил всю кухню, пробивался через все преграды, а уловив омегу, и вовсе волной затопил все вокруг своего обладателя. Цзян Чен держится, но тело его предает, даже если не запах, то касания. Его никто еще так не касался, никто не прижимал. В их с а-Цин паре он был мужчиной, он вел, как того хотел и требовал, но проклятая омежья сущность… — Не будет больше а-Яо. Я клянусь тебе. Обещаю. А-Чен… Сичень не может надышаться его запахом, не может насытится. Он злится от того, что Цзян Чен все это время скрывал от него, мазался какой-то дрянью и никто, никто, даже мадам Юй и Вей Усянь его не предупредили. Он бы отмыл его еще в первую ночь, лишь бы обладать этим сокровищем… — Зачем ты это делаешь? — смиряется Цзян Чен, понимая, что против альфы в гоне не выстоит. Если попытается сбежать, его могут просто убить не разобравшись, брыкаться тоже бессмысленно — Сичень сам по себе силен, а уж покорившись альфе и того сильнее. Матушка же хотела этого, ну что ж, пускай, она как всегда добилась своего. А вообще-то, это Цзян Чен сам виноват, надо было быть внимательней, когда живешь с альфой в гоне. Его вина и его расплата. Цзян Чен разжимает пальцы, когда Сичень вновь тянет с него полотенце, позволяет ткани упасть к ногам, а Сиченю добраться до его бедер. Большие теплые ладони сразу проскальзывают к внутренней стороне бедер, Сичень едва не вплавляет его в себя, что Цзян Чену приходится встать на цыпочки, чтобы последовать за потянувшим его мужчиной. Все же, касания Сиченя приятны. Он не делает больно, гладит, нежит, и как будто знает где сжать. Еще бы Цзян Чену выкинуть из головы эти мысли и можно было бы смело отдаться. Сичень его целует, пока не в губы, пока плечи, руки, позвоночник, игриво прикусывает загривок, словно обещает оставить метку, словно дает слово присвоить. По позвоночнику Цзян Чена бегут мурашки, ну это уж слишком жестоко. Сичень не может от него оторваться: гладит, лижет, сжимает, хотя стоит неудобно, но член уже разместил между цзянченовых ягодиц, и если не внутрь, то двигаться совершенно не хочется. Он гладит его бедра, разводит ноги, лаская мошонку, трогает полувставший член. Цзян Чен не может отпустить себя, понимает, что это безвыходно, но все равно не может принять до конца. Пальцы Сиченя быстро мажут по сжатому входу, когда тот секундно отстраняется, и Цзян Чен чувствует как в груди альфы зарождается рык. — Почему, а-Чен? Почему ты не течешь для меня? — грозно, даже зло, рычит Сичень, резко разворачивая Цзян Чена лицом к себе. Он не дает парню даже звук издать и впивается в его губы поцелуем. Целует жадно, больно, неистово, до звезд перед глазами, язык почти что в глотке. Это совсем не тот поцелуй, что был у них однажды, это попытка напиться жаждущему из колодца. Руки Сиченя больно сжимают ягодицы Цзян Чена, грозят оставить синяки, и парень плывет от смеси восторга и негодования. Пальцы снова проверяют его вход, но мышцы едва ли стали мягче. — А-Чен, пожалуйста. Что такое? — в голосе Сиченя столько боли и мольбы, когда он притягивает голову Цзян Чена к своему плечу и утыкает его нос прямо в свою шею заставляя вдыхать. И может быть это, а может быть понимание неизбежного заставляет Цзян Чена сдаться. — У меня специальная ментоловая мазь в носу. Я не чувствую никакие запахи. — признается Цзян Чен в еще одной своей хитрости. Именно это помогло им так легко существовать рядом. Цзян Чен никогда не чувствовал запах Сиченя, никогда его не знал. Крем и мазь — то вечное, что сопровождают его на протяжении всей омежьей жизни, позволяя делать вид, что он обычный парень. И только близкие знают правду. Сичень опять рычит, переходит в гортанный стон, сгребает в охапку и просто тащит в ванну. Цзян Чен на мгновение пугается. — Смывай. — резко, даже грубо, склоняет его к раковине Лань Сичень, а черные зрачки полностью затопили радужку. Он резко дергает кран, что вода брызгает на них, течет бурным потоком, оглушая. У Цзян Чена подрагивают ноги, когда он склоняется к крану и набирает в ладони воды. Возбужденный Сичень стоит рядом и смотрит прямо на него, прожигает спину взглядом, а его ладонь тяжело лежит на заднице. Таким Лань Сиченя он еще не видел. Этот мужчина силен, невероятно опасен и взведен до предела. Там, где обычный Лань Сичень добродушно усмехнется, этот разорвет на части. Большой, эрегерированный член альфы давно готов, и Цзян Чен старается не смотреть на него и не думать, как эта штука в него поместится. Если не врут, от запаха альфы в гоне он потечет и не будет так больно. Если не врут. В первое мгновение Цзян Чен захлебывается водой и давится. В нос ударили все запахи разом, перемешались и запутались, стрельнув в висках болью, пока медленно распадались на правильные части. Пережив эту вспышку, Цзян Чен осознает себя прижатым к груди Сиченя. Тот гладит его по голове, прижимает мягко к своей шее и гладит, гладит, гладит… С первым настоящим вдохом в нос и рот проникает затмевающий все запах альфы. Гроза с яркими молниями начинается в снежных горах и поднявшаяся снежная буря сметает все на своем пути, включая попавшего в нее Цзян Чена. Искры снега кружат его, жгут, режут в горле, но несут с собой прохладу и свежесть, как после бесконечного, жаркого дня в пустыне. И Цзян Чен не может надышаться. Он понимает, что тихо скулит прижавшись к альфе и носом сильнее пытается зарыться в его шею, со всей силы прижимается к бьющейся под горячей кожей жилке. Сичень вздрагивает всем телом, а мурашки разбегаются с головы до ног, когда его омега одним лишь кончиком языка быстро лизнул его. Их запахи наконец раскрылись, и смешение перенесло грозовую бурю на лотосовые озера. Завораживающе, опасно, прекрасно. — Ну здравствуй… — поднимает голову Цзян Чена Сичень, заглядывая в расширившиеся, поплывшие от взорвавшегося мира запахов глаза. — Истинный… — ошарашено заканчивает за него Цзян Чен, сам себе не веря. Внутри него поднимается горячая волна, он не понимает ведет его из-за вновь ощущающихся запахов или из-за одного конкретного. Но именно запахом Сиченя он может надышаться, только им, даже не кислородом. Теперь прикосновения Сиченя взрываются на каждой клеточке его кожи. Цзян Чен стонет, хнычет, больше никогда не желая этого терять. — Мой глупый мальчик. — подхватывает его на руки Сичень, вынося из ванной, направляясь в спальню — Мой золотой лотос… Цзян Чен растекается в его руках, поддаваясь альфе. Он горит внутри, в голове туман, а тело просто не слушается. Ощущения словно он напился с Вей Усянем как тогда, на их восемнадцать, как будто он вот-вот умрет. Ненавистные ощущения приближающейся течки ни с чем не перепутать, и Цзян Чен ненавидит это, ненавидит все, что с ним происходит. Между ног становится влажно, он пытается сильнее сжать бедра, не поддаться сводящему с ума дурману, выплыть из этого больного наваждения, хватается руками за шею Сиченя пытаясь удержаться, когда тот ставит его обратно на ноги, но не перестаёт прижимать. — Сичень… Сичень, мне плохо… — как в бреду шепчет ему Цзян Чен, слабой рукой вытирая лоб, словно сможет стереть заполнивший голову туман — Похоже, у меня температура… — Все хорошо, мое сердце, — целует его в горячий лоб Сичень, а губы его кажутся Цзян Чену холоднее льда. То, что нужно сейчас. — Твое тело готовится, чтобы принять меня. С тобой ничего не случится. Я не позволю. Пальцы Сиченя снова мажут по мокрому, расслабившемуся входу и альфа удовлетворенно хмыкает. Он нашел свою омегу, своего истинного и сущность защитника восторжествовала над похотью. Сейчас, сейчас его мальчик будет готов для него и тогда уж ничто и никто не заставит их разъединиться. Цзян Чен стонет от этого касания и выгибается. Заполнивший комнату запах альфы сводит его с ума, смазка течет по ногам большими каплями, тело горит и кажется вот-вот обмякнет, рухнет, если руки альфы перестанут его удерживать. В животе крутит огненный ком спускаясь ниже к паху, к члену и все поджимается в желании раскрыться, показать себя альфе и утонуть в его объятиях и наслаждении. Омега желает слиться, желает принадлежать, желает отдаться. Целиком. Полностью. Раскрыться, что есть сил. Цзян Чен еще пытается сопротивляться. Впивается в бицепсы Сиченя ногтями, царапает и заглядывает в черные как беззвездная ночь глаза, растягивает губы в едкой улыбке, наконец отвечая: — Кроме беременности. — Прости, — Цзян Чен впервые слышит как Сичень низко хохочет, довольный, гордый, вовсе не раскаивающийся в дальнейших своих словах — Презервативов нам бы все равно не хватило, а присвоить тебя я обязан. Ты мой, а-Чен. Ты знаешь это. — Докажи. В обычные дни они кажутся равными друг другу и по силе, и по росту, и по непреклонности. Но сейчас Цзян Чен словно стебель лотоса перед заснеженной горой. Лань Сичень как будто в несколько раз больше его всего, выше, сильнее, шире. Погребет и не заметит. А Цзян Чен готов покориться этой скале, готов остаться под его защитой. Сичень наконец-то снова его целует, но не по-дурацки как в первый раз и не грубо, как во второй, а по-настоящему. Прижимает к себе, поднимает его лицо своей ладонью и смыкает их губы. Поцелуй долгий, тягучий, Цзян Чен начал ему отвечать и их разгоряченные тела еще сильнее прижимаются друг к другу. Они дышат друг другом, чувствуют только друг друга и как истинные альфа и омега знают, что должны слиться друг с другом, чтобы познать эту вселенную. Сичень вжимает в себя Цзян Чена, подхватывает под ягодицы и подтягивает на себя, заставляя обхватить свою талию ногами. До постели один лишний шаг и он затаскивает их обоих, наконец имея возможность целиком лечь на Цзян Чена, сжать его всего, убедиться, что тот точно никуда не денется. Он ждал его так долго, своего истинного. Становится понятно почему Сичень так часто спешил домой, отменив свои встречи, почему истерил Гуаньяо, упрекая Сиченя, что тот после свадьбы изменился, почему сидеть дома на диване за просмотром очередного сериала с Цзян Ченом рядом было лучше всего на свете, и еда его, и шутки, и даже эта глупая попытка подавить в себе омегу. Потому что только Сиченя. Никому другому не давался. Он простит ему Вэнь Цин так же, как а-Чен простит ему Гуаньяо. Сичень отрывается от губ Цзян Чена только чтобы перейти поцелуями на его тело: шею, плечи, грудь, торс, низ живота. Сичень как хищник, загнавший свою добычу, играется, не трогает вставший налитый член, а только целует рядом, сжимает сильно ноги, удерживая извивающегося на простыне Цзян Чена в одном положении. Конечно же у самого лона запах ярче, и Сичень не может им надышаться. Он искал его везде, всю свою жизнь, и теперь приторность омытого росой пиона кажется Сиченю удушающе сладкой. Ему не хватало именно этого — дождя, дождя к его грозовой буре. А-Чен пахнет просто невероятно и Сичень не может надышаться, поклявшись себе, что больше никогда не позволит наносить ту дрянь на это прекрасное тело. — Си. А-Чень! — то ли зовет, то ли вскрикивает Цзян Чен, когда Сичень шире развел его ноги и снова ткнулся пальцами в мягкий, податливый вход, обильно покрытый выступившей смазкой. Ему уже нестерпимо хочется ощутить этот огромный ствол у себя внутри, габариты больше не пугают, а обещают наслаждение. Пульсирующий вход Цзян Чена сжимается, снова почувствовав пустоту, и он хнычет, едва не плачет, не в силах получить ускользающее наслаждение. — Хватит мучить, пожалуйста… — едва не захлебываясь стоном, подступившими слезами и накрывшей течкой, просит Цзян Чен. Еще немного и он просто отключится. — Все, что ты пожелаешь, мой золотой лотос. — как со стороны слышит свой голос Лань Сичень, потому что тело уже само действует. Он вновь ложится на скулящего Цзян Чена, раздвигает его ноги, чтобы самому уместиться между, целует раскрытые в тяжелом дыхании губы тут же поддающиеся ему, и наконец проталкивает пальцы во влажный мягкий вход. Цзян Чен захлебывается стоном в поцелуе. Все, что он чувствует — это Лань Сичень над ним, пальцы Лань Сиченя в нем, запах Лань Сиченя вокруг него. Он теряется в Лань Сичене, вплетается в него, растворяется в нем. С ним еще никогда такого не было и первое единение с альфой, истинным альфой, плавит мозг Цзян Чена. — Сердце мое… Лотос мой. — покрывая его всего поцелуями, на силу отрывается Лань Сичень, чтобы наконец полноценно соединить их в одно целое. Его член стоит во всю мощь, и лишь мысль о невозможности навредить своей половине сдерживает его порыв ворваться, вдолбиться и остаться настолько глубоко, насколько выдержит распластанное под ним тело. Но Лань Сичень так не может, он целует вздымающийся в тяжелом дыхании живот омеги, лижет его низ и аккуратно пристраивается к ожидающему его входу. Это непередаваемо. Ни один секс с другими не сравнится с этим, с его истинным, с его омегой, желающим принять его в себя. И Сичень не может позволить себе навредить, сделать хоть чуточку больно, он не простит сам себя за любой болезненный вздох. Но а-Чен уже достаточно им подготовлен и распален, что крупная головка проталкивается в мягкое отверстие без сопротивления, скользит дальше, погружая весь ствол глубже пока оба стонут, а Цзян Чена выгибает. И омега словно включается. До этого затуманенные невовремя начавшейся течкой глаза сверкают серыми искрами, Цзян Чен руками тянет склонившегося над ним Сиченя на себя и начинает жадно целовать. С альфой он впервые, но это не значит, что он ничего не умеет. Ноги Цзян Чена цепко обхватывают талию Сиченя, делая проникновение глубже и пуская по телу альфы табун мурашек. Цзян Чен сам начинает двигаться, а Сичень лишь подстраивается, поддаваясь его воле. Его омега, его конец и начало. Они перекатываются на постели подготовленной для них еще в первую брачную ночь. Семья не учла, выбирая им столь обширные апартаменты, что, при наличии дополнительных комнат, молодоженам отпадет надобность делить кровать. Но теперь они наконец используют ее по прямому назначению. — Сядешь глубже? — спрашивает Сичень, вжимаясь на всю длину, но им обоим все равно мало. Цзян Чен быстро кивает, поддаваясь, пока Сичень их пересаживает. Теперь они сидят, а омега разместился сверху, обвив шею альфы руками, пока тот ладонями направляет его бедра, насаженные на собственный член. Так удобнее и целоваться. Сичень от а-Чена не отрывается, разве что вдохнуть. Над лотосовым озером разыгралась снежная гроза, воздух настолько разряжен, что можно задохнуться. Они двигаются в извечном танце вселенной, поймав единый ритм и лишь предательские тела, рассыпавшиеся на пике наслаждения, заставят их остановиться. Сичень в последний момент успевает повалить их обратно на постель, толкнуться сильно, протолкнув в Цзян Чена набухший узел, заполнить его собой и излиться глубоко внутри, в этот момент сильно кусая податливо вытянутую шею. Цзян Чен кончает следом, проваливаясь в беззвездное небо глаз супруга, едва успевая в последний момент вонзить и в его шею свои клыки. Он чувствует как все еще горит внутри, как распирает его зад большой узел и чужой огромный член, понимает, что даже если не в этот раз, то в один из последующих семя достигнет цели и он понесет, но в голове от этого пусто. Сичень продолжает его целовать и даже лизать, пытаясь отвлечь от тянущих ощущений, но Цзян Чену вовсе не больно. Этого просто не передать. Его альфа. Его истинный. Его муж. Они прожили рядом много месяцев, чтобы из-за чистой случайности и гениального плана его матери обрести друг друга. Цзян Чен краем растекшегося сознания чувствует как ладонь Лань Сиченя зарывается ему в волосы, как пальцы стягивают резинку, вытаскивая из привычного пучка и пряди рассыпаются по подушке, скользят между чужими пальцами, а те перебирают их как ленты атласа. Никому Цзян Чен не позволял касаться своих волос, даже матери, но сейчас это до крайности приятно, даже массирующие голову пальцы. — Чуть-чуть отдохни, мое сердце, скоро продолжим. Я не собираюсь покидать тебя никогда. Совершенно никогда. В другой раз Цзян Чен бы разразился бранью, фыркнул или выдал презрительную усмешку, но сейчас, вновь целуя своего альфу, почему бы не поверить в это глупое «никогда». По прошествии недели и еще одного дня в их дверь стыдливо скребутся Лань Ванцзы и Вей Ин. Цзян Чен с Сиченем решают их разыграть и делают вид, что ничего не произошло, но от внимательного Ванцзы сложно подобное утаить. Их дом пропитался смешением истинных запахов, да и сами парни теперь пахли совершенно идентично, чего только невнимательный Вей Усянь и мог не заметить. Но не провело даже его, на удивление явившегося тихим и даже пристыженым. Надолго, конечно, раскаяния не хватило, и спустя уже пол часа Вей Ин радостно прыгал по всей кухне с оглушающим криком: «Я стану дядей!!!». — Родителям мы сами скажем. — забирая обратно свои телефоны, ноутбуки и прочие гаджеты, строго говорит брату Цзян Чен. Вей Ин конечно обещает, но веры его словам нет, не зря же старшие послали именно их на разведку, ведь если бы план не выгорел, Цзян Чен с удовольствием бы попытался убить любимого шисюна. — Поздравляю. — ровно говорит Лань Ванцзы глядя на супруга брата. К лотосовому озеру в снежную грозу добавилось еще что-то непонятное, едва уловимое, но четко заявляющее о скором прибавлении в большом семействе. Лань Ванцзы косится на улыбающегося во всю ширь и что-то тараторящего Вей Усяня и мысленно вздыхает. Все тяжелые разговоры было решено совершить в один день. Цзян Чен не ездил вместе с Сиченем к Гуаньяо, а вот у Вэнь Цин старший Лань ждал супруга под окнами. Отпускать одного беременного омегу он отказался наотрез, вот только в квартиру его не взяли. Вэнь Цин уже знала что произошло, Вей Усянь позвонил ей как прошло пара дней, а семье Цзян не позвонили консьержи с сообщением, что их младшенький вынес дверь в пентхаусе. Девушка искренне поздравила своего парня и вежливо согласилась остаться друзьями. Она прекрасно понимала, что омега и бэта не смогут пообещать друг другу вечность, и если а-Чен нашел своего истинного, то она будет за него очень рада. Особенно сейчас, когда омега уже в тягости. А вот ужин со старшими представителями семей был скорее тяжел, чем радостен. Радовались как раз старшие, что все у них так прекрасно получилось. Лань Цижень и мадам Юй сразу заметили как мальчишки подходят друг другу и, знающая запах сына как свои пять пальцев, Цзыюань была точно уверенна, кто истинный ее дорогого сына. И надо отдать должное — не прогадала. Цзян Чен пытался дуться и делать гордый вид, запретив Лань Сиченю на время ужина к себе даже прикасаться, но все же оттаял и мысленно отдал должное прозорливости матери. Сестра и вовсе всегда умела его развеселить, а дурачащийся брат и схвативший его за руку под столом Лань Сичень создавали эту иррациональную веру в собственную семью. Осталось молиться, чтобы в его утробе рос альфа — полноценный наследник корпорации Гусу Лань и Юньмен Цзян. А как отомстить любимому братцу и подарить ему его «долго и счастливо» Цзян Чен еще тоже придумает.
