Живым всё хорошо

That's when I told her: «I love you, girl, but I'm not the answer for the questions that you still have»*

И тогда я сказал: «Я люблю тебя, девочка моя, но во мне ты не найдешь ответ на вопросы, которые все ещё мучают тебя»

— И бриться почаще, щетина теперь другая. — Пик коснулась его щеки и провела пальцами от скул к подбородку и обратно. Улыбнулась — она вспомнила, как много лет назад, ещё в кадетском корпусе, она начала расти раньше мальчишек и, на правах самой высокой, иногда поддразнивала Райнера щипками. Тогда щека у него была гладкая и мягкая, с еле заметным детским пушком, которого он стеснялся. Он так смешно злился, краснел и махал руками в ответ — так младшие братья обижаются на сестер, любя и принимая всё ими сделанное слишком близко к сердцу. Райнер потерся щекой об её руку, отвлекая от воспоминаний, и посмотрел на неё. В тусклом свете лампы почти не было видно его лица, но Пик и так прекрасно знала, что ни радости, ни любви там не было. Их некому было спасти. Она наклонилась к нему, застыв на секунду в нерешительности, посмотрела ему в глаза — и всё, что она увидела в них, был беззвучный крик о помощи. В пальцах покалывало от напряжения. Зажмурившись, Пик притянула его к себе. Порко не очень любил целоваться. Все эти нежности казались ему бесполезной и детской тратой времени. С ней он, конечно, целовался, но всегда беспокойно, прерывисто и торопливо. Галлиард заводился быстро, и через пару минут он уже запускал руку ей под рубашку — на войне времени не было, и им бы успеть за пятнадцатиминутную пересменку, пока лейтенант не вернулся на пост. Райнер почти не двигался, лишь послушно отвечал ей, с армейской четкостью и осторожной исполнительностью. Пик протянула руки к воротнику и начала расстегивать ему рубашку. Руки дрожали, пуговицы не поддавались и цеплялись за дешёвую ткань формы — Фингер тяжело задышала через нос, подавляя в себе желание ругаться. Долгие десять секунд она на ощупь сражалась с предательской петлей, и, потеряв всякое терпение — Браун все не приходил ей на помощь с его же одеждой — она раздраженно отпрянула. И только в этот момент она увидела и почувствовала. Райнер держался обеими руками за её плечи, до побелевших костяшек, как за спасательный круг — удерживал, не давая ни приблизиться, ни отдалиться. С уже покрасневшими губами, он дышал часто и нервно, и смотрел на неё одновременно и восхищенно, и виновато, и испуганно. Пик взяла его за запястья, мягко потянула от себя — отпусти. Подползла ближе, села к нему на колени — Райнер послушно ждал, замерев и почти не дыша. Она ободряюще улыбнулась — доверься мне — положила одну его руку себе на пояс, другую завела на шею, почти на затылок. Наконец-то он неуверенно улыбнулся в ответ. Запустил пальцы в её волосы, другой рукой подхватил под поясницу, и одним движением притянул её к себе вплотную; так легко, будто она и не весила ничего. Порко всегда знал всё лучше всех. Он редко принимал критику, еще реже спрашивал чье-то мнение и никогда не сомневался в себе. Это касалось тактики, это касалась вооружения, это касалось секса. Пик было с ним хорошо — уставшая от бесконечной ответственности за экипаж и линии фронта, она с лёгкостью отдавала ему весь контроль и наслаждалась их редкими моментами вместе. Галлиард не был простым человеком, но он был хорошим, надёжным и честным — наверное, они любили друг друга, насколько это было возможно в их ситуации. То, что они делали, было уже на грани дозволенного. На войне для них не было ни места, ни времени. Райнер был податлив, явно боясь сделать ей больно, и это было даже немного смешно. Сколько раз ей отрезали конечности и накалывали на вилы, сколько пуль она ногтями вытаскивала из своего тела... Он осторожно касался её лица, мягко поглаживал — так хорошо? — по животу, водил пальцем, как будто пересчитывал, ребра — и было это слишком нежно, приятно и мало. Пик хотелось плакать и рычать, хотелось больше и сразу, хотелось перестать чувствовать себя такой одинокой в этой маленькой, душной палатке стоящей на выжженном пустыре, который когда-то был домом. Она толкает его на землю, не рассчитав силы, и слышит, как он глухо бьется затылком о землю. Скалится — видишь, я не стеклянная — ловко запрыгивает на него сверху. Пол был тонкий, всего лишь один слой ткани — коленками она чувствовала каждую крупинку золы под ними. Порко нравилось, когда она, облокотившись на ящик со снарядами или провизией, открывала ему спину и шею. Он накручивал её волосы на кулак, прижимался всем телом, кусал, до крови, под загривком — там, где у титанов носитель. Он щекотал нервы её монстрам, сидящим внутри; где-то на границе боли и удовольствия заканчивалась она и начинались воспоминания сотен поколений прошлого. Их эмоции и ощущения отражались в ее собственных — в этом не было ни капли человеческого, но это было чертовски хорошо. Райнер отдалился и навис над ней; огромный и сильный, в полутьме он казался ещё выше и больше. Один из самых ужасающих людей в Марлии и за её пределами смотрел на нее молча, испытывающе и отчаянно, все ещё не веря ни ей, ни себе. Она улыбается ему — пожалуйста, не бросай меня. Она закидывает ему ногу на пояс — мы остались совсем одни в этом мире. Она просит его: — Иди ко мне. И он идёт. В ней больше нет титана, сотни других голосов и чужих воспоминаний; рядом с ней нет Порко, нет снарядов, нет войны. Вокруг и в её голове, наконец, тишина, и она слышит только их дыхание, потрескивание масляной лампы и прилив океана снаружи. Она чувствует заботливо расстеленный плащ, жёсткую землю, жар Райнера и лёгкую щекотку на шее от его щетины. Пик обвивает его руками и прижимается ещё сильнее. Слезы текут сами по себе, но она улыбается и прячет лицо у него на плече. Ей так хорошо, что от этого почти плохо. Когда она проснулась, лампа уже не горела, но утренний свет и так пробивался через неплотные стены палатки. Одежда, которую она разбросала накануне, была аккуратно сложена стопкой у ее головы. Райнер сидел неподвижно, в одних брюках, на расстоянии вытянутой руки — настолько далеко, насколько позволяли размеры их убежища. На идеально расчерченной мышцами спине всё ещё краснели длинные полосы — и было в этом что-то завораживающее. Жарко. — Не спится? — подала Пик голос спустя несколько минут тишины. Браун неопределенно хмыкнул, обернулся к ней и протянул флягу: — Будешь? — голос у него был уставший, немного хриплый — пока Пик спала лучше, чем за весь последний месяц, он явно и не ложился. Она жадно влила в себя всю воду — в палатке было жарко, душно и пахло их потом, как в казарме. Несколько минут они провели в молчании, Райнер напряжённо всматривался в свои ботинки на входе, пока Пик неловко крутила пустую фляжку у себя в руке. Снаружи начали топтаться и переговариваться люди — подходило время общего завтрака. — Пик, я… ты… ты хорошая, — еле слышно сказал Райнер. Браун прокручивал слова, которые должен был сказать, последние несколько часов, но сейчас они предательски не находились. Он вздохнул, повернулся к ней, бледный и истощенный, и, наконец, выдавил из себя, — но я никогда не буду, как он. — И не надо, — Пик думала, что ей будет безумно больно от его упоминания, что она всё-таки не удержится и заплачет в голос в этой самой палатке. И с удивлением осознала, что чувствует лишь тоску. — Будь собой. Пожалуйста. Она видела, как постепенно расслаблялось его лицо, как разгладилась складка между бровей, как опустились плечи. Райнер улыбнулся ей — искренне, благодарно и, кажется, впервые так спокойно, и неловко потрепал ее коленку в ответ. Пик вышла из палатки, потянулась и бросила взгляд в сторону пляжа — ветер с моря донес ещё совсем еле слышный перекат грома. Темные, почти чёрные тучи медленно ползли от горизонта, и впервые со времён Гула ветер веял прохладой. На смену месячной засухе, вызванной титанами, закономерно приходили дожди. Всего за несколько дней почва впитает в себя все, что осталось от их цивилизации, и уже через несколько месяцев на недавно выжженной, мертвой земле будет колосится зелёная и сочная трава. Будут снова журчать ручьи, громко петь птицы, и в воздухе больше не будет ни гари, ни пепла, ни смерти. Райнер ждал её, скрестив на груди руки — и взгляд его, пусть и все ещё полный боли последних лет, был мягче. Впервые за много месяцев Пик чувствовала надежду. У них было то, чего не было у неё и Порко. У них было время.