Любовь...

Любовь — это такое странное слово, знаете ли, непостижимое. Любовь была к крепкому утреннему кофе, к птицам, поющим в пять утра под твоими окнами, Любовь к спорту, которым ты занималась от безделья. Было непросто, непреодолимо, но лишь бы избавиться от этого дурацкого навязчивого слова, въевшегося целиком и полностью в твой мозг. Любовь была повсюду, заполонившая весь земной шар и этот треклятый город, в котором и была ее Любовь. Ольга могла по другому описать это слово. Вон, у Матвея была Любовь к путешествиям, у Саши к котикам и собачкам на улице, у Тихона Любовь к друзьям и коллегам по съемка. А у Ольги что? А у нее своя Любовь. Красивая такая, с глазками карими, будто цвета ее любимого кофе, с улыбкой во все тридцать два зуба, да так, что сиять вокруг все начинает. Волосы на затылке собраны, почти неряшливо, будто спешила куда, — может и к ней? — но все равно самая красивая среди всех, выделяется. Кофта белая, мешковатая, с серебристой надписью по середине, но не разглядеть, а длинные стройные ноги под широкими серыми джинсами спрятала, но зачем? Ольге не понятно. Чтобы та не смотрела на нее все интервью? Так женщина все равно посмотрит, ведь та, как магнит — всех притягивает к себе. А девушка и так знает, что посмотрит, не глупая девочка. Но повода не дает. Взгляд отводит, когда нутром чувствует, что пара карих глаз, как у енота, на нее заглядываются, в самом сердце дыру прожигают. Делает вид, что ничего не происходит, молчит, рассматривая каждого присутствующего зрителя. К фанатам обращается, улыбается так ярко, как Ольге еще никогда не улыбалась, и ведь светится же. В камеру ручкой машет, сердечко показывает и фанатам воздушные поцелуи отправляет. И не ей. Говорит что любит. И снова мимо. Женщина чью-то теплую мужскую ладонь чувствует на плече, оборачивается, отводя взор от девушки, хмурится, что мысли ее потревожили. Мнимо спрашивает, о чем речь вообще идет, благо ведущий вопрос повторяет, настойчиво смотря на женщину. А Ольга улыбается в ответ своей самой лучшей улыбкой, крепко сжимая в руке микрофон, пытаясь избавиться от терзающего чувства в груди, виду не подает. — Что такое Любовь? — переспрашивает, лишь бы время потянуть, толпу оглядывает, будто поддержки ища в ком-то. Но спасательный круг ей так никто не сбрасывает, и она тонуть начинает, захлебывается. — Любовь это сложно, но она есть. Например, когда любимый человек кофе приносит. Врет и не краснеет же, а толпа смеется, аплодирует, будто прозвучала неистово смешная шутка. И невзначай руку к самому сердцу прикладывает, волнуется. А другая пара кофейных глаз все смотрит, выжидает, словно наброситься хочет. Но лицо ее невозмутимо так же, как и раньше, только нога чуть-чуть от волнения подергивается, как будто женщина еще что-то такое колкое выдаст, что под дых бьет. Но она молчит, больше ничего не говорит, поскорее отдавая микрофон другому члену команды. Боится. А девушка все смотрит, пытаясь мысленно внимание Ольги к себе обратить. А та-то знает, что шатенка задумала, поэтому и не шелохнется даже. Но спустя несколько считанных секунд женщина сдается. Голову оборачивает, сталкиваясь к уставшими глазами, которые приковывают к себе, словно на прочные цепи. И девушка грустно улыбается, пытаясь что-то найти в потерянном взгляде напротив. Фальшивая улыбка Ольги спадает, стук сердца глухо отдает в ребра, заставляя сжать челюсти. И снова тонет, только в этот раз не во лжи собственных чувств, а в чужих глазах с блеском по краям зрачков. И занавес падает. Долгий час мучительной болтовни, к счастью для обеих, заканчивается. На улицу Ольга выползает на ватных ногах, которые совершенно не хотели ее держать. Устала. Устала от шума в собственной голове, устала от постоянно бьющегося невпопад сердца. Вот бы вырвать его к чертовой матери и съесть, чтоб жить не мешало. Вариантов других не находит, тянется в карману джинсов, вытягивая от туда почти пустую пачку сигарет. Вишневые. Достает одну бумажную трубочку, поджигает, поднеся к сухим губам, выпуская наружу клубы ягодного смрада. Курила редко, только когда нервы совсем не к черту были. Вот и сейчас подходящий момент, чтобы затянуться в очередной раз, впуская в легкие ядовитый дым. На улице хоть и было прохладно, — почти ночь как никак, — а тепло от табака согревало. И руки теплые женские согревали, дотронувшиеся до ровных плеч Ольги. А она не пугается, привыкла. Только оборачивается, выпуская очередную порцию дыма девушке в лицо. А та морщится, и не от запаха, а от раздражения, ведь не любит, когда женщина курит. Ольга помнит, но в очередной раз ослушалась. — Что это? — спрашивает глупо, будто не знает ответа на вопрос, когда Аксенова ей темный бумажный стакан протягивает. — Кофе, ваш любимый — делает глоток, не сводя глаз с женщины, которая топчет носком дорогих туфель недокуренную сигарету. В ответ молчание, только кивок в знак благодарности. Стакан к себе прижимает, будто что-то сокровенное. Глоток делает, обжигается, но ни звука не издает, облизывая языком капельки кофе с губ. Вкусный. На девушку глаза поднимает, а та ухмыляется чему-то, словно раскусили ее, в глазах огоньки танцуют. И Ольга все понимает. Любовь…