Волк и овечка

Глен открывает дверь своей квартиры и с порога чувствует запах приготовленной еды и легкий шлейф табачного дыма – его ждали, его ждали гораздо раньше, но злополучное собрание верхушки армии затянулось допоздна. Глен даже не собирается возмущаться, ведь Мика пристрастился к вредной привычке исключительно из-за него. Стоит только вспомнить вечера, когда они курили по одной сигарете на двоих, передавая ее из рук в руки, выдыхая дым друг другу в губы, как сознание затопляет волна жара. Глен разувается и стаскивает с плеч пальто, вешая его на крючок, и идет на свет лампы в гостиной, уже зная, что увидит. И это делает его день чуточку лучше. В отличие от Глена, который привык разбираться с бумагами в своем кабинете в штабе, Микаэла нередко забирает работу домой – дела детского приюта, который он курирует, заставляют его порой сидеть со счетами допоздна. Глен не хочет тащить это домой, но у него чертовски отвратительное настроение, которое его любовник мигом поймет. Микаэла наверняка устал. Но стоит увидеть его силуэт за письменным столом, возбуждение стекает вниз от осознания, что только подполковнику дана власть касаться этого человека. Любить его, если угодно. Глен обнимает его со спины, вжимаясь губами в шею. Мика не вздрагивает – наверняка услышал, как он входил. Мика зовет его так, как никто и никогда не звал, вкладывая в простой набор букв столько смысла, озвученного чарующим голосом, который Глен хочет слушать вечно. - Глен? – Когда Микаэла оборачивается, очки сползают на кончик носа, и он просто снимает их, откладывая в сторону. Мике хватает нескольких секунд, чтобы уловить тени на лице мужчины и самому потянуться к чужим губам. Тело под руками Микаэлы, как натянутая струна, которая ослабляет натяжение, сдаваясь под напором ласки, и Глен, тот, кого прозвали дьяволом в рядах армии, покоряется без сопротивления, продолжая томительное движение губ. Только ему. Только один Мика может это видеть, чувствовать, знать. Только он, после всего, что они вместе пережили, удостоен такого жеста. И он оправдывает его, скользя пальцами по кителю и обнимая за плечи. - Трудный день? – Спрашивает он, жарко шепча в жадные до поцелуев губы. В темных глазах Ичиносе разгорается поистине сумасшедшая смесь, с которой он тянет любовника на себя, сквозь тонкую рубашку чувствуя жар тела, которое он изучил вдоль и поперек, но не устал восторгаться. Мика прижимается к нему, Мика хочет его, Мика хочет только его. С самого начала было только так. Колдовские глаза бывшего вампира не отрываются от лица мужчины, пока они не падают на диван. Мальчишка вырос. Почти догнал мужчину по росту, но остался таким же стройным и обманчиво невинным на вид, не скрывая узких запястий, одно из которых Глен перехватывает и целует бьющуюся под кожей тонкую венку, возвращая взгляд владельцу. Мика распахивает небесные глаза. Мика принимает все, что Глен готов ему дать. Любовь, которая проявляется в каждом жесте. Жадность, с которой Глен целует его и страсть, с которой Глен берет его, прижавшись грудью к спине, заставляя Микаэлу срывать голос и царапать ногтями обивку дивана. Если бы Микаэле во времена его вампирского прошлого кто-то сказал, что Глен будет иметь над ним такую власть, заставляющую его задыхаться в руках мужчины, этот кто-то умер бы мучительной смертью. Но сейчас, зная, насколько Глен нежен с ним, насколько безграничные чувства способен к нему проявлять, Микаэла отдал бы все, чтобы эта реальность не исчезала. Глен стонет ему в загривок, прикусывая шею, пятная губами все, до чего может дотянуться, пока его горячий член продолжает доводить Микаэлу до помешательства мощными толчками. - Назови меня по имени, - просит Глен, когда пелена удовольствия путает мысли и будто бы голос Микаэлы может удержать его от падения. - Глен. – Сдается Мика, дрожа от каждого удара по чувствительной точке. – Глен. Глен. Глен… - Мика, - стонет Глен. – Микаэла. – Его рука обводит возбуждение партнера, двигаясь в такт толчкам. – Хочу тебя. Люблю тебя, Мика. И этих слов достаточно, чтобы вселенная взорвалась, растекаясь по венам вместе со вскриком. Тонкие стенки сжимаются внутри так, что Глен срывается следом, наполняя Микаэлу своим семенем. Долгие секунды – слышно только замедляющееся сердцебиение и тяжелое дыхание, после чего Глен выскальзывает из него и поворачивает к себе, в нежной ласке прикасаясь к лицу, к волосам, к бледной коже. - Ты как? Вместо ответа Микаэла притягивает его к себе для поцелуя, который наполнен ленцой и умиротворением. Страсть схлынула с них обоих, уступая место нежности, с которой Глен обнимал его сейчас. - Ты поздно. – Наконец говорит Микаэла, но в его голосе нет и тени упрека. – Ты голоден? - Да. В спальне Глен, наконец, снимает с себя армейские тряпки, пока Мика на кухне разогревает еду. Он никогда не включает весь свет, предпочитая полумрак, и в этой атмосфере кажется, будто в мире не осталось никого, кроме них двоих. Когда Глен приступает к еде, Мика садится напротив с чашкой чая в руке и вазочкой с печеньем. А Глен отвлекается. Смотрит на яркие зацелованные губы, на еще не схлынувший румянец со щек и на тонкие пальцы, обхватившие чашку, которую Глен подарил шутки ради на день влюбленных. Мика не счел это шуткой и эта чашка – с волком и овечкой – теперь его любимая. Микаэла ничего не спрашивает о работе – Глен сам расскажет, если сочтет важным, но кое-что он обязан сказать. После того, как Глен сложил посуду в раковину, Микаэла привлекает его внимание, смотря глазами, которые видели худшую сторону этого мира. - Я люблю тебя, Глен. – Говорит он. – Просто помни об этом, ладно? Вместо ответа Глен привлекает его к себе, зарываясь лицом в светлые волосы, чувствуя, что его наконец отпускает. Голос Микаэлы, его слова – словно проникают в самую суть – это по-семейному теплое завершение дня заставило его почувствовать себя счастливым. А большего им и не надо.