self-destruction.

Я поймал себя на мысли, что правда люблю его. Ни разу я не чувствовал, и не испытывал подобного к кому либо. Это было не лживое, и до боли слащавое чувство симпатии, а нечто другое. Что то более личное и родное. Нас будто связывала тонкая красная нить, что тянется сквозь прожитые вместе моменты, травмы, сквозь каждую выпитую каплю алкоголя, и сквозь каждую снюханную нами дорожку. Никогда бы не подумал, что буду питать подобное к парню. Тем к более такому как Павликоский. Я ведь давно изучил Бориса вдоль и поперек. Каждых закоулок его хаотичного сознания и души, да и каждый сантиметр его тела тоже.  Я люблю его слегка хриплый прокуренный голос, который было сложно представить без уже такого родного акцента. Люблю его темные кудрявые волосы, что пропахли табаком, невероятно глубокие карие глаза, его бледные костлявые руки, и о боже, его еле заметные веснушки, которые вечно притягивали моё внимание, заставляя пялится на его щеки, и нос с горбинкой. Я отчетливо помню как задыхался во время тех первых поцелуев. Мы были под кайфом, и мир в тот момент казался таким размытым и неустойчивым, что какую либо стабильность мы искали друг в друге. В нежных прикосновениях, объятиях, в тех самых поцелуях с привкусом спирта. Наши мысли, наше сознание давно плавились из за наркотиков, и нам было абсолютно поебать, что случится дальше. Нам не было дела, до того как мы разрушали себя. Как убивали легкие сигаретами, печень которая была насквозь пропитана дешевым ( и чаще всего украденным) алкоголем. Да и наша психика была расшатана прям как те качели, на полупустой детской площадке, где мы даже не сговариваясь собирались, да бы пройти все эти круги ада заново. Заново, но рука об руку.  Пока Борис был рядом, весь этот сложный, размытый мир, приобретал простые черты, и становился понятным. Словно картина, что из классицизма, со всеми сложными и тонкими деталями, превращалась в нечто из постмодерна, с характерными примитивными формами. Пока он был рядом, я мог справится со всем, что преподносила мне жизнь, которая была той еще сукой, и била прямо по лицу не церемонясь. Иногда, было невыносимо ждать очередной встречи, с учетом того что мы практически приросли один к одному. Да и знали друг друга лучше, чем самих себя.  В очередной раз просыпаясь в холодном поту, из за цикличного кошмара, в попытке глотнуть как можно больше воздуха, убежать, спрятаться, он ловил меня в сонные, и нежные объятия, попутно поглаживая меня по голове, и шепча разные глупости на всех языках что знал. После такого, трудно было не заснуть, расплывшись в легкой улыбке, позабыв о всех страхах, спрятав их куда подальше. Да и я тоже помогал ему. После ссоры Бориса с его отцом, он заявился на порог моего дома с таким видом, будто бы решил пройти все круги Ада без меня. Из его носа струилась кровь, которую он еле успевал вытереть уже полностью испачканным рукавом свитера. На тех частях тела что были видны из под одежды, красовались синяки и ссадины, а под глазом фингал.  Испуганное: «О боже», сорвалось с моих губ, прежде чем я завел его в дом. Борис привык к вечным побоям отца, и лишь старался отшутиться с горькой улыбкой на лице, но мне смешно не было.  Отвел в гостиную, что бы обработать все следы «ударов жизни», пришлось усадить на пол, ибо запачкать диван кровью было бы не самой лучшей идеей. Он сопротивлялся, говоря, мол «на нем все заживает как на собаке», и это «бессмысленная трата медикаментов и времени», пока я рылся в аптечке, в попытке найти хоть что то, чем могу замотать и обработать все это месиво. В моих слегка дрожащих руках оказалась водка, но нет, не для того что бы запить с ним горе. Не было ни йода, ни зеленки, ни медицинского спирта, которым можно было бы прижечь все ещё открытые раны. Борис шипел и хохлился будто бы кот, пока я приводил его в порядок. Мда, меня покрыли трехэтажным матом, вместо благодарности. Просто Борис так защищался, ибо чувствовал себя слабым и беспомощным. Я нежно клеил пластыри на каждый порез, перед этим целуя уязвимое место, внимая его смущенное бормотание. И когда раны закончились, я не перестал целовать. Прошелся по гематомам, легким ссадинам, нетронутым местам на его шее и щеках, до того момента как он взял меня за подбородок и поцеловал в губы. Нам было плевать куда занесет нас судьба. Куда в конечном счете приведет это саморазрушение, что стало смыслом нашего существование. И куда же приведет нас эта больная, вечно пьяная, любовь.