Три

- Успокойся. - Нил с утра не находит себе места. Ни в тёплой постели, ни на кухонной фурнитуре возле кофемашины, ни напротив зеркала, ни в холодной ванной.. ни на пробежке, ни на переднем сидении Мазерати, ни в раздевалке или на корте. Джостен не находит себе места даже в отражении чёртовой лужи, возле которой он останавливается по дороге обратно в общагу, словно забыв, что есть опция "сесть в машину Эндрю Миньярда", когда ниточка, натужно скрипящая, обрывается. И тогда на макушку капает дождь, и тогда стучит по крыше корпуса, возле которого он стоит, и тогда тяжёлые капли разбиваются о асфальт, делая его мокрым. И только недавно купленная — не Нилом, конечно — ветровка не совсем защищает от холода плечи, не совсем прячет под краем рукава заледеневшие костяшки. И тогда он смотрит на блядский листик порыжевшего недавно клёна, на свои эти костяшки, на не свои эти ботинки.. - Успокойся. - Во второй раз. Он сам не понимает, почему кивает, но после этого кивка чувствует на себе руки. На щеках и плечах, в волосах и на его собственной руке. Реальность — тугой комок букв и цифр у его ног, но рук так много, так много.. И руки эти какие-то другие. Совершенно другие, не те, что тогда заставляли его кожу, мышцы и кости пропитаться горечью и поджигали это болью. Не те, что крепко сжимали ручки предметов, блестящих в темноте подвальных помещений и мрачности дешёвых мотелей, таких опасных, рисующих по его телу полоски и дуги, скатывающиеся вниз каплями железной на вкус крови. Совершенно не эти руки. - Ты меня слышишь? - Между его этими костяшками и не его ботинками пропасть длиною в лужу. Нервные окончания всё равно мигают, передавая в мозг эти руки. Между кожей и костями остался только воздух, такой холодный, словно рассеянный и покидающий, просачивающийся сквозь сетку эпидермиса. Листик клёна колыхается, потому что с его головы, с уже мокрой вдруг чёлки капает вода прямо в лужу, поднимая рябь. Одна капля, две, три, четыре.. - Успокойся. - Уже трижды. Что касается цифры три? Три.. Три это татуировка на щеке Жана, это май, это Эндрю. Он присаживается на корточки, поближе к тому, что внешний мир, что Экси, Лисы и Эндрю. Штаны мокнут, а коленям неприятно, потому что он на них, туда же садится. Пропасть сокращается по инициативе ботинок и уже не в лужу — дистанция длиною в несколько сантиметров. Рук больше нет, зато есть грубая, но пропахшая кошачьей шерстью ткань чьих-то джинс у его онемевшего носа. Потом есть те же ботинки, на которые он кладёт те же костяшки. Потом - Идём домой? - есть. Капель больше. Хотя чёлка прижимается к ткани джинс, хотя сверху он больше не чувствует дождя — на его костяшках и не его ботинках капли. Шмыг носа мало что объясняет и не чувствует себя за это виноватым. Интересно, листик клёна перестал поддаваться ряби? Щекам холодно. Щёки обдувает ветер и он совсем не против вернуться к рукам, но ткань джинс — хорошо тоже. Хотя щекам всё ещё холодно. И от корня языка, вниз по гортани падает болезненное ощущение. Больно. И у него у самого же тоже есть руки — костяшки те же, в тех самых полосках побледневшими шрамами, цепляют ткань грубых джинс. Грубую ткань джинс, в смысле. - Эндрю. - Он слышал его слова отдалённо. Свои не слышал совсем, но это было даже хорошо. Как вот цифра три или пахнущая кошачьей шерстью ткань чьих-то джинс, вот типа так хорошо. - Давай, Нил. - Его имя. Своё имя он слышит хорошо и отчётливо, как чувствует под ногами лужу. - Пойдём домой. Да, листик клёна, — тот, что блядский, рыжий ещё, как волосы — точно перестал поддаваться ряби. А он напротив поддается, находит указательным пальцем боковой шов джинс, но только на левой голени. Ещё несколько новых капель на ботинки. Прошлые уже куда-то подевались, а у Нила снова болит горло и снова капает на макушку. Он совсем ничего не понимает и так оборванная ниточка выскользает из пальцев. Что-то ломается, точно ломается. За лопатками, там, где ветровка уже не согревает тоже, щёлкает что-то зарытое далеко в слипшиеся внутренности, под белые корки шрамов, ломаясь. - Домой, Эндрю.. - А после шов находится пальцами и на другой голени, и руки, его собственные, скользят ко внутренней стороне колен. Джостен вдыхает запах кошачьей шерсти, понимает, что идёт дождь. - Домой? - А потом между колен его щёки. Те, которым было холодно. За джинсами упругая кожа, тёплая и мягкая. Волосы мокрые, а руки, эти руки снова его касаются. - Ага, наркоман, домой. - Руки в волосах, спутанных и мокрых. - Мой и твой дом, знаешь? - Не знает. Реальность по-прежнему у его затертых кед, ни Нил Джостен, ни Натаниэль Веснински не знает, что значит "дом", как и не знает, что значит, когда он "твой", как и не знает, почему глаза такие мокрые. Не знает, но очень хочет узнать. И к кошкам, чьей шерстью пахнут джинсы Эндрю, хочет. Руки секунду назад у висков, сейчас касаются затылка и подталкивают ближе, между коленей. И щёки с глазами — по-прежнему мокрые, но им больше не холодно. - Эндрю, хочу домой. - О, теперь, всё-таки, слышит. И голос свой, и дождь, который резко ливень, и ветер, и тепло на щеках от чужих коленей. Слышит, как его голос абсолютно ему же незнакомый. Не помнит последний раз, когда плакал и не уверен, делал ли это вообще. - С тобой. В твой и мой, в наш дом, знаешь? Не уверен, но знает, что про таких, как он сейчас, говорят "навзрыд". Знает, что Бетси и ей подобные назвали бы это "истерикой" и знает, что ему наплевать на это всё, пока руки его трогают. Пока он сжимает ткань джинс, чувствует пальцы в волосах и ему тепло, пусть и всё ещё саднит под языком. - Знаю. - И он снова ничего не слышит, но знает, что это реальность. Как минимум потому, что побаливают собственные колени, а чужие согревают щёки. Особенно когда кашемир, тот самый, из которого Эндрю носит шарф после того, как они всё-таки договорились прошлой осенью съездить к морю, а прошлой зимой всё же съездили. Особенно когда руки, совсем не холодные, не безразличные руки, когда длинный шарф оборачивают вокруг шеи три раза и когда три значит Эндрю. - Ты плачешь. - Констатирует факт. Нил слышит, шмыгает носом, который тут же прячет в шарфе, но всё ещё смотрит на джинсы. Снова кивает. Почему кивает, почему плачет и почему вообще всё ещё здесь, он не знает. Просто больно, хотя уже не холодно. - Хочу домой.. - Он не понимает, но издаёт несуразный звук в шарф Эндрю. - Я понял, придурок. - Нил опять утыкается лицом ему в колени. Руки опять гладят его по голове. И его завернули в шарф трижды, а три значит Эндрю и всё пахнет им. И он опускается на корточки тоже, но пачкать джинсы, пропахшие кошками, не собирается. Руки снова на его лице, в волосах и на плечах. Нил пропускает момент, когда Эндрю его целует. Когда целует уголки его глаз спокойно, безучастно. Когда отодвигает шарф и целует щёки. - Ещё и солёный. - Он вздыхает, но заменяет ветровку: теперь Нилу совсем не холодно. В отражении лужи, возле ботинок, он всё же находит себе место. А на следующее утро и в тёплой постели, и на кухонной фурнитуре возле кофемашины, напротив зеркала, в холодной ванной. Потом на пробежке, на переднем сидении Мазерати, в раздевалке и на корте. А утром в субботу они срываются в Колумбию, в ыключая оба телефона и в своём доме Нил тоже находит место.