Again, again and again

— Кавех, давай попробуем ещё раз. У тебя под конец полностью пропадает интонация. — Да, хорошо, — кивнув, он сильнее прижал наушники к ушам, чтобы слышать только себя, и вновь попытался записать свою партию. Он правда старался передать с помощью голоса все те эмоции, которые от него требовали, но… — Нет, стой, — раздался голос Аль-Хайтама, заставляя остановиться на полуслове. Опять не вышло. Ну конечно, чего он только ожидал, он ведь такой… — …неуверенный. — А? — повернувшись, чтобы посмотреть через стекло, разделяющее их, переспросил Кавех. — У тебя опять голос неуверенный. Почему? Он спрашивал? Неужели он сам не понимал? Неужели сам не видел, что писали фанаты? И ведь… — Кавех, выйди ко мне, — голос Хайтама заставил его вновь сосредоточиться на нем, а не на множестве мыслей в голове. И по тому, какой взгляд был у него, Кавех не посмел отказаться. Поэтому, сняв наушники, он прошел в основную часть кабинета и присел на свободный стул. Когда записывались его партии, было негласное правило: никого не может быть кроме них двоих. И сейчас он, как никогда раньше, был рад этому. Показывать другим эту часть себя… Кавех не был готов. Однако Аль-Хайтам всегда видел его насквозь, сколько бы Кавех ни прятался за различными масками. Даже сейчас сейчас только рядом с ним не получалось сделать вид, что всё в порядке. — Итак, в чём дело? — стул издал тихий скрип, стоило Аль-Хайтаму развернуться лицом к Кавеху. — Где твой прежний настрой? — Я… Я не хочу, чтобы меня опять было слишком много, — вспоминая все те многочисленные комментарии, тихо произнес он. «Он делает всё возможное, чтобы привлечь к себе внимание!» «О боже, это так стыдно, что двадцатипятилетий парень так кривляется на сцене» «Почему он так старается выделиться? Это выглядит нелепо» «Может он уважать других участников и не перетягивать на себя внимание во время ИХ партий?» «Опять ему дали много партий. Жду дня, когда он будет на последнем месте по времени исполнения» — Я же говорил тебе не читать все эти глупые комментарии. Ты воспринимаешь их слишком близко к сердцу. — Но я хочу радовать своих фанатов! Поэтому всегда так выкладывался во время выступлений, но если им не нравится… — То это их проблема. Ты хорошо выполняешь свою работу, трудишься каждый день с утра до ночи. Всегда будут те, кому ты не нравишься. Нужно смириться. — Но вдруг они правы? Вдруг я правда мешаю остальным и выгляжу глупо со стороны? Мне… страшно, Аль-Хайтам. Я сейчас правда пытаюсь контролировать себя, но это сложно, и я так устал от всего этого. Я боюсь, что скоро разочарую ещё больше людей и в первую очередь тебя. И это было на самом деле страшно. Кавех пережил уход многих людей из его жизни, и потеря Аль-Хайтама не уничтожит его, но в нём определенно что-то сломается, если это произойдет. А если ещё опять по его вине, он… — Кавех, — на его плечи, ноющие от долгой боли, легли теплые руки, вновь собирая мысли вместе и запирая их. — Ты знаешь, что я не очень хорош в поддержке, но всё же. Я видел, как ты живешь сценой, как твои глаза горят на выступлениях. Не позволяй людям, которые не знают и никогда не поймут тебя настоящего, руководить твоей жизнью. — Но что, если я правда всё испорчу? — Рядом будут люди, которые помогут всё исправить. А если их не будет, то тогда тебе придется опять страдать со мной в одиночестве. — Но вдруг… — Хватит гадать о том, что может никогда не произойти. Давай, поднимись, запиши наконец хорошую версию и мы закончим со всем этим, а то торчим как идиоты столько времени. — Ты неисправим, — покачал головой Кавех, чувствуя какое-то облегчение. И всё же ради Аль-Хайтама он и правда был готов стараться из раза в раз стать лучшей версией себя, ведь пока он на его стороне… всё остальное было возможным.