Зажженная (спичка горит недолго)

Харуки не был глупцом. Может, иногда что-то и выходило у него из-под контроля, но он этого не боялся. Быть обычным человеком в мире, окруженном гениями, все равно что привязывать к шее веревку, тянущую на дно: если не стараться изо всех сил и не посвящать каждую секунду жизни тому, чтобы стать лучше, останешься позади. И Харуки всегда был тем, кто остается позади. И нет, ему было плевать на давление, но вот зависть — яд, который подкрадывается незаметно. Появляясь и обволакивая с головой, стоит услышать всю страсть в голосе Мафую, увидеть непоколебимую решимость Уэноямы и вот-вот познакомиться с самоотверженностью Акихико. Открывая дверь, Харуки застает нового соседа за упражнениями. Может, раньше он и не замечал из-за тумана розовых очков с прошлого лета, но выражение лица Акихико, когда он ведет смычком по струнам, откликается где-то в сердце. Он скользит и скользит, водит по нитям нейлона. Снова и снова, погружая в изысканную мелодию. Теряясь в действии, теряясь в звуке. Харуки закрывается в своей комнате, прислушиваясь через стены, отдаляющие его от собственных стремлений. Потому что все гении, опьяненные своей страстью, подобны звездам, сияющим в небе. Далеки и недосягаемы. Ими нужно восхищаться, дорожить и поддерживать. Тогда они засияют все ярче и ярче. Жгучая страсть и желание подпитают их звездное нутро, толкая вдаль. Вне зоны досягаемости. Но он их любит, хочет видеть, как они расцветают. Потому что такие люди, как они, преодолеют все препятствия. Такие люди… Такие люди изменят мир. Но не Харуки. И Харуки это устраивает. В большинстве случаев. Потому что он их любит. Хочет, чтобы все их тревоги и грусть рассеялись, чтобы в их жизни было что угодно, кроме этой удушающей пустоты, висящей в воздухе, когда он, наконец, отрываясь от телефона, пытается уснуть. Он горд, так горд. Тем, что наполняет свои дни и разум мыслями, что помогают сосредоточиться на таких замечательных людях, достойных всего мира. Потому что это все, что он может сделать. Все, на что он способен. И вот в один примечательно тихий день, стоит ему подойти к квартире и услышать привычный лязг смычком по струнам, он разворачивается и уходит, даже не успев открыть дверь. Ключи отдают холодом в руке. И лишь он сжимает их крепче, чувствует, как острые выступы зубчиков впиваются в руку. И уходит прочь. Может, убегать и не следовало, но так твердил единственный дикий шепот, заглушающий все остальные мысли в голове. Боже, не слишком ли деструктивно? Отмечает оставшаяся часть сознания. И все же он погружается в успокаивающую пустоту обволакивающей апатии, позволяя грубым металлическим зубцам впиваться в ладонь. Нужно убраться отсюда. Куда угодно, но дальше от этого места. В груди оседает камень, заполняя пустоту заместо привычного воздуха — под подошвами ботинок шуршит старый гравий, тихим гулом овладевая им и заглушая все мысли. И когда туман, наконец, рассеивается, приходит понимание, что он стоит, прислонившись к стене в небольшом переулке. Фыркает про себя, чувствуя, как знакомая хозяйка-зависть ползет по позвоночнику, впиваясь когтями в кости. Он не нужен Акихико. В спину упирается кирпичная стена, стоит сползти по ней вниз. Акихико и вовсе было бы лучше без него. Он возвращается домой. За ним приходит Акихико. Приходит со всем своим отчаянием и хрупкой уязвимостью, выставленными напоказ словно в стеклянной вазе, и теперь, несмотря на смоляной ком в горле и кислоту на языке, Харуки понимает, что не может сказать «нет». Потому что любовь, которую он питает к Акихико — единственное проявление эгоизма, что он себе позволяет. Груди касаются фантомные ладони, призрачными прикосновениями к талии спускаясь ниже и ниже. От ощущения губ Акихико на своих сердце взлетает и падает одновременно. И стоит ему прижаться к Харуки всем телом, он чувствует одновременно и холод, и жар. Он видит, как краснеют и замедляются чужие глаза, — больше всего на свете хочется стереть с его лица эту кромешную боль. Акихико его не любит. Акихико его хочет. Акихико касается его. Акихико касается его. Акихико не остановится. Я тебя люблю. Хочет сказать он. Хочу, чтобы тебе не было больно. Хочет сказать он. Возьми меня, используй, может, так ты перестанешь смотреть, словно можешь завладеть мной полностью. Выдает мозг. И вдруг все исчезает. Остаются лишь фантомные прикосновения, теплых рук нет. В груди что-то падает. Затем сжимается. И Харуки уходит. И разбивается вдребезги. С каждым шагом убегает все дальше. Не хочется ничего, кроме как свернуться калачиком и исчезнуть из этого мира. Но Харуки привык быть оставленным позади. Привык дарить всем частички своего разбитого сердца. Потому он кое-как собирает крохотные осколки, — самый большой оставляет в своей квартире у Акихико. Потому что любовь, которую он питал к Акихико — единственное проявление эгоизма, что он себе позволяет. Зависть обжигает. Обжигает растекающимся по венам ядом, обжигает жаркими следами на губах и талии. Харуки нехороший человек. Эгоистичные мысли обжигают, но на этот раз он их ждет, с упоением наблюдая, как рассыпается пепел, освобожденный от дикого огня. Думал, что с этим покончено. Почему же тогда нельзя просто забыть? Он позволил Акихико вернуться, но его любовь стала просто ядом, все глубже и глубже проникающим в душу. Но он этого хочет, о, так отчаянно хочет. Потому он здесь, — страсть загоняет в угол, прижимая к шее лезвие любви, и вот он уже в нескольких шагах от того, чтобы упасть в эту пропасть желания. Но остается только один выбор. — Ты же всегда сам стрижешь свои волосы, да, Такэ-чан? И вот, разбросав по полу осколки самого себя, он начинает собирать их воедино снова.