Чтобы быстрей заживало

Когда Рик не в говно, ему снятся кошмары. Ему снится Прайм, ублюдок отбирает у него ствол и приставляет к его виску. Освобождается от пут, которыми Рик приковал его, и исчезает, издевательски смеясь. Превращается в сгусток чёрной жижи и растекается каплями, проскальзывающими сквозь пальцы. Ему снится Сквончи, отдающий за него последний зуб, чтобы стать облезлым рыжим ковриком, продырявленным пулями. Снится Птиц, улетевший забирать дочь у федералов и попавший в ловушку. Его безжизненные, слепые киберглаза, в которых больше нет и никогда не будет высокомерного презрения, с которым он взирал на своих друзей, не достигших ещё той особой степени птичьего просветления. Ему снится жена, которая умирает снова и снова, каждый раз по-разному — уронив фен в ванну, попав под машину, выскочившую из-за угла, упав навзничь прямо у алтаря, застреленная пулей из снайперской винтовки. Чаще всего ему снится дочь — его настоящая дочь, которая прибегает к нему в гараж, где он занят каким-то экспериментом, взбирается к нему на колени, он гладит её по голове, откладывает в сторону отвёртку, чтобы послушать её захлебывающуюся историю о новом друге из детского садика. А потом она превращается в чудовище прямо у него на коленях: в огромного чёрного паука, который тянет к нему мохнатые лапы, стрекочет жвалами, или в змею с десятью головами, каждая из которых норовит сунуть ему в глотку своё ядовитое жало, или в зубастого инопланетного монстра с отвратительной бурой слизью, вытекающей из пасти. Он хватает оружие, лежащее под рукой, на верстаке, и наводит на чудище, целясь ему промеж глаз, совершенно не думая, что собирается убить свою дочь, думая только о том, как избавиться от монстра. Иногда — очень редко — ему снится Морти. Морти делает что-то очень глупое, не слушается его, попадает под пули, срывается в пропасть — и это те сны, которые могут сбыться, в отличие от остальных. Иногда — чаще, чем нужно, если не собираешься придавать этому значения — его сны начинаются как их обычное приключение: он заваливается к Морти, чтобы стащить его с кровати и утащить в корабль или в портал, а заканчиваются тем, что он прижимает Морти к стене и принимается втолковывать ему какой-нибудь бред вроде того, что Морти его единственный друг, его родственная душа, его маленькое жёлтое солнышко... Даже во сне у Рика хватает контроля не превратиться в животное и не проделать с мальчишкой то, чего бы ему на самом деле хотелось. Но это не мешает ему просыпаться в холодном поту, с мелкой дрожью и тошнотой, хуже чем с похмелья. Морти настоящий, не из снов, всё чаще отказывается от приключений, оправдываясь тем, что готовится к поступлению в колледж. Рик не хочет, чтобы Морти уехал в колледж и учился там элементарной физике или ещё какой-нибудь земной ерунде в перерывах между косяками, скрученными не с ним (и/или минетами, которые сделал не он). Рик хочет Морти, сидящего рядом с ним в их корабле, Морти, растерянно фыркающего на его чересчур научные шутки, Морти, трущего красные от недосыпа глаза и всё-таки засыпающего на заднем сиденье, Морти, снимающего с пояса бластер за долю секунды и убивающего пришельца раньше, чем тот успевает понять, что его взяли на мушку. Рик хочет Морти на веки вечные. Бет отпилит ему голову (а её космический клон будет держать его, чтоб не удрал), если он помешает Морти учиться, и он делает ход конём: подсовывает ей под нос договор на обучение в лучшем вузе Галактики, на все пять лет, подписанный ректором и казначеем. План гениален, как всё, что придумал Рик, Бет стирает слезинку, прежде чем обнять его одной рукой, в другой руке осторожно сжимая бумажку. Космо-Бет закатывает глаза, и он подмигивает ей: они с ней вместе, вдвоём, что-то около полутора лет назад, спасли жопу ректора от пары десятков инопланетных тентаклей, и вот пришло время собирать долги. Джерри уныло, не найдя к чему прикопаться, благодарит его; Саммер тыкает его под ребро кулаком и шипит: — Не можешь оставить его в покое, верно, дедушка Рик? — Пошла нахуй, Саммер, — шипит Рик в ответ, его ушлая внучка права, но ему поебать: он всеобщий герой и любимец, и Морти снова только его — если, конечно, он согласится потратить пять лет своей жизни на настоящую науку (или настоящее, мать его, искусство, Рик смирится и с этим — декан отделения изящных искусств его давний кореш, тем количеством сакэ, которое они выжрали, дискутируя о роли преступности в развитии киноискусства, можно наполнить русло Исикари, случись той пересохнуть) вместо того, чтобы греть жопу в земном колледже. Морти соглашается — не идиот ведь. Бормочет растерянное «спасибо», взглядом мечется к матери, будто ища одобрения... вот же щенок. Конечно, ему придётся вкалывать. Конечно, его выпиздят несмотря на тентакли и всякие там долги, если он будет жертвовать лекциями ради космических перестрелок с дедушкой. Но это хотя бы стоит того. Да и выходные никто не отменял. Он не оставит Морти в покое — покуда тот сам не отправит его подальше, найдя дела поинтереснее, чем ползание по шею в пыли по астероидам в поисках урановой руды. До лета ещё несколько месяцев — до начала учёбы, считай, ещё целая жизнь, привет, перестрелки и астероиды. Здравствуй, космос, бездонный и бесконечный, здравствуйте, звёзды, медленно и величественно проплывающие за окном тарелки. Здравствуйте, Мортины испуганные взгляды, которые он искоса бросает на деда, чересчур резко дёрнув штурвал — так, что они цепляют боком астероид, а Рик проливает водку из фляги себе на халат. Здравствуйте, тихие и спокойные вечера на диване, с включённым межпространственным кабелем, когда домочадцы, устав от повседневной рутины, начинают клевать носом и потихоньку расходятся по своим спальням, и в конце концов остаются только они вдвоём — Рик, уже дважды доливавший свою флягу и трижды принимавшийся храпеть, откинувшись на спинку дивана, и Морти, как-то притёршийся к его боку и уснувший, ткнувшись сто лет не стриженой башкой ему под мышку. Здравствуйте, Мортины пальцы, всё ещё, как у ребёнка, вкривь и вкось переклеенные пластырями, ласково и осторожно пробегающие по его спине — когда нужно помочь ему с его ранами там, где он сам не дотягивается. Укрывающие его пледом с его раскладушки, если он заснёт в гараже за верстаком. Или прожранным молью гостиничным одеялом, случись им заночевать не дома. Иногда ему кажется, что засни он бок-о-бок с Морти на трезвую голову, кошмаров не будет, но когда он пытается проверить, он просто-напросто не может заснуть. Как, блядь, вообще возможно заснуть, когда рядом юное, горячее тело, которое ты вожделеешь грёбаные годы? Просыпаясь с утра, в похмелье, но с заспанным внуком под боком, Рик готов благословить каждую из этих тварей, прогрызших одеяло, которым укрыл его Морти. Можно делать что хочешь целых полгода: убегать от полиции, уничтожать планеты, спасать миры, продавать термоядерное оружие доиндустриальным цивилизациям, синтезировать лекарства от рака и лучшие в мире наркотики... Играть в бессмертных, делать вид, что смерти не существует. Не думать о том, что будет через год, через десять лет, когда его мозг начнёт умирать, и ему придётся переселить сознание в полностью кибернетический организм — и кто знает, будет ли нужен хоть кому-нибудь старый бесчувственный робот с искусственной кровью? Будет ли он сам себе нужен? До этого ещё далеко — да и смерть напоминает о себе, намекая, что кому-то, возможно, и вовсе не суждено стать роботом. Особенно если этот кто-то проёбывает устройство портального перемещения чаще, чем могут себе позволить межпространственные правонарушители в розыске. Кровь из лучевых ран, оставленных на его спине шестирукими членистоногими придурками из охраны, заливает корабль, пока Морти трясущимися руками настраивает фотонный излучатель на нужную мощность. ИИ ведёт корабль не в пример аккуратнее некоторых криворуких идиотов, учившихся управлять на виртуальных стрелялках (но и, к слову, гораздо медленнее); он сам заливается водкой из фляги — исключительно с целью обезболивания, а не ради нажраться — пытаясь не чувствовать ничего кроме раздражения по поводу излишне осторожных движений его внука, наконец-то разобравшегося с излучателем и теперь по очереди штопающего ему его раны. — Ебать ты быстрый, конечно, М-морти, — ворчит Рик, в досаде на внезапно опустевшую флягу. — Если... если бы не чёртовы наноботы, реплицирующие эритроциты в моей крови, я бы, я бы сдох уже нахуй три раза от кровопотери, М-морти. — Если бы один старый склерозник не забыл портальную пушку в туалете, нас бы не поймала охрана, — тихо и совершенно по-мортинутому беззлобно отвечает пиздюк. А потом делает что-то, что ни один, даже самый самоуверенный, самый борзый Морти не должен делать ни в одной из вселенных — наклоняется и коротко прижимается губами к им же только что зашнурованной дедовой лопатке. — Ээ-то, блядь, чё ещё за сантименты, Морти, — ворчит дед, которому внезапно становится жалко, что он потратил всю флягу на обезбол. — Я что, перепутал измерения и случайно украл чью-то Мортишу?.. — И-извини, — ещё тише бормочет Морти, возвращается за штурвал. — Мама... мама так делает, чт... чтобы быстрей заживало. У Рика кружится голова — от количества спиртного, которое он употребил слишком быстро, а может, от перегрузок, которые устроил Морти, ускоряя двигатель на двадцать процентов быстрее, чем того требует безопасность. Рик представляет Бет — почему-то космическую её версию, в её пиратском сюртуке и с парочкой бластеров за поясом — заботливо обматывающую Морти бинтами, а потом целующую его в забинтованную макушку, и тихонько фыркает: космическая Бет в роли заботливой мамочки максимально нелепа. Последнее, на что он смотрит прежде чем погрузиться в свой тёплый, уютный благодаря водке из фляги сон без сновидений — алые пятна румянца на Мортиных обычно бледнющих щеках. * Если бы он пошёл на тот аттракцион вместо Морти, он просидел бы в чёртовой яме вечность. Ну, может, неделю — но точно уж больше, чем Морти, справившийся со своими глупыми детскими страхами за... сколько там, полчаса? час?.. Великий Рик Санчез на деле великий трус, как бы смеялась над ним Вонг, узнай она о его кошмарах. Но он не позволит ей, этой бездушной суке, которая в жизни, наверно никого не теряла — просто потому, что у неё никого нет. Не позволит ей влезть к себе в голову, увидеть там его самые сокровенные страхи, не позволит играться с ними, жонглируя будто клоун разноцветными мячиками. — Мистер, вы правы, конечно, в пизду этих психотерапевтов, с ними всё становится ещё хуже. Ваше здоровье, мистер! Он чокается с десятируким пришельцем, у которого в каждой лапе стакан, и поэтому им приходится чокнуться десять раз. Это немножко несправедливо — его собутыльник нажрётся в десять раз быстрее него, особенно учитывая ускоренную систему фильтрации, которую использует его новая искусственная печень — и Рик плюёт на приличия, принимаясь бухать прямо из горлышка. Однажды ему приснилось, что он уничтожил вселенную — все её версии во всех временных линиях — и остался совсем один, бессмертный и жалкий, бесплотная точка сознания, висящая в пустоте. Некоторое время он рефлексировал, раздумывая над тем, насколько он заслужил безмолвную одинокую вечность, и что она для него — ад или все же рай. А потом он обнаружил, что некоторые его мысли способны материализоваться — и хорошенько развлёкся, пробуя себя в роли новоиспечённого демиурга. Созданные им по очереди живой член, гидра, питающаяся собственными головами, разумный двухмерный кузнечик и другие чудовища не могли существовать в вакууме... и спустя несколько попыток создать подходящую среду с нуля ему-таки пришлось начать с Большого взрыва. Дальше пошло как по маслу. Довольно скоро ему наскучило, но ему совершенно, абсолютно нечем было заняться, помимо создания мира. И как истинный гений он не мог не принять напрашивающийся сам собой вызов — уделать Господа. Спустя ещё несколько тысячелетий он отчаялся создать мир, который не то что был идеальным — хотя бы не был паршивым. Каждая — ебись она конём, каждая! — цивилизация, которую он создавал, убивала себя быстрее, чем успевала овладеть законами физики. Он пробовал магию и алхимию, посылал велеречивых пророков одного за другим — но тех приносили в жертву, а потом перебивали друг друга камнями или ножами, выточенными из дерева. Самой удачной попыткой оказалась та, в которой он не вмешивался в происходящее, а мрачно наблюдал. Мир расцветал буйным цветом на добрые пять веков дольше, чем предыдущий, в котором он чуть ли не над каждым шагом дышал, а потом погиб в кровавой оргии: всем почему-то захотелось подохнуть с чужим членом в заднице, приходуя чужую задницу своим и одновременно вскрывая себе внутренности. Последний свой мир он уничтожил сам, утопив в грязи и кровище. Всё-таки ад, понял он, осознав, что даже сотворив себе флягу, ввиду своей бестелесности не может даже хорошенько нажраться во имя капитуляции. Проснувшись, он снова кое-что понял, а именно: белая горячка — его личный ад. Это было той самой ночью, когда он пытался бросить бухать — вроде бы кто-то пустил слушок, что Саммер беременна или что-то типа того. С той ночи он бросил пытаться бросить бухать. Всё это он рассказывает своему внезапно невероятно толерантному к алкоголю (и чужому пиздабольству) собеседнику. — Моему внуку — ты представляешь? — снится, что его разгрызают на части, и он пропускает контрольную. Контрольную, блять, сечёшь о чём я, братан?.. Безымянный (конечно, у него есть имя, просто Рик не утруждает себя тратой нервных кластеров на запоминание) бро кивает головой, смешно покачивая складчатым хоботом, и чокается с Риком очередной десяток раз. Рик бывал в Мортиных снах — просто из любопытства. Морти славный, чуть нервный из-за их образа жизни, но в целом обычный, в меру наивный ребёнок, и его кошмары такие же — обычные, наивные, детские. Морти снится, что его догоняют монстры. Что девчонка, к которой он месяц стеснялся подкатить, спускает с него штаны посреди школы — не для того, чтобы отсосать, а для того, чтобы дружно поржать над Мортиной голой задницей. Что преподаватель выгоняет его с занятий, и он проваливает контрольную. Морти снится, что его мать (или отец, или сестра, или даже — ну надо же — Рик, или все вместе) умирает. Рик завидует Морти, у которого к семнадцати с половиной практически здоровая психика. Ведь только у таких гениев, как он, психика ежечасно, ежеминутно подвергается сокрушительному воздействию бремени знаний, а таким дурачкам, как Морти, психическое расстройство не грозит. А ещё Морти ужасно славный ребёнок, у которого хватает доброты не только для каждой букашки в этом долбаном мире, но и для его старого засранца деда, от которого доброго слова не дождёшься. Даже если заслужил. А Морти заслуживает — в конце концов, он почти перестал путать гелий и галлий. И корабль водит местами даже получше Птица (местами похуже — Птиц всё-таки птица и жопой чует магнитные поля астероидов, Рик вообще не помнит ни разу, когда бы его кореш вписался в космический булыжник... Ну разве только когда был в говно). И штопает раны почище какой-нибудь полевой медсестры. Всё это Рик тоже рассказывает своему товарищу по барной стойке, и тот слушает с таким же интересом, как слушал его рассказы о кошмарах. — Тебе нужно покончить с собой, мистер, — резюмирует вроде бы толерантный пришелец, и Рик давится водкой. — Это лучшее решение твоей проблемы исходя из того, что ты рассказал. С тебя пять сотен сплорпианских долларов, можно наличкой, можно переводом, по карте банка «Андромеда Ойл Лимитед» скидка десять процентов. Прокашлявшись, Рик вспоминает, как познакомился с этим типом: мудила казался таким понимающим, ухмылялся в нужных местах, не пропустил ни одного тоста, а потом оказалось, что он психиатр, и Рик, уже в жопу бухой, сказал, что не верит в этот псевдонаучный сыр-бор, а потом, видать, он напился ещё сильнее, и этот говнарь умудрился подсунуть ему свой чёртов договор. — Схуяли так дорого? Разве так поступают со своими бро, бро?.. скинь хотя бы палтос. — Мне после этой сессии нужен отпуск полгода минимум и новая печень, бро. Пять сотен и ни долларом меньше. Скрипнув зубами, Рик переводит пять сотен на нужный счёт. — И-и ещё вопросик. Чё... чё это за херня с суицидом? Разве... разве цель терапии не в том, чтобы типа примирить меня с самим собой, помочь обрести гармонию с миром и всякая такая хуйня? Пришелец пожимает плечами. — Судя по тому, что ты мне рассказал, гармония ждёт тебя в твоей могиле. Сорян, братан. Бочком терапевт сползает с барного стула, явно намылившись к выходу. — Ты бесполезен и сам понимаешь это. Ты создаёшь только средства уничтожения и разрушения, несмотря на весь свой ум. Ты мог бы сделать из этого мира утопию, но облажался даже во сне. Видимо, с лицом у Рика что-то происходит, ибо пришелец слегка ускоряется. Но перед тем, как шмыгнуть к дверям, добавляет: — И твоё «благородное» (он изображает кавычки пальцами пяти рук, остальными пятью он открывает дверь, застёгивается и заматывает вокруг шеи шарф, и Рик по-настоящему впечатлён его координацией) решение отказаться от попытки выебать человека, которого ты называешь внуком — ни что иное, как эгоистичная боязнь потерять единственное существо в мире, для которого ты хоть что-то, хер знает почему, значишь. Ты жалок, мистер!.. тебе лучше сгинуть, прежде чем ты превратишь свою жизнь в ещё больший кусок дерьма, чем сейчас!.. Рик поднимается со стула, нащупывая в кармане ствол. Совершенно правильно истолковав движение, терапевт бросается к дверям, размахивая всеми своими десятью лапками. — Верни мне мои пять сотен, шарлатан! — У нас лучшая клиника на всём грёбаном Сплорпе! И разве ты не читал то, что было написано мелким шрифтом?.. Гневно взрыкнув, Рик выпускает заряд под ноги пришельцу, и тот с взвизгом улепётывает прочь, а справа и слева от Рика тут же возникают двое охранников, каждый с хорошую гору величиной. — Ладно, парни, не суетитесь. Я уже ухожу. Лишившись парочки верхних зубов (их отсутствие компенсирует появление двух синяков, под правым глазом и на левой щеке, братцы-охранники сработали синхронно и симметрично), Рик отыскивает свой корабль на стоянке возле забегаловки. Пятнадцать лет назад он бы ухлопал педрилу на месте, невзирая на последствия. Пять лет назад догнал бы, используя оставшуюся на его стаканах ДНК, и отжал бы обратно свои пять сотен. А потом ухлопал. Видимо, он и впрямь стареет, раз позволил мудаку уйти. А может, синтетические гормоны слабее природных и дают время подумать, прежде чем сорваться и кокнуть парня, который просто делал свою работу. Морти бы одобрил. Морти считает: каждый имеет право на жизнь. Даже если он плут и мошенник. Когда он заваливается в общежитие, предварительно заглянув к Мортиному декану (профессор кафедры биологии, Рик никогда не сомневался, что его внук — любитель зверушек — станет космическим ветеринаром или кем-то вроде того) с бутылочкой кое-чего интересненького, Морти всегда ворчит: что завтра контрольная, что препод будет ругаться, что у него куча домашнего задания... Но всё равно летит с ним. Не то чтобы он слишком часто срывал Мортины (и его мамочек) планы по превращению в ботаника-задрота. Просто бывают случаи, когда без Морти совершенно не обойтись. Кого ещё можно заставить волочь три мешка изотопа к тарелке? Кто ещё согласится поработать в сервисе «трезвый водитель для галактического террориста» — да ещё совершенно бесплатно? Кто прикроет ему спину, пока он пиздит стафф с охраняемого склада? Когда Рик ловит пулю в сердце, Морти сперва приканчивает мудилу, выскочившего так внезапно, что он просто не успел среагировать, и только потом впадает в панику и начинает размахивать руками и скулить над опавшим мешком с костями телом своего дедушки. — М-морти... Эй, Морти, — говорит Рик с величайшим трудом, у него даже получается приоткрыть глаза и увидеть, как Морти бросается на колени рядом. — Завязывай метаться, найди в аптечке скальпель и почини мой грёбаный сердечный имплант, если... если, конечно, не хочешь, чтобы твой дедушка склеил ласты от сердечной недостаточности. — Я, блядь, думал, что ты уже... мудила, — слышит Рик сквозь шум в ушах и без сил закрывает глаза. Проходят секунды... Проходят грёбаные годы, прежде чем Рик чувствует боль от укола — заботливый пиздюк потратил время, чтобы найти обезбол. Рик предпочел бы старое доброе бухнуть, но он понятия не имеет, где его фляга, а также — сможет ли он даже сделать глоток. Ну и ладно. То, что было у Морти в шприце, насколько он помнит, зашло на ура, когда он как обычно тестировал новый препарат на себе и на парочке добровольцев. — ...Рик. Эй, Рик... Что делать-то? — слышит он вскоре беспомощный, уже наверное не в первый раз заданный вопрос. Получается открыть глаза: Морти, зарёванный, снова стоит перед ним на коленях, сжимая в руке скальпель. В висках стучит, в глазах периодически темнеет, и он замолкает на секунду (или минуту, а может, на полчаса, он не ебёт), а потом снова находит силы продолжить: разрезать себе грудную клетку, добраться до маленькой, нашпигованной электроникой титановой коробочки — сердечного импланта, разобрать так, чтоб не коротнуло, разобраться, что с ним не так и починить — и всё Мортиными руками. Морти сопит, хмурит брови, прикусывает губу, изо всех сил стараясь не налажать — Рик изо всех сил старается не вонзиться пальцами в Мортины растрепавшиеся волосы, не щёлкнуть его по носу, не пялиться на его рот, который слишком часто оказывается так блядски близко. Через несколько часов (или минут, что вероятнее — судя по тому, как всё ещё штырит наркотик из того шприца) всё заканчивается. Рик раскидывает руки и ноги звездой, не собираясь даже пытаться подняться — его телу чересчур приятно вот так лежать, не чувствуя ни боли там, где металлическая фиговина заменяет ему семьдесят лет бившееся и порядком поизносившееся сердце, ни одышки, ни ужаса из серии «а вдруг я умру», которому подвластны даже великие учёные. Ничего, кроме кайфа — чистого, синтетического кайфа от содержимого шприца... Ну, может быть, на пару процентов оттого, что его внук — растрёпанный, перепачканный его кровью, безбожно счастливый — сидит рядом с ним, не сводя с него глаз, окружённый разбросанными по земле инструментами и кусками окровавленной ваты. По крайней мере, у будущего космического ветеринара мистера Смита будет невъебенная практика — пусть не по части анатомии, зато по части быстрого реагирования и ловкости пальцев, привыкших к зашиванию ран. — Ну как... в-всё окей? — на всякий случай уточняет Морти, и Рик фыркает — в их случае либо всё окей, либо он труп, а разве, чёрт возьми, он похож на труп? — Разве я, блядь, похож на труп, М-морти? — осведомляется Рик, щурясь на солнце, которое на этой планете розовое и не такое яркое, как на Земле, и это невероятно приятно. И вспоминает кое о чём. — Хотя знаешь... По-моему, ты кое-что забыл. Что там... что там делают заботливые мамашки, чтобы... чтобы быстрей заживало?... Он не смотрит на Морти, он смотрит на белые, сиреневые, голубые бошки цветов, которыми те качают на лёгком ветру над его лицом. В каком, однако, милом местечке местные нарковоротилы удосужились разместить свой склад. А может, его просто глючит, и нет никаких цветов, а лежит он в грязи на обочине, и нет никакого солнца, а есть тусклый фонарь, висящий над воротами склада?.. — Ты... ты моё блядское жёлтое солнышко. Я так, так блядски боюсь потерять... Мортины губы, сухие и горячие, касаются его кожи — снова, и даже не глядя в ту сторону он узнаёт их — ведь с ним такое уже не впервой, и он помнит, каково это, более того — ему так блядски хотелось ещё, всё это блядское время. Он уже почти забыл, о чём только что трепался — он едва ли имел в виду именно это, ему просто захотелось пошутить, и его мозг, расплавленный наркотой, позволил ему это. А Морти повёлся, и Морти снова поцеловал его свежие латки, которые только что наложил собственноручно — чтобы быстрей, мать его, заживало. — Теперь... теперь-то я точно поправлюсь, — бормочет Рик, ухмыляясь, как идиот, надеясь, что Морти поймёт, что всё это от того самого шприца, и простит его, и забудет нахуй об этом. * У Морти каникулы, и он проводит их с Риком. Рик забирает его прямо из аудитории, стоит только ему положить листок с итоговой контрольной на стол преподавателю, и они улетают: сперва домой, навестить родных (сучка Саммер глядит подозрительно, Джерри пытается не шипеть, помня, кому он обязан халявным контрактом на обучение сына, домашняя Бет умиротворённо улыбается, окружённая своей милой, дружной, ебанутой семьёй... Космическая Бет выглядит спокойной как удав, но Рику прекрасно известно, что за напускной невозмутимостью скрывается постоянная готовность к бою, а рука всегда находится в нескольких дюймах от ствола), а потом — «куда хочешь, М-морти, отпразднуй свой первый семестр без троек где... где твоей душе угодно, хоть... хоть в космическом борделе, М-морти». Морти, само собой, не интересуется космическим борделем — с годами его подростковое либидо утихомирилось, и он больше не бросается сломя голову в отвязные сексуальные приключения на глазах у близких. Морти хочет в парк развлечений — и кто Рик такой, чтобы ему отказать? Человек имеет право получить шанс наблевать себе за шиворот, если ему так хочется. Если какие-то сраные американские горки привлекают его больше гонок на космических кораблях, которые Рик запросто мог бы ему устроить хоть прям щас. Морти катается на «Вертушке-покатушке», радостно визжа и не собираясь блевать, потом ещё раз, пока Рик садит мартини со льдом в кафе напротив, потом вытаскивает его в лазертаг с командой разношёрстных пришельцев, потом они всё-таки устраивают гонки на космических кораблях, и Морти приходит первым — просто потому что Рик ему поддался, а больше достойных соперников нет. Потом они хорошенько набивают животы в космической забегаловке — бургеры там, может, и не лучшие в галактике, но по крайней мере там нет блядской очереди длиною в милю. Потом они летят домой, потому что слишком устали для приключений, и Рик ведёт корабль, пока Морти клюёт носом по правую руку — совсем как в старые добрые, когда Рик слишком долго зависал в каком-нибудь баре по дороге домой. Морти дрыхнет, как ребёнок, и Рик безуспешно пытается думать о новом заказе с Глип-Глоба, о курсе сплорпианского доллара, о Джерри и его пчёлах, о чём угодно, лишь бы отвлечься от Мортиного плеча, вылезшего из ворота футболки, от ямочки на его левой щеке, от росчерка машинного масла на подбородке, так и просящего, чтобы его стёрли пальцем. От его слегка приоткрытых губ, чересчур пухлых для пацана. (Пару лет Рику казалось, что его внук вырастает похожим на его нежно любимого зятя — но буквально недавно стало очевидно, что это не так. Морти, как бы Джерри не негодовал по этому поводу, вырастал похожим на своего деда с его минимумом мышечной массы при максимуме жилистости, с его торчащими повсюду мослами, впавшими скулами и резко очерченным профилем. И только эти блядские губы он унаследовал от Неё — от Дианы.) Дома, поставив тарелку в гараж, Рик садится за свой верстак — ему даже не нужно притворяться, что у него куча дел, его всегда поджидает парочка экспериментов — и только коротко угукает в ответ на Мортино сонное «спокойной ночи», когда тот пробирается мимо него в дом. Морти уходит, и Рик ковыряется в деталях ещё некоторое время, прежде чем уснуть башкой на верстаке — потому что игра в лазертаг и гонки на кораблях умотают кого угодно, даже космического террориста, который провёл жизнь в драках и погонях. Он засыпает практически трезвый — с момента последнего мартини прошло часов десять, а потом было как-то не до того. Ему снится, как они с Морти летят в приключение — весёлую перестрелку с последующей погоней на космических кораблях. Им нужно поймать главаря бандитской шайки, орудующей в одной небольшой звёздной системе в паре тысяч световых лет от Солнца, и сдать его главарю шайки побольше — за хорошее вознаграждение. Всё идёт просто прекрасно, и они с лёгкостью загоняют жертву в угол в его трехэтажной усадьбе, перестреляв перед этим охрану, и уже тащат его, связанного и с кляпом во рту, на выход, чтобы бросить в багажник тарелки и отвезти заказчику, но случайно открывают не ту дверь и напарываются на гувернантку с тремя детишками, один из которых, истошно вопя, проскакивает буквально у них под ногами и мчится прочь, задрав торчком чешуйчатый хвостик. Не медля ни секунды, Морти выпускает ему в спину пулю, а когда гувернантка и другие детишки принимаются биться в истерике, приканчивает и их. — Эй, разве мы не должны были оставить их в живых... Чтобы было чем шантажировать этого мудилу? — ворчит Рик, пока они тащат жертву, которая после произошедшего вырывается в десять раз яростнее. — Мистер Икс сказал: ни одной живой души в доме, ч-ч-чем ты слушал? — отзывается Морти, хорошенько прикладывая их пленника башкой об землю, благодаря чему тот начинает трепыхаться намного меньше. — Пиздёныш сдал бы нас полиции, если бы я не п-п-пристрелил его, и нам пришлось бы потратить ещё пару сотен пуль. — Ладно, ты прав, — бурчит Рик, который на самом деле на месте Морти поступил бы так же и в глубине души даже слегка гордится своим внуком, который из трусливого слюнтяя вырос в такого бесстрашного, циничного, опасного парня. — Пакуй мудилу в багажник, бро, и всего через пару часов мы будем садить коктейли на Проксиме b. Они отбивают друг другу пятюню, Рик заглядывает в Мортины глаза, горящие адреналином, азартом погони и ещё чем-то хищным, с чем даже сам Рик предпочел бы не связываться — и снова замечает, насколько же пацан стал похож на него. Если не брать во внимание цвет глаз и волос — точь-в-точь тот отчаянный хрен без особого смысла, но зато с чётко обозначенным планом по жизни: наебать Вселенную пока та не наебала его самого — что таращился на него из зеркала десятки лет назад. Морти ухмыляется ему, криво, психозно — и он просыпается, ловя ртом воздух, вцепившись в край верстака дрожащими пальцами. На ватных ногах идёт в ванную, а умывшись и справив нужду, заодно выблёвывает кишки в унитаз. Отдышавшись, он оценивает своё отражение — даже для семидесятилетнего старика он выглядит крайне хуёво со своей бледной рожей и окаймлёнными красным болтами — и идёт обратно в гараж, за своим привычным лекарством. Через четверть часа он уже прилично пьян и чувствует себя намного лучше — водка, родимая, никогда не подводит. Ещё через пару часов, закончив наконец заждавшиеся эксперименты и в процессе хорошенько пораскинув мозгами, он точно знает что делать. Тот чувак, психиатр-сплорпианин, прав на двести процентов, хоть и мудила. Рик допивает водку, оставив немного на донышке, дабы провести дезинфекцию скальпеля — скорее по привычке, чем из соображений целесообразности, после чего двумя прекрасными, чёткими, выверенными движениями проводит лезвием вдоль синих жил, стабильно гонящих кровь от металлической хрени, что заменяет ему сердце. Он не может подохнуть от выстрела в голову — его мозг окружён непробиваемой ионной бронёй, от выстрела в сердце — его имплант уже пережил один, от яда или наркотика — наноботы в его крови не допустят увеличения дозы токсичного вещества до смертельной. Можно взорвать себя на кусочки или расплющить под прессом, но он всё-таки предпочитает комфорт и относительную безболезненность. Можно было бы просто аннигилировать себя или отправить тарелку прямиком на Солнце — но он не хочет, чтобы его близкие, хватившись его, потратили дни и недели на бессмысленные поиски, и поэтому выбирает старый-добрый, проверенный временем способ. Кровь стекает по белой ткани халата, пропитывая её насквозь, и это неожиданно красиво. Рик любуется окружающей картиной, чувствуя себя предметом современного искусства, пока его не начинает клонить в сон, и он снова засыпает, свернувшись калачиком на полу гаража, в теплой лужице собственной крови. Когда он приходит в себя — на стерильной кушетке, обтыканный какими-то трубками, под потолком одного из лабораторных этажей его собственного подвала — он не помнит ни чёрного тоннеля, ведущего к белому свету, ни ангельских голосов, зовущих его к себе, он помнит только как было ему тепло и спокойно, пока он не проснулся, а самое главное, как у него ничего не болело. Проморгавшись и привыкнув к свету, он садится, рассматривает свои руки, перемотанные бинтами с торчащими сквозь них трубками, по которым в его жилы струится кровь. Кто-то, сука, вытащил его с того света, обломал ему его охуенные планы по примирению с собой и окружающим миром. Пакеты с кровью, примотанные скотчем к верхушке стоящей рядом капельницы, почти пустые, значит, он вполне может сходить прогуляться, а заодно узнать, кто осмелился хозяйничать в его лаборатории и протыкать трубками его тело — не Морти же, Господи прости. Его халат и водолазка, превратившиеся в пропитанные кровью тряпки, валяются на полу — штаны тоже не сияют стерильностью, но их ему удосужились оставить. Приборы, расставленные вокруг, жужжат и мигают лампочками, фиксируя его жизненные показатели с помощью датчиков, налепленных по всему его телу. Рик отдирает датчики, вырывает трубки вместе с катетерами и поднимается с кушетки — в глазах ожидаемо темнеет, башка пиздецки кружится, но ему похуй. Оглянувшись — вроде никого — он крадучись подходит к лифту. Кнопка вызова горит красным, на индикаторе этажей поочередно загораются лампочки, всё ближе и ближе к минус двадцатому, на котором он находится. Карманы штанов пусты, но в халате находится пушка. Рик щёлкает предохранителем, надеясь, что кровь не попала в механизм. Лифт открывается, и он прицеливается — в лоб Морти, вставшему в дверях как вкопанный. У Морти мокрые волосы — успел принять душ после того, как вытащил своего дедушку из кровавой лужи? А в руках у Морти что-то похожее на его, Рика, чистую одежду. — Тебе... тебе нужно лежать, Рик, вернись, пожалуйста, — говорит Морти, шагая к нему и слегка заикаясь, и Рик опускает ствол. — Ээ-то ты... это ты устроил всю эту заморочь с переливанием крови? — его голос звучит слишком хрипло, и он морщится. Морти слегка краснеет прежде чем мотнуть головой. — Неа, не я... то есть не совсем. В общем, у меня получилось остановить кровь и заживить порезы, но я, я не знал, как перелить кровь... то есть в теории знал, конечно, но не знал, откуда взять столько крови, и, в общем... В общем, я снова связался с Президентом... Ну, то есть бывшим Президентом Морти и попросил его помочь. И он, он согласился. Когда Морти заканчивает свою полубессвязную речь, он совершенно красный и явно боится смотреть на Рика, и он в принципе прав, потому что Рика, несомненно, волнует вопрос — какого, блядь, хуя?.. Но ещё сильнее его волнует другое. — Как, как тебе удалось уговорить его помочь? Он же, типа, в прошлый раз предупреждал, чтобы мы его больше не трогали. Морти краснеет ещё сильнее, и Рику почти становится страшно. — Сперва он хотел... хотел, чтобы я, чтобы мы сделали что-то ужасное... Но потом я, потом я уговорил его ограничиться кое-чем не таким ужасным... Ну, в общем, он согласился, но вдобавок заявил, что мы снова ему должны. Морти смотрит на пол, на свои пальцы, теребящие чистый Риков халат, куда угодно кроме лица своего дедушки, стоящего прямо напротив — и Рик понимает, что, в общем-то, есть вещи, которые он предпочитает не знать. — Ладно, я понял. Должны так должны. Но одно мне всё ещё непонятно, Морти. Какого хуя... Какого, блядь, хуя ты приволок бывшего Президента Морти в мой блядский подвал, М-морти?.. И тут Морти резко бледнеет. — Какого хуя? Какого, блядь, хуя я спас твою грёбаную жизнь — ты это хочешь сказать? — Именно это я и хочу сказать, Морти. Морти выглядит так, будто хочет ударить его, и Рик, который считает, что это он должен хотеть ударить Морти, тем не менее ставит пушку обратно на предохранитель и убирает в задний карман. — Я, блядь, больше всего на свете боялся, что ты, что ты свалишь и бросишь меня, мудила. И вот ты это делаешь, и это пиздец как паршиво. И-и-и мне кажется, это я должен тебя спросить: какого хуя, Р-рик? Морти растрёпанный и бледный, Морти только что подписался леший знает на что, чтобы спасти жизнь своему мудаку-деду, и теперь его эмоции выплёскиваются из него против его воли. — Какого... какого хуя я чинил твой сраный имплант, какого хуя я зашивал тебя, снова и снова... какого грёбаного хуя я каждый грёбаный раз бросаюсь в говно с головой по первому твоему слову, чтобы в конце концов ты просто... просто послал всё к хуям?.. Морти злой как чёрт, и он совсем не похож на того Морти из сна. Остаться с ним на сто лет, навсегда — всё, чего хочет Рик. Он чуть не проебал всё. — Ладно... ладно, о-окей, Морти, я полный мудак. Я не должен был... блядь, я нажрался и натворил абсолютной херни, и я признаю это. Ты, ты доволен? Он поднимает ладони в примиряющем жесте. Морти скользит взглядом по его перемотанным предплечьям и выглядит на ноль процентов довольным. Но хотя бы не тем, кто готов прикончить своего только что воскрешённого к жизни дедушку. Рик ухмыляется. — Может... может быть, моя мамочка вернётся, чтобы... чтобы вылечить меня... снова? Он протягивает свои обмотанные бинтами руки Морти чуть ли не под нос. Он делает свой голос нарочито жалким — но в грёбаной действительности он никогда не сможет признаться, насколько он, блядь, нуждается... Морти бросает на него косой взгляд... А потом, сунув ему в руки его халат, тянется к его лицу и целует его в рот — совершенно не по-матерински, на что тут же реагирует его собачий имплант — будто живой и, несмотря на свою неуязвимость, совершенно по-человечески уязвимый. — Отличная метафора, Морти, — бормочет Рик, ухмыляясь Морти, когда тот отрывается от его рта. — Я, я оценил, и хочешь верь, хочешь нет, но мне и впрямь полегчало. Он треплет Мортины волосы, а Морти не сводит с него глаз, Морти улыбается ему так, как умеет только Морти — во весь рот, сияя, как маленькое Солнце. Рик наклоняется, чтобы снова его поцеловать, на этот раз немного дольше и гораздо требовательнее, а потом говорит ему на ухо. — Раз уж... раз уж мы завязали с игрой в дочки-матери... У меня... у меня тут есть ещё кое-что, что болит, может... может быть, вы сможете как-то помочь... доктор Смит? — Вот придурок, — вздыхает Морти, краснея до самых ушей. И затаскивает его в лифт. Они запираются в комнате Рика — потому что это единственное место в доме, куда не может сунуться никто из семьи, а лететь куда-то — и просто хотя бы одеться — им лень. Рику лень вообще всё, вплоть до мытья или мало-мальски активной постельной возни, и они откладывают основной курс лечения на попозже, а пока Морти лечит его объятиями, больше похожими на попытку завернуться друг в друга, и поцелуями анлим — в шею, в плечо, особенно нежно — в перемотанные запястья, но больше всего — в лицо и в голову. До утра уже рукой подать, и он так заебался, что не замечает как засыпает — обвив Морти руками и ногами и умостив голову у него на груди. И этой ночью ему не снятся кошмары.