Молоко

«Нам надо поговорить» Костя пялится на уведомление из Телеграма, борется с собой, чтобы спокойно открыть его, а не — как он на самом деле хочет — выбросить телефон в ближайшее окно и сделать вид, что ничего не видел. Ни один хороший разговор на его памяти не начинался с этих трех злоебучих слов. «Это не мое кружевное белье в нижнем ящике», — печатает Костя — пытается шутить, а у самого пальцы от волнения по клавишам промахиваются. «Че бля» «Нет там ничего» «Ну и зачем ты мне наврал придурок» «Нет, по поводу поговорить я серьезно кстати» «Что случилось?» — пишет Костя — и злобно стирает следующее за этим «я тебе надоел? хочешь меня бросить? мы больше не вместе? ты просто притворялся, что любишь меня?» «Пока не могу рассказать» «Вечером дома увидимся» Илья еще что-то пишет — спрашивает, во сколько у Кости выступление, просит по дороге забежать в магазин и купить молока, — и Костя даже отвечает ему… вот только понятия не имеет, что именно: мозг отключается, пальцы двигаются над клавиатурой сами собой. Когда Илья выходит из сети, Костя убирает телефон в карман и вперивается взглядом в плывущие за окном пейзажи — уже знакомые, но все еще такие чужие. Мы расстаемся, думает Костя, и ему даже кажется, что мысль эта звучит голосом Ильи — так реалистично, что хочется сжаться и заплакать. Мы расстаемся, думает Костя, и в этом, конечно, нет ничего удивительного, рано или поздно это должно было случиться. Рано или поздно такой прекрасный, замечательный и лучезарный человек, как Илья Овечкин, должен был раскусить его настоящую натуру, должен был догадаться, что он просто дурил ему голову все это время, что нет в нем ничего хорошего — одна сплошная гниль и мерзость, к которой лишний раз прикасаться — только руки марать. Рано или поздно он должен был понять, что Костя — просто невыносимый мудак, которого невозможно терпеть рядом с собой дольше нескольких съемочных моторов, и все, кто его бросали, поступили правильно. Хотя Костя предпочел бы, чтобы это случилось чуть позже. (Желательно — никогда.) Костя выбирается из салона такси на тротуар, запоздало понимая, что даже не попрощался с водителем, и снова достает телефон. Смотрит на время. 11:02. Впереди — неебически длинный рабочий день, который он проведет, сгорая от напряжения перед тем, что ждет его вечером. А ведь утро было таким хорошим. Костя приземляется на первую попавшуюся скамейку и открывает Телеграм. Диалог с Ильей висит первым в списке закрепленных чатов. Костя открывает его и несколько минут просто гипнотизирует последнее сообщение с просьбой купить молока. Молока, блядь. «Да что нахуй случилось», — пишет Костя. «Просто скажи к чему мне готовиться», — пишет Костя. «Я ненавижу это ебаное тревожное ожидание», — пишет Костя. Ничего из этого, конечно, не отправляет. Открывает контакты и пялится на «Илья», даже тут висящее первым в списке. Он что, вообще больше ни с кем не общается? Он так и не решается позвонить, когда ему набирает Дима: — Ты где? Костя впервые за все это время оглядывается, пытаясь сообразить, как объяснить свое местоположение лучше, и вся тяжесть чужого, нового города, к которому он до сих пор не привык, вдруг обрушивается на его плечи. Он вздрагивает, бубнит что-то в трубку — слава богу, Дима каким-то образом улавливает общую суть. — Скоро буду. Они специально встречаются пораньше, чтобы успеть прогуляться и выпить где-нибудь кофе перед тем, как начнут опаздывать на мотор; а дальше — гостевые съемки, на которых нужно дурачиться, быть веселым и непринужденным и ни в коем случае не проверять уведомления на своем обеззвученном телефоне каждые пять минут, и стэндап, в котором как обычно гораздо больше воды и импровизации, чем самого стэндапа, и долгая дорога домой — через все пробки, в которых только можно было застрять. Время движется с черепашьей скоростью — и одновременно с тем слишком быстро, так быстро, что Костю немного подташнивает. Он не сомневается, что сегодняшний вечер закончится расставанием, и хочет принять эту пилюлю быстро, одним глотком, не разжевывая, чтобы на языке даже горечи не осталось. А еще хочет броситься в каждый канализационный люк и в каждую канаву, которые попадаются ему на пути, и никогда не появляться на пороге их дома, и сделать вид, что их вообще не существовало, что они никогда даже не знали друг друга, что жизни их шли параллельно, что Костя все еще понятия не имеет, каково это — поцеловать само солнце. Пару минут он мнется под дверью; потом осторожно жмет на ручку и заходит — проникает в собственную квартиру, как карикатурный вор-домушник, который старается не перебудить жильцов и в итоге с грохотом разбивает китайскую вазу в гостиной. Дома — темно и тихо, только приглушенно доносятся голоса из работающего телевизора. Костя останавливается, машинально прислушиваясь в попытках сообразить, знает ли он этот фильм, но мозг — его несчастный паникующий мозг — натужно скрипит в ответ и отказывается давать даже самую маленькую подсказку. — Илья, — говорит он — выходит почти что ровно. — Кость? — спустя секунду паузы кричит Илья в ответ. — Я здесь. Костя медленно разувается, медленно разматывает шарф, медленно вешает на крючок куртку. Медленно проходит в глубь квартиры, мимо гостиной с работающим телевизором, на кухню, где набирает воды в стакан и пьет ее — неспеша, маленькими глотками. Глупо, наверное, но перед казнью каждый глоток воздуха — такая благодать. В гостиную он проходит тихо — ноги в носках почти не слышно ступают по паркетному полу — и на пару мгновений просто останавливается в дверном проеме, любуясь Ильей. Илья, не замечающий его появления, увлеченный фильмом, который видел десятки раз до этого (Костя мечет взгляд в экран — «Лицо со шрамом»), закутанный в пушистый клетчатый плед с головой, выглядит как олицетворение слова «уют». Если бы все было как прежде, Костя бы без раздумий пересек расстояние между ними, завалился бы на диван рядом, притянул бы к себе для мягкого приветственного поцелуя. Илья бы накинул плед ему на плечи, развернулся бы так, чтобы Косте удобно было прижаться к нему, цитировал бы фразы героев наизусть и вбрасывал дурацкие шутки, поглядывая на него краем глаза в ожидании реакции. Но ничего уже не будет как прежде, и Костя только судорожно вздыхает через нос; получается слишком громко — уйти незамеченным теперь вряд ли выйдет. Илья вздрагивает и наконец обращает на него внимание. — Ты че там встал, балбес? — спрашивает он — поразительно весело, как для человека, который с минуты на минуту собирается разбить Косте сердце. — Привет. — Ничего. Привет. Костя делает несколько нерешительных шагов навстречу. Илья косится с легким недоумением, но двигается в сторону, привычно освобождая ему место рядом с собой; тянется к пульту, жмет на кнопки — ставит фильм на паузу. Гостиная погружается в тревожную, вязкую тишину. Костя смотрит на задернутую штору, за которой скрывается окно. Может, если он получше разбежится, то… — Как выступление прошло? Костя отвлекается от своих мыслей, делает еще несколько шагов на своих негнущихся, будто бы деревянных ногах и опускается на диван, оставляя между ними полметра свободного пространства. Илья бросает взгляд вниз, потом смотрит на Костю. — Ты переохладился, что ли? — Нет, все нормально, — сбивчиво отвечает Костя, откашливается, делая вид, что подавился, пытается сделать голос ровнее. — Так что случилось? Ты мне расскажешь? — М-м, да… — Илья запинается, смотрит на него — беспокойно и нерешительно. Потом поворачивается в его сторону всем телом. — Слушай, ты только не нервничай, я просто… У Кости от волнения сушит горло и мерзнут ладони, и органы сворачиваются в один большой противный узел; хочется уйти в туалет и как следует проблеваться, всего себя в унитаз вырвать и смыть, чтобы не осталось ни тревог, ни сомнений, ни Кости Широкова, из которых он состоит. Илья ничего больше не говорит, только сдвигает плед в сторону и смотрит на него в ожидании реакции. Реакции на что — Костя не понимает до тех самых пор, пока взгляд не натыкается на маленькое и пушистое у Ильи в ладони. Косте сначала кажется, что это что-то вроде брелока — он, вроде, пару раз видел, как школьники цепляют на свои рюкзаки подобную ерунду. Потом «брелок» сонно мяукает, поднимая крошечную голову, и Костя вскакивает на ноги от неожиданности. — Илья, это котенок! — Слушай, да, — Илья перехватывает его поудобнее, чтобы не вывалился из ладони, подносит к лицу, — действительно. Больше не буду ходить в эту шаурмичную. Пиздец сервис, конечно. Костя даже шутку не считывает, мечет взгляд между Ильей и мяукающим малышом, замирает, не зная, куда себя деть. Ничего подобного он даже не предполагал. — Это котенок, Илья, — снова говорит он — тише и спокойнее, но с прежним недоумением. — Да, Кость, я знаю, — отвечает Илья — таким терпеливым и мягким тоном, будто Костя — детсадовец с тяжелым характером, который от любого неверного слова взорваться может. Взгляд обеспокоенно шарит по лицу. — Это котенок. А знаешь, чей это котенок? — Чей? — Наш. — Это наш котенок? — снова вскрикивает Костя. Илья закатывает глаза, но по-доброму. — Ну ты и болван. Я напоминаю, что у тебя вообще-то есть ребенок, Кость. Это серьезнее, чем любой питомец. Сядь, пожалуйста. Костя повинуется — скорее по привычке, нежели сознательно, — осторожно опускается на диван рядом с Ильей и соединяет ладони, чтобы Овечкин мог положить в них пушистую кроху. Она бело-рыжая, маленькая (совсем-совсем маленькая) и пушистая. Костя поднимает ее на уровень глаз, чтобы заглянуть в мордочку. «А я испугался, что ты со мной расстаться хочешь», — думает Костя — и через секунду звонкой тишины понимает, что сказал это вслух. Долбоеб. Илья вскидывает брови: — Чего, бля? — и так на него смотрит, будто большей глупости в жизни не слышал. — Что? — Костя бросает на него жалобный взгляд и машинально котенка к груди прижимает — осторожным, бережным жестом. — Илья, ты вообще видел, с чего ты диалог начал? «Нам надо поговорить», блядь. Я себе весь день места не находил. — А хули ты прямо-то не спросил? — Я… я боялся. — Боялся? — Ну да. Прикинь, я спрашиваю, типа: «Бро, мы что с тобой, расстаемся, что ли?», — и ты такой: «Ну да, бро. Заебался я от тебя несусветно». И че я после этого делаю, по-твоему? Живу, как ни в чем не бывало? Илья несколько секунд просто пялится на него, не моргая. Потом вдруг вздыхает, наклоняет голову набок; смотрит на Костю так тепло и мягко, что даже неудобно становится. Костя снова опускает взгляд на котенка в ладони, осторожно поглаживает за маленьким ушком, кончиками пальцев чувствует, как под тонкой кожей трогательно бьется сердце. — Не заебался я от тебя, Кость. — Илья протягивает к нему руку и касается свободной ладони, сжимает пальцы. — И расставаться я не хочу. И я в ебать каком восторге от каждого дня, проведенного с тобой, если че так. — Значит, это просто кот, — бормочет Костя, будто бы пытаясь убедить себя в этом — какая-то его часть по-прежнему отказывается верить, что это и правда то, о чем Илья хотел поговорить с ним сегодняшним вечером. — Это просто кот. — Кошка, — поправляет Илья. — Это девочка. — Девочка. — Ага. — Пауза. — Прости, что я заставил тебя волноваться. Я не подумал об этом. Я боялся, что ты будешь против того, чтобы мы заводили животных. Просто… я подобрал ее утром на улице. Она лежала одна в коробке и мяукала. Кто-то решил избавиться от нее, а я понял, что не могу пройти мимо. Я уже свозил ее к ветеринару и все такое. С ней все хорошо. — Хорошо, — говорит Костя. — Я не против. Я обожаю котов. Малышка успокаивается, дремлет у него на ладони, убаюканная тихими голосами и осторожными прикосновениями. Костя гладит ее указательным пальцем меж ушей, проводит линию от головы до маленького хвостика. Такое беззащитное, невинное существо, что даже слезы на глаза наворачиваются. Или это не из-за нее? — Костя, — говорит Илья, — посмотри на меня, пожалуйста. Костя поднимает голову, сжимая челюсть. От вида Ильи напротив плакать хочется только сильнее. — Я не собираюсь расставаться с тобой, — повторяет Илья — твердо и четко, нарочно его взгляд удерживает. — Я люблю тебя, придурок ты несчастный. Тебе еще придется постараться, чтобы избавиться от меня. Илья усмехается, но Косте смеяться не хочется. Он тянется вперед, свободной ладонью касаясь шеи Овечкина, льнет ближе, ловит его губы своими, как истощенный от жажды путешественник, отыскавший оазис среди горячей пустыни. Илья улыбается, обхватывая его лицо ладонями, отвечает на поцелуй — нежно и ласково, как будто он может рассыпаться от любого неудачного прикосновения. От него пахнет улицей, легким, едва уловимым парфюмом, шампунем, который они купили недавно, и им самим, и губы его на вкус как сладкий кофе и ванильное мороженое, и тяжесть, которую Костя весь день таскал на плечах, наконец исчезает, растворяется в воздухе, выходит вместе со слезами, стекающими по щекам. Илья не собирается с ним расставаться. Илья радуется каждому дню рядом с ним. Илья любит его. Илья любит его. — Ну ты и дурак, Кость, — говорит Илья, отстраняясь, стирает слезы с его лица аккуратным движением пальцев, и легко улыбается, и почему-то все оскорбления, слетающие с его губ, звучат приятнее и слаще любых комплиментов. — Я тебя люблю, — говорит Костя — говорит, хотя это никогда не давалось ему легко, говорит, хотя каждый раз после этого хочется наизнанку от стыда и неловкости вывернуться. Говорит потому, что Илья должен знать. — Хорошо. Я рад. — Илья растягивает губы в широкой улыбке. Затем опускает взгляд на кошку в его ладони. — Ты молоко-то купил? Костя вздыхает, прикрывая глаза. — Блядь.