Белые лилии

      Мной всегда овладевал интерес: каков будет мой путь, если однажды я прислушаюсь к голосу в голове? Он шепчет мне, бросить оружие, повернуться к свету и исчезнуть в его ослепительных лучах. Он напоминает мне, что ещё чуть-чуть, и кровь, ранее протекающую в чужих сердцах, нельзя будет смыть с рук. Он предупреждает, что кровь, струящаяся в моём бренном теле, навсегда застынет в жилах.       Мне казалось, моей мечте, о жизни, начатой с чистого листа, не суждено осуществиться. Во мне жила тревога, что говорила, нельзя стать святым в одночасье; нельзя закрыть глаза на проливающуюся кровь; нельзя забыть ужас, пережитых дней.

Нельзя ставить эгоистичное желание измениться к лучшему превыше морали этого мира.

      Я осознавал, в какую яму собственноручно себя зарыл, как и понимал, что из неё уже не может быть выхода. Не после того, что я совершил, пребывая в ясном уме. В этой пустоте, состоящей из моих бесконечных ошибок, нет и толики надежды на искупление.       Моя душа, иссеченная всевозможными грехами, изнывала от боли и молила лишь об одном: прекратить страдания одним нажатием на спусковой крючок. Я был близок к этому. Уже год, приходя в помещение с голыми стенами, что называлось родным домом, я смотрел на пистолет с надеждой, зарождающейся на глубине покареженной души, и отчаянием, понимая, что смерть никогда не была освобождением.       В этой жизни мне выпали несчастливые карты. Я не мог осуществить свою мечту, как и не мог найти себе прощения за безвозвратно ушедшее время. Искупление находилось за пределами моих возможностей. Каким должен быть финал этой истории, я догадался, когда потерял последнее, что держало в узде ненависть к миру, в котором мне не посчастливилось родиться.       Я думал, что потерял всё, что могло удержать меня на этой земле, но ошибся. Знаете, как говорят, люди начинают ценить что-то, когда потеряют это. После такой потери жизнь должна была стать омерзительной вещью для меня. Человек, вынужденный продолжать своё бренное существование без возможности искупления, не стоит и жалости.       Я должен был умереть на холодном кафеле в луже горячей крови. Мои глаза бы закрылись и больше никогда не увидели ничего, кроме тьмы. Моё сердце остановилось бы, не мучая уже отживший разум ложными признаками жизни. Я бы умер как человек, кто похоронил себя заживо от горького чувства несправедливости.

Но я не умер в тот день.

      Я бежал, спотыкаясь о мёртвые тела. Я бежал, жмурясь от выстрелов, раздающихся где-то вдали. Я бежал, чувствуя, что могу опоздать. Я бежал даже тогда, когда в этом не было больше смысла.       Помню, как подхватил ослабевшее тело и кричал его имя. Я зажал рану, из которой сочилась кровь, хоть и понимал, что уже поздно. Его глаза, померкшие стекляшки, уставились на меня с трудночитаемым выражением. Впервые я видел оба глаза: почему-то в этот день на нём не было бинтов.       Помню, как безысходность сковала моё тело. Сердце билось, как сумашедшее, я судорожно дышал, глядя в тёмные, почти застывшие глаза. Его губы дрожали — он что-то шептал, но я не мог разобрать слов, только продолжал безостановочно произносить одну фразу:

Это должен был быть я.

      Дорогой друг, как ты оказался на том месте раньше меня? Почему лежал и улыбался так радостно? Сердце сжималось от того, насколько болезненно выглядела твоя убитая улыбка. Скажи, почему в твоих глазах горел огонь надежды? На что ты, черт возьми, надеялся? Почему ты смеешься?

Почему я плачу. . ?

      — Дазай, почему?       — Прости, Одасаку. . . Я просто хотел, чтобы ты жил.       В тот момент, когда я отчаялся, ты появился передо мной. Дверь, ведущая в иной мир, захлопнулась перед моим носом только потому что, так захотел ты. Лучи закатного солнца обрамляли твоё умирающее тело только потому что, ты не захотел видеть меня на этом месте. По моему лицу стекали слезы — я не знал, что способен на проявление чувств, — только потому что, ты не захотел показывать свою слабость.       — Откуда ты узнал, что я буду здесь, Дазай?       — Ангелок шепнул на ушко.       Еще немного, и я лишусь последнего, что было в моей никчёмной жизни. Но твоё беззаботное выражение лица вселяло в меня надежду, что будто ещё не всё потеряно. Я знал, что это ложь, но почему-то позволил тебе направить меня на иной путь.       — Ты должен жить, Одасаку.       — Зачем?       — Ты ещё не воплотил свою мечту в реальность.       Умирая, ты говорил о моей несбывшейся мечте, как будто само существование этой утопии и было смыслом твоей жизни. Я не понимал, почему для тебя это так важно, но твой сломленный взгляд хранил некую тайну. Даже обладая «безупречностью», я знал, что ты особенный:

Ты всегда видел больше других.

      — Я потерял смысл жизни давно, но ты ещё можешь свернуть на другую тропу. Я знаю, что в тебе остался живой человек, Одасаку.       Ты увидел во мне живого человека, и это побудило тебя распрощаться со своей жизнью. Я не знал, что и сказать. Мне было совестно глядеть в твои глаза, зная, что вот-вот они закроются по моей вине. Если бы я мог обернуть время вспять, я бы не позволил тебе умереть так рано, Осаму.       — Уходи из этого гиблого места. Кроме насилия и разочарования ты ничего здесь не найдешь.       — Как будто это так просто уйти отсюда.       — Уходи, я обо всём уже позаботился.       Ты так настаивал на том, чтобы я ушёл из мафии. Твой умоляющий взгляд прожигал моё нутро. Из последних сил я сдерживал крик, готовый вырваться наружу. Цена мечты, об исполнении которой ты грезишь, слишком высока для меня.       — Не убивай, Одасаку. Ты рождён для другого. Оставь это грязное дело другим.       — Дазай. . .       — Знаешь, есть такая организация. Вооружённое Детективное Агентство. Они помогают людям. Там твоё место.       Спасение жизней — такой идеал ты всегда для меня видел? Надежда, колеблющаяся в твоих тёмных глазах, будто остриём кинжала вонзалась в мою плоть и постепенно разрезала её. Ради утопической мечты мой друг отдал жизнь. Ради несуществующего идеала он пролил свою кровь.

Он умер ради меня. . .

      — Дазай. . .       Он дотронулся рукой до моей щеки. Я чувствовал уходящее тепло его тела. Я видел жизнь, что угасала так скоротечно. Я смотрел в его глаза и не мог сдержать позорных слез.       — Не уходи. . .       Он лишь молча смотрел на меня и улыбался. Как будто не было слез на моём лице; как будто не было крови на его теле и моих руках; как будто мы не прощаемся навсегда.

Как будто это не наш последний день.

      — Осаму. . .       Может, это был один из плохих снов, после которых так приятно проснуться и ощутить потерянное чувство реальности? Может, это длинный и кошмарный сон, что рассеется с наступлением прохладного летнего утра? Может, стоит закрыть глаза, а после, открыв их, увидеть привычный, до боли знакомый интерьер спальни? Может, на его лице вовсе не прощальная улыбка?

Может настанет день, когда мы встретимся вновь.

      — Осаму. . . Прости.       И я обнял его уже мёртвое тело. Тяжело поверить в то, что больше никогда не услышу насмешливый тон, никогда не увижу огоньки озорства в карих глазах, никогда не почувствую странное тепло его ладони. Больше я не смогу обсудить с ним обычные тяготы жизни, поедая рис с карри.       Всё, что осталось у меня, это ещё тёплое тело и последние слова когда-то дорогого человека. Пустота зала давила на меня. Сотни тел стали свидетелем нашего последнего разговора.       Вот и слезы прошли. Кровь засохла на руках. Солнце догорело на закате и скрылось. Только ветер печально завывал в пустых и одиноких коридорах разрушенного здания. Мне следовало бежать как можно скорее отсюда, но я не мог выпустить тебя из объятий. Веришь, нет? Но я привязался к тебе за эти годы.       Покидая зал, я всё смотрел на тебя, Дазай. Мне казалось, ты сейчас встанешь, воскликнешь что-нибудь радостное, и мы вместе, как и всегда, отправимся куда-то вдаль. Но ты лежишь и, кажется, больше не дышишь. Наверное, это последний раз, когда я вижу тебя. Я стараюсь улыбнуться тебе в знак прощания, но на моём лице появляется лишь тень обезображенного оскала.       Прощай, мой дорогой друг. Спасибо, что дал мне шанс на искупление. Очерненная душа, никогда прежде не видящая света, должна была бы расколоться на части, но твои слова надёжно склеивали все изъяны. И за это я тебе благодарен.       Этот миг всплывает в моей памяти каждый раз, когда вспоминаю его имя. Помню, как стоял в нерешительности и боялся уйти. Мне было страшно покинуть человека, кого я когда-то звал другом. Тяжело забыть его безмятежное выражение лица, предвещающее конец страданиям. Уходя из зала я слышал голос, а после, готов поклясться, видел его везде, куда не опускался взор обычного человека.       Знаете, на улице был тихий летний вечер. Я пробирался сквозь ветки кустов и деревьев, стараясь как можно скорее скрыться. Начались сумерки. Шаги ускорились, стоило тревоге разыграться в голове. Оказавшись на холме, я позволил себе в последний раз оглянуться. Здание, что стало могилой моему другу было окружено красивыми белыми цветами. Трудно найти причину моего необдуманного поступка, но в тот момент я просто сел и глядел, как вдали ветер колышет листву деревьев и белые цветы. Зрелище было завораживающим. Если это было последнее прощание моего друга, то я оказался растроган до глубины души.       Тьма сумерек скрыла мою печаль. Думаю, никто больше не видел моих истинных эмоций. Тогда там были только я, ветер и бескрайнее ночное небо. Наверное, люди, собирающиеся спать, желали близким спокойного сна. А я восхищался тишиной и одиночеством в молчаливой компании деревьев и цикад.

Спокойная ночь.

      Киссатэн — место, в котором скапливалось множество сплетен. Зайти в подобное заведение всегда было приятно, в особенности летом, в один из тёплых дождливых дней. Садишься, значит, за столик в уголке, пьешь чай, смотришь на вид из окна — если есть возможность — и слушаешь чужие разговоры.       Раньше я посещал различные пабы и только за выпивкой позволял себе расслабиться, однако рабочая привычка подслушивать сплетни осталась со мной до сих пор. Заказать вермут и ожидать своих товарищей по работе — было для меня обыденным делом. Пока горько-сладкий привкус растворялся у меня на языке, цитрусовый аромат напитка смешивался с остальным алкоголем в воздухе, а нотки чабера сладостно навевали о прошлом, я слушал чужие россказни и не мог им не усмехаться.       Сейчас слабоватую горечь чабера и полыни мне заменяет ореховый вкус мугичи. Разговоры о преступлениях сменились на ненавязчивую джазовую мелодию, разбавляющую тихие беседы посетителей киссатэна. Вечный запах алкоголя растворился в аромате свежезаваренного кофе.       Мои тихие вечера протекали в этом месте за чашкой генмайчи. В те дни, когда по окнам стекали капли дождя, я сидел, упиваясь горечью местного чая, и размышлял о жизни. Прошло достаточное количество дней с нашей последней встречи, но из головы не выходил тот образ, что являлся мне во снах.       Не знаю, почему так часто ко мне приходил мой друг, но каждая подобная встреча вгоняла меня в беспросветную апатию. Холод, что окружал моё тело после тяжёлого пробуждения, напоминал, что я всё ещё жив, и что человек, смеявшийся во сне со мной, остался в кромешной пустоте.       Когда в груди что-то сжималось до нестерпимой боли, а в голове мелькали былые образы моего друга, я искал утешение в горьком кофе. Каждый подобный вечер моя кружка разносила аромат горечи по киссатэну. И вместе с каплями дождя по окну плакала и душа, принадлежащая мне.

И только запах белых лилий, цветущих у окон кофейни, душил меня.

      В один из таких вечеров я заказал генмайчу и старался сосредоточиться на письме. Истории про людей требовали много душевных сил. Тихая музыка на фоне помогала справляться с тревожностью, однако смутное чувство чего-то неприятного не исчезало.       — Прошу прощения, могу ли я присесть к Вам? Остальные места заняты.       Высокий человек со светлыми волосами, собранными в низкий хвост, смотрел на меня, и его глаза сквозь стекла очков казались суровыми. Оглядев этого парня, я заприметил интересную вещицу у него в руках: некий блокнот с надписью «идеал».       — Конечно, присаживайтесь.       — Благодарю Вас.       Мы сидели в тишине. Я вновь глядел на свои записи, обречённо вчитываясь в строчки: мне определённо не хватало писательского мастерства, чтобы описывать чужие чувства. Человек напротив тоже смотрел в свой блокнот. Его сосредоточенный взгляд настораживал.       За всё время, что я бывал здесь, мне никогда на глаза не попадалась эта занятная личность. Словно он сидел не в тихом месте за чашкой кофе, а за рабочим столом. Его напряжённая спина говорила сама за себя.       — Знаете, Вам бы не помешала пиала Шен Пуэра.       — Простите?       — Этот чай поможет Вам расслабиться.       Однажды мне довелось попробовать этот чай в компании друга. Был солнечный день, и мы прятались в тени магнолий, что красиво цвели в ту пору. Из беседки, где мы укрывались от лучей весеннего солнца, доносился аромат лимонного пирога в перемешку с сушеными яблоками — таков был запах марта, когда я ещё был счастлив, если это чувство можно так назвать.       Мы разлили чай по пиалам, слушали щебетание птиц и читали, кажется, рассказы японских классиков. Вагаси лежали на столе по просьбе друга — фруктовая сладость была особенно приятна в весенний ясный день.       Он зачитывал отрывки из произведений любимого автора, а после мы обсуждали их. Приятное послевкусие мягкого чая расслабляло, и я, зарываясь в свои мысли, смотрел на безмятежное лицо собеседника, с удовольствием уплетающего угощения.       Когда наши пиалы были пусты, а литература исчерпала все запасы философских рассуждений, мы устало сидели и вдыхали аромат магнолии; глядели в ясное небо и наслаждались редкой тишиной, царящей в моём саду.

Цветущие белые лилии таили наши с тобой разговоры по душам.

      — Возможно, это будет бестактно с моей стороны, но позвольте спросить: что значит эта надпись?       — Это мой идеал. Здесь написано, как я должен жить.       — Это что-то вроде мечты?       — Определённо нет. Идеал — это мой путь по жизни.       Я был озадачен: что этот человек мог иметь в виду? Идеал — это путь по жизни? Возможно ли жить в соответствии со своими принципами? Разве жизнь не устроена иначе?       — Здесь прописаны принципы, которых я должен придерживаться. В ином случае моя жизнь не более, чем пустой звук.       — И Вы ни разу не отступились от них?       Значило ли молчание согласие, или ему было тяжело отрицать истину, находящуюся во главе мира, полного жестокости? Однозначного ответа я не мог найти. Опущенный взгляд шептал о неком сожалении. Неужели в поисках мечты он свернул не на тот путь?       — К сожалению, это не я отступился от идеалов — они отвергли меня.       Знакомое чувство скорби по ушедшим возможностям. Тоска, медленно оплетающая душу и пробирающаяся корнями в её глубь, напоминала о реальной картине мира. Какими бы высокими не были твои идеалы, на вряд ли им есть место среди обычных людей.       Единственное, чем мы различались в этой ситуации, это тем, что я сам отверг идеалы. Незачем было давать им шанс. Не после того, что я сотворил. Мне никогда не было себя жаль. Содеянного не воротить обратно. Память тех дней — клеймо на моей душе. Испытывать жалость к себе было омерзительно — но я сожалел, что не смог раньше заставить свой разум двигаться дальше.

Иначе, он был бы жив. . .

      — Даже после этого Вы не отступились от них?       — Один человек сказал, что промахи случаются у всех. Из-за одной ошибки я не сдамся.       Сила воли этого человека поражала. Трудно было понять, какую ошибку он совершил, однако это не сломило его. Стойкая вера в свои идеалы — поразительно в наши дни, если честно. Что означает справедливость для этого господина?       — Как Ваше имя?       — Куникида Доппо. А Ваше?       — Ода Сакуноске.       Судьбоносная встреча двух идеалистов — что же из этого могло бы выйти? Можно ли это назвать поединком? Чьи идеалы выдержат зной судьбы? Или же это начало нового дуэта? Два носителя идеалов, что бросили вызов этому бренному миру. Об этом мне ещё предстояло поразмыслить. А пока мы с лёгкой усмешкой глядели друг на друга и наслаждались вкусом чая.       — Забавно, но мы с Вами похожи, Куникида-сан. Один старый друг верил в мои идеалы и в одно время сумел удержать меня от полного краха. Я обязан ему жизнью.       Воспоминания о прошлом снедало орган, называющийся сердцем. Порой хотелось ногтями впиться в грудную клетку и разодрать ее в клочья. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что в один момент смогу исполнить его волю, начну, наконец, жить как полноценный человек. Но каждую ночь, пробегая глазами по вновь и вновь переписанным строчкам, ненависть к себе просыпалась в уме, а вместе с ней и отчаяние.       — Я всегда мечтал о жизни, в которой будет место для моих идеалов. Но вера во мне угасала с каждым прожитым годом. Должен признать, я почти отчаялся, когда осознал, что не смогу исполнить свою мечту.       — Я тоже почти отчаялся, когда осознал, что личные принципы и несуществующая справедливость этого мира идут порознь. Я бы опустил руки, если бы один человек не напомнил мне, что идеалы будут жить до тех пор, пока жив их носитель.       Красивые слова, и добавить нечего. Кем бы ни был этот человек, можно с уверенностью сказать, что он многое знает о жизни и её устройстве. Глоток чая чуть не обжёг мне горло, хоть он уже и остыл, но дело было не в температуре жидкости — скорее в том, с каким осознанием я сделал этот глоток.       — Вы удивлены, Ода-сан?       — Кто был этим человеком?       — Директор Вооружённого Детективного Агентства.       Ясно. Значит передо мной сидит настоящий детектив, верящий в свои идеалы. Действительно, чем ещё мог заниматься этот человек, кроме как спасать чужие жизни. Куникида Доппо — личность, достойная уважения.       — Большая честь познакомиться с одним из членов агентства.       — Хотелось бы знать, с кем я буду иметь дело в дальнейшем.       Я облегченно усмехнулся, глядя в серые глаза, полные недоумения. Дазай, как же ты был прав, говоря, что Детективное Агентство лучшее место для воплощения своих идеалов в жизнь. Однако, действительно ли это подходит мне? Возможно, ответ на мой вопрос крылся за улыбчивым взглядом Танэды-сана.       — Ода Сакуноске — будущий член Вооружённого Детективного Агентства.       — Руководитель особого отдела по делам Одарённых Министерства Внутренних дел, Танэда-сама?       — Добрый вечер, Куникида-сан.       — Это новый сотрудник, о котором говорил Фукудзава-доно?       — Всё верно. Для меня честь встретить такого одарённого, как Вы, Ода-сан.       Это был человек, который дал мне возможность на искупление, и за это я ему благодарен. Конечно, наша встреча произошла неслучайно. Всё было продуманно заранее моим старым другом. Иногда меня посещал вопрос: насколько сильно он в меня верил, что был готов на подобное?       Ещё больше меня волновал вопрос: почему в его взгляде была спрятана некая тайна? Будто он заранее знал не только, что я прибуду в то место, но и какие мысли и сомнения появятся в моей голове. Взгляд искреннего счастья перед лицом смерти — неужели ты всегда хотел умереть так, глядя с улыбкой на меня?

Я чувствовал, что он что-то знал. . .

В его словах таилась тёмная правда.

Никогда я не верил в сверхъестественное, но. . .

будто в тот момент он смотрел не на меня, а на себя.

Словно он всё это уже видел. . .

      — Ода-сан, почему Вы желаете вступить в Агентство?       Я мог бы долго размышлять над этим вопросом. В конце концов, когда весь кровавый ужас остался позади, у меня на руках остались лишь чистые белые листы. В голове царила то ли свобода, то ли пустота. Но фраза, произносимая мной каждое утро с того вечера, возвращала мой измученный рассудок к жизни.       Хотел ли я загладить вину перед другом, что умер на моих руках? Иногда смотрю на бледные пальцы и вспоминаю, как их окропляла кровь. Столько слов не было сказано — все они остались гнить в моей памяти. И только фотография, сделанная в том самом баре, запечатлела его бессмертный лик.       А может я хотел поверить в надежду, которую он мне подарил? Желание почувствовать себя по-настоящему живым заполонило мой разум. Его смерть стала для меня вратами в иной мир, и я должен благодарить друга за это. Но это так низко говорить спасибо человеку за то, что он умер.       Неужели я почувствовал облегчение? В моей душе почти настал обманчивый покой. Никогда бы не поверил в то, что. . .

будто его кровь искупила мои грехи. . .

             — Потому что я хочу спасать жизни.       Слегка прохладный пасмурный день — это то, чего порой не хватает в летний зной. Порой прохладительные напитки не спасают от жажды, особенно если тело желает живительной влаги прямиком с небес.       Слабый ветерок колыхал ветки магнолий, к сожалению, уже не имеющих прекрасных белых цветов. Свежая трава поблескивала от капель воды, что появились от недавнего дождя. Запах сырости царил в небольшом садике.       Сегодня был долгожданный выходной. Провести его вдали от городской суеты в любимом загородном доме — мысль, спонтанно пришедшая ко мне в голову. Приехав сюда, я сразу уселся на скамью под магнолиями и вдыхал запах прошедшего дождя; наблюдал за пасмурным небом, так низко склонившимся надо мной.       Не было ничего приятнее, чем заварить чай и после пить его не спеша в молчаливой компании с самим собой, попутно наблюдая за каплями дождя, стекающими с навеса крыши и падающими на лепестки белых лилий.       В такие моменты хотелось раскрыть тетрадь и углубиться в свои записи, но как назло в голове царила пустота, и ни одна красивая мысль не посещала меня в это время. Мне оставалось раздосадованно выдохнуть и продолжать наблюдать за размеренной жизнью, процветающей в моём саду.       Несмотря на лёгкий дождь, прошедший совсем недавно, земля, в которой росли лилии оказалась сухой. Пришлось переодеться в рабочую одежду, взять лейку и отправиться в сад. В нём не было так много растений, но все они требовали особого ухода. Порой для меня работа в саду была чем-то вроде терапии. Плохие мысли покидали голову, и в ней царила безмятежность.

      Как же приятно смотреть на эти белые цветы.

      Никогда я не мог сдержать мягкой улыбки, появляющейся в уголках вечно сжатых губ, когда смотрел на прекрасную белизну, раскинувшуюся перед моим окном. Что-то мягкое и невинное виделось мне в этих цветах. Сладкое чувство ностальгии едва заметным ароматом овеивало меня.       На этом свете существовали вещи, которые напоминали мне о худшем:       Горький, обжигающий горло виски, плескающийся в тумблере со льдом;       Старая пачка сигарет, всё ещё сохраняющая запах его любимого табака;       Бар «Lupin», что появлялся в моих снах, принося приятные воспоминания, а после оставлял одного с едким чувством отчаяния;       Дом, в котором мы впервые познакомились, когда мой друг еще был юн.       Вырванные из потрёпанной тетради листы, на которых я когда-то писал незамысловатые стихи о нем.             

Конечно, были и приятные мгновения, которые я с удовольствием прожил бы снова. С ним.

      Вечерние прогулки у моря до сих пор вселяют в меня приятную грусть. Ты вечно сбегал с работы пораньше и мчался ко мне, а я, как дурак, сидел где-то на пристани и, плюнув на все дела, ожидал тебя. Не знаю, что нас с тобой связывало, но время, которое мы проводили вместе, очаровывало и словно крепкой нитью соединяло нас. Я говорил о литературе, а ты — о жизни. Прохладные вечера, вечно странствующий ветер, мирные волны и безграничная свобода — всё это мне досталось от тебя.       Помню, как ты напевал несуразные мелодии и шел вприпрыжку по берегу моря. Порой мне не нужен был и алкоголь, чтобы почувствовать тепло в теле и легкое помутнение в голове. Всё что я делал, это слушал тебя и смотрел на водную гладь.       А ты всё время хотел к морю: остаться на берегу допоздна и увидеть с утра рассвет. Только завтра на работу. Прости, что так и не остался с тобой посмотреть на алеющее солнце.       Или наша поездка в Сиракава-го. Ты купил нам традиционные наряды, билеты на поезд и множество угощений на станции. Всю поездку я любовался чудесными осенними пейзажами и горячим чёрным чаем. А потом ты предложил сыграть в карты, и могу поклясться, что никогда я не хотел так сильно проиграть, как тогда: просто твоя озорная и ехидная улыбка согревала моё сердце не хуже чая.       Когда мы приехали в деревню, я только и успевал рассмотреть всю красоту природы. Ты же говорил о странных обычаях местных жителей. Под твой тихий монолог я гулял между маленькими домами и любовался красными кленами. Чувство спокойствия и блаженства заполняло мою душу до краёв.       А стоило мне спросить у тебя, почему ты решил посетить тихое и, казалось бы, неприметное место, как услышал странную фразу в ответ:

Говорят, писатели находят вдохновение в природе.

      И с трепетом в душе я вспоминаю, как мы вместе сидели в беседке, пили чай и вслушивались в размеренный стук капель дождя о землю; как не сводили глаз с белой гортензии, когда она цвела. Под тихие разговоры ни о чем, страх и печаль развеивались, и лишь улыбка оставалась при мне — тогда я думал о том мягком чувстве, что постепенно просыпалось в черством сердце.

Было ли это чувство любовь?

      Когда я заметил знакомую седовласую макушку, то сначала подумал, что мне показалось. Однако, стоило калитке распахнуться, как внутри меня разгорелось жгучее любопытство: что же в этом, Богом оставленном доме мог забыть Директор Фукудзава?       — Здравствуй, Ода.       — Здравствуйте, Фукудзава-сан. Приятно встретить Вас здесь.       — Надеюсь, несильно отвлекаю от повседневных дел?       — Нет, я почти закончил поливать цветы.       Директор стоял сзади и, наверное, осматривал сад. Возможно, я немного засмотрелся на лепестки цветов, а точнее на капли воды, хранящие в себе маленький мир, в который так и хотелось заглянуть. Очнулся я лишь тогда, когда лейка оказалась пустой.       — Прекрасные цветы. Белые лилии.       Я кивнул Директору. Конечно, прекрасные, как может быть иначе? Два года уже плачу по ночам от их красоты. И столько же времени печаль не покидает меня.       — Скажи, почему ты решил посадить именно их?       Я с грустной улыбкой посмотрел на лилии и задумался. И вправду, причин для покупки именно этих цветов много, но какая же из них близка мне? На, казалось бы, простой вопрос Директора мне впервые нечего ответить. Его пронзительный взгляд будто проникал в моё нутро и что-то выискивал.       — Для одних белая лилия символ духовного очищения, другие же считают, что этот цветок приносит надежду на возрождение. Веришь в это?       Я знал, что в буддизме белая лилия символизирует духовное возрождение и просветление, оттого её часто можно увидеть на алтарях и в храмах во время различных церемоний. Однако я был далёк от религии.       — Может быть.       Верил ли я в идею о возрождении? Сложно сказать. Прежде незачем было думать об этом. Работа в мафии приучила меня, что смерть — естественный исход, и после неё ничего уже не будет. Так я и думал. Воскрешение, если бы оно существовало как явление, ломает структуру обыденной жизни.       А может быть мне просто не хотелось встретиться с живым мертвецом? Порой я боялся почтить память своих давно ушедших знакомых: вина въелась в сердце, а совесть давила на разум. Это нелепая попытка сбежать от себя ни к чему не приведёт, это точно. Но почему-то на ум приходит один занимательный разговор с другом.       — Скажи, Одасаку, а ты веришь в призраков?       — Только если в хороших.       — Отчего так?       — Если призрак плохой, то я бы предпочёл, чтобы его не было.       — Вот как. Забавно       Ты сидел за барной стойкой и задумчиво глядел на лёд в стакане. Сложно представить, какие мысли крутились у тебя в голове. Минутой ранее мы обсуждали общего знакомого, его несмешные, по твоему мнению, шутки, а после — ты серьезно спрашивал, верю ли я в призраков. С каким же странным человеком свела меня жизнь.       — А ты веришь?       — Может, тебе покажется это глупым, но да.       — Почему это должно быть странным?       — Обычно я не верю в то, что не могу увидеть.       — Некоторые говорят, что могут видеть призраков.       — Я никогда их не видел — слышал.       Порой удавалось разглядеть тебя с нескольких сторон, и когда подобное случалось, я не верил своим глазам. Не знаю, боялся ли ты призраков взаправду, но даже если и так, то никто бы не догадался.       — Они всегда ходят рядом с живыми. Будто призраки не могут разорвать эту связь.       Должен ли я был удивляться тому, что ты слышишь призраков? Твое мировоззрение покажется многим необычайным, и здесь бесполезно спорить. Однако, я всё равно пытался проникнуться твоей мрачной философией о жизни и смерти. Хоть у меня и никогда не получалось увидеть мертвые души, плетущиеся по следам живых. Не сомневаюсь — тебе такое было под силу.       — Куда бы я не пошёл, отовсюду слышны их стенания. Как-то рассказал об этом Мори, но он, конечно же, не поверил — только посоветовал успокоительное.       Не знаю, каково это идти рядом с живыми людьми и слышать что-то, исходящее из пустоты. По этой ли причине ты избегал людей? Тебе не нравились тени, преследовавшие на каждом шагу? Тогда я смотрел испуганно в твое лицо: мне казалось, мрак затягивает тебя в пучину отчаяния. Но сейчас пришло осознание, что это была не болезнь — дар, что по ошибке был принят за проклятие.       — Я посадил их в честь моего друга.       — Он умер, так ведь?       В мире, окружающем меня, так и было. Он числился мёртвым среди людей, но в моей голове — всегда был жив. Его голос я слышал по ночам и его силуэт искал в толпе. Его образ мерещился во снах, и его слова не позволяли мне опуститься на дно. Возможно, я не могу принять правду.

И ты покинул меня взаправду. . .

      — Да. Эти цветы напоминают о нём.       — Есть ли причина?       Трудно сказать. В голове всплывает только одна мысль. Ему нравились белые лилии. Это необъяснимо. Он никогда не признавал этого вслух, но я видел, как часто его глаза искали белизну лепестков.       Однажды мы с ним гуляли по городскому саду, любовались природой и беседовали ни о чем. Не знаю, почему, но в такие минуты его лицо украшала мягкая улыбка. Всегда хотел хотел сказать ему, насколько она была прелестна. Жаль, не успел. Мы сидели на скамейке: я вслушивался в тихое журчание ручейка, а он зарисовывал белые лилии. Всё, что осталось со мной, это воспоминания о тех солнечных летних днях и аромат этих цветов.       Помню, как в один вечер пришёл с работы домой, а на кухонном столе ваза с лилиями. Рядом лежал лист, и на нём красивыми акварельными пятнами расцветала белая лилия. Он говорил, что рисовать могут не только художники. Думаю, это правда. Тогда у меня был день рождения. Что уж говорить, этот подарок запомнился надолго.       Раньше я не придавал особого значения многому в жизни. Для меня всё случалось естественно. Но вот он, казалось, находил символизм везде. Хотя, этого человека обычно называли скептиком. Помню, как у нас зашёл разговор о смерти:       — Если бы я умер, то где бы мне было место?       Мы как обычно сидели в баре после не очень выдавшегося дня. Выпить немного виски — единственное желание в тихие и унылые вечера, как этот. Вроде разговор шёл о работе, но как всплыла эта тема — я не знаю.       — Обычно людей хоронят, если ты об этом. Так что в земле.       — Нет, я не об этом. Где была бы моя душа?       — Ты думаешь, я знаю?       Да уж, ещё большего любителя странных вопросов я, наверное, не встречал. Не то чтобы я вообще верил в существование души, но после его слов определённо задумался.       — Ну вот я думаю, твоя душа обитала бы в тёмных закоулках.       — Почему?       — Ты бы не решился покинуть мир людей, потому что тебе было бы интересно наблюдать за чужими историями. Но на свет ты бы не вышел: видно, темнота твой друг, да?       Бродить по тёмным переулкам в поисках заблудших душ — такое будущее он видел для меня? Любопытно, а впрочем, мне нравится. Тихая ночь, быть может, пение цикад и голова, забитая мыслями — кажется, этот образ самый подходящий.       — Тогда ты был бы у берега бескрайнего океана. Бродил бы в тумане и что-нибудь да искал.       — Побережье? Интересно, а почему именно в тумане?       — А ты на себя погляди. Вечно теряешься как в жизни, так и в мыслях. Ищешь смысл существования, но без толку. Вечно бродишь в чертогах разума. Избегаешь людных мест. По-моему, это идеальное место для тебя.       — Одасаку, а ты весьма проницательный. Но знаешь, мне бы не хотелось смотреть на пустошь всю оставшуюся смерть.       — А на что ещё смотреть?       — Я бы предпочёл умереть на поле, усеянном белыми лилиями. Романтично, не так ли?       Несомненно это звучало красиво, но смерть грязное дело, так могла ли она выглядеть столь красиво? Впервые тогда я увидел мечтательность, проскользнувшую в его глазу. Мог ли человек, с очерненной душой, желать столь незапятнанного?       — Отчего так?       — Я верю, если у человека в этой жизни не получится отчистить душу от пороков, то смерть должна быть шагом к искуплению. Чтобы в следующей жизни человек вздохнул бы с облегчением.       Уже после этого разговора я понял, почему его так влекло к этим цветам. Их красота таилась за печальным значением. Никогда и никого я не жалел с такой силой, как своего друга в тот промозглый и хмурый вечер.       — Он верил, что эти цветы принесут ему покой в загробной жизни.       — Вот как. Твой друг, должно быть, имел крепкую веру в богов?       — Вовсе нет. Иногда он казался мне последним циником.       Директор усмехнулся. Думаю, он осознал, каким странным был мой друг. До сих пор сомневаюсь в каждом его слове: что правда, а что ложь?       — Белый ликорис тоже красив. У могилы моего друга растут эти цветы.       — Вы скучаете по нему?       Не знаю, почему спросил об этом, фраза вырвалась непроизвольно. Мы разговаривали о моём друге, но упоминание давнего знакомого директора пробудило любопытство во мне. Возможно, мы разделяем одну боль.       — Я сожалею, что меня не было с ним в тот вечер, когда он умер. Хоть мы плохо ладили, но иногда я чувствую, что мне не хватает его едких комментариев.       — Знакомое чувство. Но знаете, может оно и к лучшему, что вы его не видели.       — Разве?       — Когда он умирал на моих руках, последнее, что мне хотелось, это смотреть на боль в его глазах.       И это было правдой. Иногда сомнения одолевали меня. Я дорожил другом, и бросить его в тяжёлую минуту не мог, но тогда, видя отчаяние в нём, я хотел забыть тот случай; хотел притвориться, что никогда не видел его смерти: это больно, что не говори.       — Твою точку зрения можно понять. Но я не перестаю винить себя, за то что не был с ним тогда. Мы разделяем одну боль: боль потери. Я упустил шанс увидеться с ним, а ты — спасти его.       — Вы правы. Белые ликорисы прекрасны.       — Я слышал, ты пишешь о жизни людей       — Так, иногда какая-то мысль приходит в голову, вот и записываю.       — Не теряй свои мечту и светлые идеалы в борьбе за истину. Порой всё, что есть у людей, это надежда на лучшее.       Я молча смотрел на морщины, скопившиеся на лице Директора, и тёмные круги под глазами. Его тихий голос застыл в моей голове. Мысль, что он хотел донести, поразила своим сходством с тем, что говорил мой друг.       Надежда — слово, дарующее жизнь многим, и то, чего меня лишили в злопамятный вечер. Не сосчитать, сколько раз я хотел прервать свою жизнь, сколько раз я разочаровывался в судьбе.

Сколько дней я пытался принять твою смерть. . .

      Стоит ли говорить, что я так до конца и не принял? Знаю, уже много времени прошло, но часть меня всё ещё ждёт, что в один из промозглых вечеров ты зайдешь ко мне домой, я увижу твою беззаботную улыбку, и вновь начнутся разговоры ни о чем.       Но моя беда в том, что больше некому сказать мне правду. Я остался один в плену иллюзий. Когда-то у меня был ещё один друг, но нас теперь ничего не связывает.       — Я понимаю, тяжело смириться с действительностью. Но не замыкайся в себе. Теперь тебя окружает агентство, оно всегда готово оказать необходимую поддержку.       Спасибо Вам, Директор. В тот день я поверил, что ещё не всё потеряно. У меня есть надежда на светлое будущее. Осаму, не передать словами, как я благодарен тебе за то, что тогда ты спас мою жизнь. Теперь я готов спасти свои идеалы.       Хоть и на словах это звучало легко, но в действительности если не сомнения, то кошмары по ночам изводили меня. В них я видел мир несотворённых идеалов. Наутро чувство тоски заполняло разум. Сколько бы я не старался убедить себя, что ещё не всё потеряно, сомнения выскользали из головы и перекрывали путь к реальному миру.       Погрузиться в себя — значило отречься от окружающего мира. Я по-прежнему выполнял работу, возложенную на мои плечи, но все заметили, что во мне что-то переменилось. Казалось, я один оставался в неведении.       Тяжело сохранить тлеющие остатки души — я понял эту истину, когда ночью вместо сна думалось о боли. Как ты говорил, Осаму? «Идеалы — нерушимая часть меня?». Либо я был идиотом, либо до сих пор остался им, раз не замечаю последнюю надежду.       Стоит ли говорить, что, встретив одного молодого паренька, довольно амбициозного и прагматичного, я почувствовал нечто знакомое? Доппо Куникида — мой новый напарник. В этом человеке кипит буря, хоть с виду и не скажешь. Конечно, я бы не стал даже думать об этом парне, если бы однажды не заметил его блокнот. Он тогда сказал, что идеал — это путь по жизни. Как же больно было слышать эти слова.       Поначалу я относился к нему с долей скептицизма, однако со временем переменил мнение о нём. После многих успешных миссий я видел, как крепнет его вера в собственный идеал, и больше это не казалось мне недостижимым. Конечно, случались и неудачи, но Куникида никогда не падал духом. И тогда стало понятно, почему к нему относятся с большим уважением.       — Прости, если побеспокоил. Мне хотелось проведать тебя.       Я обернулся на звук открывающейся калитки и заметил знакомое серьёзное лицо в очках. Мой коллега мог достать меня и вне рабочего места — и как только я допустил подобное?       Это был последний августовский день. Солнце озаряло небольшую зелёную лужайку, ветер колыхал листву деревьев — уходящая беззаботная пора покидала меня, на душе стало немного тоскливо. Приход коллеги будто ознаменовал окончание моего отпуска.       — Добрый день, Куникида. Не ожидал увидеть тебя здесь, но что ж, проходи.       — Смотрю, всё садоводничеством занимаешься?       Я обрезал лилии, так как пришла их пора печального конца. Хоть и не звучит так поэтично, как звучало в мыслях, но это необходимая процедура для лилий. В конце концов осень не за горами.       — Я почти закончил, проходи в беседку. Сейчас заварю чай.       И он исчез за кустами, а я, закончив обрезать лилии, уставился на землю, где солнце освещало упавшие белые лепестки. И всё-таки эти цветы были великолепны.       Заварить чай — дело послеобеденное. Обычно я в молчаливой компании сидел на кухне, довольствовался чаем и размышлял о всяком. Теперь же я шёл с подносом в сад, к коллеге, который ожидал меня. Его безмятежное лицо немного удивляло.       — Как на работе?       — К счастью, за время твоего отсутствия ничего серьёзного не произошло.       — Это и вправду радует. К слову, как ты оказался здесь?       — Я навещал своих родителей. Они живут неподалёку. От Директора я узнал, что твой дом находится рядом. Ты всё же мой напарник, мне необходимо присматривать за тобой.       — Конечно.       Я усмехнулся — он тут же нахмурился. Возможно, я ему благодарен. В этот тихий летний день мне хотелось выпить чашечку чая с человеком, что мог меня понять. Поначалу Куникида казался спокойным и сдержанным человеком, но буйственный нрав царил внутри него. В этом мы и вправду отличались, но как говорят, противоположности притягиваются, да?       До этого у меня никогда не было напарника. Мои миссии всегда были одиночными. Но на то она и работа в мафии, что так сильно отличается от привычного уклада в агентстве. Здесь важно умение работать в команде. У нас были трудности с взаимопониманием, но всё, что оставалось, это набивать руку.       Я каждый раз напоминал себе не лезть в пекло и предупреждать напарника о своих планах. До агентства мне никогда не приходилось заниматься подобным. Пару раз я отправлялся на миссии с Дазаем, однако это была только его инициатива, а вовсе не распоряжение босса. В общем, подобные случаи всегда заканчивались опасно и нелепо. Каждый такой раз Осаму оказывался на волоске от гибели и порой тянул меня за собой. Работать с ним в команде довольно тяжко.       С Куникидой было проще. Его непреклонная вера в собственный идеал движила им, отчего он никогда не сдавался. Мне оставалось лишь следовать за его ослепительным сиянием. Не могу отрицать, что в подобные моменты тяжело было сдерживать восхищение.       Пусть Куникида и казался наивным идеалистом, его целеустремлённость не позволяли мне упасть на дно, как бы жалко это не звучало с моей стороны. Другие члены агентства относились к нему с осторожностью, порой не понимали, как подступиться к такому человеку. Я же молча наблюдал за ним и старался запомнить глаза, полные решимости.       — У тебя прелестный сад.       — Рад, что оценил.       И мы продолжили сидеть в тишине. Солнце, пробиравшееся сквозь ветви деревьев, освещало наши лица. Пар медленно поднимался из пиал, и насыщенный аромат чая витал над нами. Молчаливая компания и лёгкая горечь чая — новый этап в жизни, я полагаю.       Приглушённый джаз, тусклый свет, запах алкоголя, слегка обшарпанные стены бара — атмосфера, к которой привыкла моя душа за долгие годы теневой жизни. Стоило одной части выпасть из механизма, как он перестал быть целым. Моя жизнь раскололась.       — Мне всегда было интересно, что за человек ты такой, Ода.       — Обычный, как и многие другие.       — Нет, в тебе есть что-то, что отличает тебя от остальных членов агентства.       — Правда? И что же это?       — Твоё спокойствие не могло появиться из ничего. Но досье идеального кандидата на эту работу говорит об обратном.              Возможно, люди воспринимают меня как скрытную личность. Никто не навязывал мне дружбу, что с одной стороны было несомненно приятно, но с другой. . . казалось, я не вписываюсь в привычные устои агентства.       Да, обо мне и вправду мало что известно. Прошлое должно остаться в прошлом — с этой мыслью я давно смирился. Мне жаль, если люди видят что-то испорченное и гнилое в моём нутре. Может, они полагают, что я скрываю нечто уродливое. Не скажу, что это ложь, но и от правды здесь не много осталось.       Никогда я бы не смог отмолить свои грехи. Содеянное мною невозможно чем-либо искупить. Но я понимаю, что жизнь редко бывает милосердна или хотя бы справедлива. У всего есть цена, за всё придётся расплатиться — и к этому я ещё с юности был готов, когда впервые брался за оружие. Я смирился с преступлениями и кровью, что была пролита по моей вине. Это было предначертано с самого начала.       Тяжело было проститься с верой в идеал, что казался святыней в кромешной тьме. В душе я прятал не сожаление о злодеяниях, что лежат на моей совести, а скорбь по былым мечтам. Я ненавидел себя за то, в какой мрак оказался погружён. Изнанка мира пришлась мне не по вкусу. Теперь мои руки запятнаны кровью, душа — болью, а передо мной сидит человек, стойко верящий в свои идеалы.       Пусть многие думают, что я на деле плохой. Будто добро не часть меня. Плевать. Я с этим не согласен. Во мне ещё шевелится желание стать лучше, как бы наивно это не звучало. Я прячу не злостную натуру, как многие почему-то думают, вовсе нет. Скорее сожаление и разочарование. Я бы не хотел, чтобы люди прознали об этих качествах моей души.       — Так почему ты выбрал эту работу?       — Когда я помогаю людям, то чувствую, что живу не зря. А ты выбрал агентство, потому что так прописано в твоих идеалах?       — Да. Если мои действия могут хоть немного изменить мир к лучшему, то я должен стараться и дальше.       — Благороден, впрочем, как и всегда.       На самом деле мной двигало не только желание исполнить последнюю волю моего друга. Я хотел узнать, действительно он был настолько проницателен. Увидел ли он тогда правду, или просто старался утешить? Мне нужно было узнать, гожусь ли я для работы в агентстве; правда ли, там моё место?       И со временем всё прояснялось: когда я помогал людям, то видел их благодарные улыбки — тогда на душе становилось легко. Когда я чувствовал, что впадаю в отчаяние, то подбадривающие речи моих коллег, их выдающиеся поступки вновь выводили меня из тупика. Свет, который пророчил мне друг, оказался не таким ослепительным, как я раньше думал, — он был мягким и приглушённым.       Не знаю, могу ли я теперь считать свою жизнь пределом мечтаний, но кое-что сейчас мне стало ясно: я наконец нашёл место, что могу называть домом, людей, которые связаны со мной верой в лучшее будущее, и надежду, что поможет мне приблизиться к мечте.       — Я рад, что оказался в агентстве. Как бы то ни было, моя жизнь стала чуть лучше.       — Ода, ты как-то говорил, что почти что усомнился в своей мечте. Тебе удалось её исполнить?              Моей мечтой долгое время оставалось писать о жизни людей. Это должно выходить искренне и непринуждённо. Слова вырываются из души писателя с трепещущей лёгкостью. Они зарываются глубоко в строки и оттуда глядят на пытливые сердца читателей. Но как я мог писать, когда в душе царила пустота, а в голове хаос?       Когда я начал понимать суть своей жизни, мечтательность постепенно возвращалась ко мне. Я ловил себя за приятными рассуждениями о чужих жизнях и абсолютной истине этого мира. Незначительные мелочи приковывали меня, и я мог несколько минут простоять под проливным дождем, вглядываясь в лужи, что мерцали под фонарным светом. Когда же начиналась осень, я любил разглядывать красные клёны, и, упаси Божество, если рядом оказывался кто-то ещё, желающий завести разговор: жаль такого беднягу, но мои уши пропускали все слова, и до них доносились лишь звуки природы.       Сейчас по вечерам я открываю тетрадь, берусь за перо и раздумываю над жизнью. Распахнутое окно привносит в комнату запах свежести после дождя, а колеблющееся пламя свечи навевает воспоминания былых дней: где мы сидели с моим другом, в старом баре и выпивали вермут или виски, в зависимости от настроения. В комнате, вдали от рабочего места, стоял виниловый проигрыватель, и из него раздавалась тихая джазовая музыка.       Строки сами накладывались друг на друга и кружили будто в танце. Я лишь успевал переносить их из головы на бумагу. Но когда догорала свеча, композиции на фоне начинали повторяться, и луна заглядывала ко мне в окно, я откладывал перо и тетрадь и смотрел в потолок. Так я приводил мысли в порядок.       Пока что я пишу для себя. Мои мысли скрыты от окружающих, но я даже рад. Этот маленький секрет разделяем только мы с тобой, мой друг. Возможно, потом я покажу их кому-нибудь. Но не сейчас.                    — Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?       — Мне на самом деле это небезразлично, не знаю, почему так. Когда бы я ещё мог спросить, если не сейчас.       — Хочешь сказать, сейчас очень подходящее время? Что ж, пока рано говорить об исполнении мечты, но по крайней мере я на пути к этому. И раз уж ты заговорил об этом, то я должен поблагодарить тебя.       Ты выглядел изумленным — прости, моя вина, что не могу вовремя прикусить язык. Я не хотел бы нагружать тебя, просто казалось несправедливым промолчать.       — За что?       — Я прежде никогда не встречал человека с более сильной волей, чем у тебя. Может покажется немного неуместно, но, знаешь, ты одним присутствием вдохновляешь коллег. Я видел, как они оглядываются на тебя. Ты в агентстве пример для подражания, Куникида.       — Неожиданно слышать это. . .       — Извини.       — Ничего. На самом деле, ты не первый, кто говорит мне об этом. Директор того же мнения. Знаешь, я бы хотел вам верить. Но просто существовать мало, чтобы вдохновлять своим примером других.       — Поверь, ты сделал достаточно.       — Возможно. Но я ещё не достиг предела. Не говори, что это глупо и наивно.       — Я никогда так даже не думал.       Раньше мне казалось, что мой друг скептически относился ко всему. Я не желал лишний раз откровенничать, потому что думал, он не оценит. Однако время шло, я смирился с тем, что отчужден от людей, совсем как он. Наверное, тогда мы и нашли друг в друге утешение — своеобразное, конечно, ведь мы всё же не были из тех, кто нуждался в простом человеческом понимании.       Я готов был усомниться в своей мечте. Считал, что это просто романтический бред для неопытных юношей. И у меня почти бы вышло, если бы я не встретил некоторых людей, кто указал мне иной путь.       — Следовать идеалам — не каждый на такое способен. Так что нет причин сомневаться в этом.       — Я иногда думаю, что окружающие в конечном итоге окажутся правы: идеалы сожгут меня.       Эти слова пронизаны особенной болью. К моему несчастью, я знаком с ней. Порой в жизни случается всё совсем не так, как хочется нам. Да, я помню об этом. Но из-за теории вероятности отказаться от надежды обрести то, что так желанно? Мне этого не понять.       — Почему ты не хочешь жить, Дазай?       — Потому что у каждого человека есть мечта, ради которой они живут. У меня её нет.       — Врешь.       — Даже если она есть, я не в силах её исполнить. Как бы сильно не старался.       Так он тогда сказал. До сих пор помню взгляд, полный отчаяния, и как тщательно старались скрыть слезы от меня. Мне стыдно, что я так и не узнал, о чем мой друг мечтал. Совестнее становится от осознания, что он воплотил мою мечту, а сам умер.       — Даже если так, это будет правильный выбор: идти до конца вопреки всему — так сказал Директор, и я верю ему.       — Может быть.       — Знаешь, мой друг умер и унёс свою мечту в могилу. Поверь, нет ничего досаднее, чем помнить тот обречённый взгляд. Глупо, но я всё ещё сожалею, что ничего не узнал от него.       — Говорят, есть вещи, которые нам не дано изменить.       — Да, и от этого ещё хуже.       А мы продолжали сидеть и глядеть на остывший в пиалах чай. Во рту ощущалось горькое послевкусие, и непонятно от чего — от чая или правды жизни? Солнце освещало лужайку у дома, как раз то место где когда-то цвели лилии. Не знаю почему, но будто некая лёгкость зарождалась у меня в душе.       — Выпьем же за жизнь, за самого отвратительного и одновременно прекрасного друга. — кажется, давно я не говорил так высокопарно.       — За верность идеалам и мечтам. Выпьем же. — и мы подняли наши пиалы, усмехаясь с этого жеста. Может это и несерьёзно, но когда мне было не плевать.       — Да уж. Ну и дождливый же день сегодня. — ты небрежно закинул свой мокрый плащ на стул.       — А что ты хотел? Сейчас как раз сезон дождей. Оно и неудивительно, какая сырость кругом.       — Как же хочется оказаться в тёплой постельке и забыть о работе. — а ты когда-нибудь думал о ней?       — И не говори. Что будем брать сегодня?       Я никогда не был большим любителем спиртного, однако в этот вечер хотелось неизменной классики. Что ещё могло сочетаться с дождливым вечером так идеально как…       — Олд фешен, ты ведь об этом же подумал?       Как всегда. Читаешь мои мысли, даже не взглянув на меня. Я кивнул тебе головой, ты подозвал бармена — и вот мы уже сидели с напитками. В голову лезли странные мысли, и озвучивать их я не торопился. Ты же как обычно с беззаботным выражением лица рассказывал последние новости из жизни нашего босса. Никогда бы не подумал, что мой друг такой сплетник.       Время шло. Народ постепенно покидал заведение. Музыка на фоне становилась всё тише и тише. Игра в клабор была окончена. Ты впервые за долгое время проиграл мне. Приятно провести вечер за игрой в карты. Лет шесть назад я играл в клабор с моряками, работающими в порту — это была не лучшая компания: сплошные пьяницы, ещё и до жути жадные.       И вот Бурбон в тумблере уже не привлекает твоё внимание. Ты устало смотришь на меня. От веселья между нами не осталось и следа. Я тоже стал немного угрюм. Возможно, так на мне сказался излишний алкоголь.       — Знаешь, Одасаку, а ведь когда-то наша жизнь подойдёт к концу.       — Подойдёт.       — Мы больше не сможем вот так собираться вместе.       — Не сможем.       — Как думаешь, кто из нас двоих умрёт раньше?       — Зная твоё пристрастие к смерти, я бы предположил, что ты.       — Это было бы чудесно.       На самом деле вовсе нет. Каждый раз, когда я слышал вести о твоих ранениях, в мою голову лезли мысли о необратимом одиночестве. Мне бы не хотелось терять хоть какую-то компанию, с которой можно было неплохо провести время.       Я хотел, чтобы моя жизнь закончилась где-нибудь лет под сорок. Когда я бы осознал, что уже поздно, что-либо менять. Было бы славно, закончить всё как есть и уйти с миром. Навсегда. Мне казалось, так и должно случиться. Ты был ещё совсем юнцом. Смерть была тебе не к лицу.       — Если так произойдёт, Дазай, то с кем же мне коротать вечера в баре за игрой в карты?       — Неужели наш старый добрый приятель Анго не подойдет?       Излишне было бы говорить, что твою личность сложно заменить другой. Ты был неподражаем. Думалось мне, у тебя должно быть многообещающее будущее.       — Некоторые люди незаменимы.       — Одасаку, я сейчас расплачусь.       — Как никак, ты мой друг.       — Надеюсь, после моей смерти ты найдешь достойного друга.       Но что же с тобою поделать? Порой я тебя совсем не понимал. Да и что уж говорить, иногда даже не хотелось. Твои мысли всегда казались слишком запутанными.       — Зачем же желать такое при жизни?       — А вдруг не успею? Вдруг сегодня последний день, когда мы видимся?       — От тебя нигде не скрыться, как не пытайся. А на смерть не надейся. Напомни, сколько раз ты пытался отправиться на тот свет?       Молчишь? Думаю, ты просто не нравишься смерти. Хотя у тебя довольно смазливое личико. Но будь я на её месте, то тоже не жаловал бы такого настойчивого гостя.       — Ну что ты сразу о плохом. Однажды у меня точно получится, вот увидишь.       — Вот уж этого я точно не хотел бы увидеть.       — Знаешь, Одасаку. Я тут подумал. Тебе сложно будет найти друга здесь.       Я не понимал, к чему ты клонишь. Совсем недавно речь шла про твою смерть, а теперь о неких друзьях в будущем. Что же творится в твоей голове?       — Я имею в виду в мафии. Тебе нужен какой-нибудь идеалист, с которым за чашечкой чая вы будете обсуждать свои бесконечные амбиции.       — Как смешно, Дазай.       — А кто сказал, что я шучу?       И вправду. Для шутки ты выглядел непривычно серьёзным. Но где бы я мог найти такого друга, если бы захотел? Но мысль осталась без ответа, ведь ты уже завёл разговор о другом. И вновь мой друг беспечно улыбался и веселил меня странными байками.       — Простите, сэр, за тем столиком остался чей-то букет.       Букет? Мы обернулись на голоса. Молодой мужчина в шляпе передал букет белых лилий видимо хозяину заведения. Мы взглянули на столик, откуда забрали букет, но никто из нас не мог припомнить, кто там сидел. В моей голове почему-то вырисовывался мутный образ человека в чёрном костюме.       — Кажется, на том человеке был надет красный шарф.       — И я что-то такое припоминаю. В общем, странный тип.       Теперь лилии стояли в вазе на барной стойке. Почему-то я испытывал тревожность, глядя на них. Ты же смотрел на лилии зачарованно.       — И всё-таки, Одасаку, белые лилии самые прекрасные на свете цветы.