Милосердие

В глазах копится влага. — Мне нужно к Императору! Отведите меня к Императору! — Заткнись. — Когда император узнает, какие сведения не дошли до него из-за того, что вы не отвели меня к нему… — Ну? И что он сделает? Знакомый хриплый, насмешливый голос выводит из состояния раздражительного страха и вводит в ужасающий страх. — Я… я… На лице Домициана обманчиво добродушная улыбка. Рядом с ним стража. Гермес смотрит на них всех, закованный в цепи. Их тела и лица разделены линиями — он сидит за решеткой. Он — излюбленный фаворит, всеми известный любимчик Домициана — Гермес сидит за решеткой. Ранее белоснежно чистая туника загрязнена. Голые колени в ссадинах — в темнице нет ни скамьи, ни мягкого пледа для изнеженного роскошью тела. Брови сведены. Страх сковывает. Что он только что хотел сделать?… О, ужас. Его не спасут даже Боги. — Ну же, Гермес. Гермес пятится, как ягненок перед убоем. — Нет-нет, — голос дрожит. Синева глаз затоплена водой, — я бы ни за что. Вы неправильно поняли. Переходит на вежливый тон и, кажется, раззадоривает этим Домициана сильнее. Проводит грань. Дает понять, что ему действительно есть за что раскаиваться. Проклятье. Проклятье. — Конечно, — Домициан с хлопком опускает левую ладонь на правую, повернутую тоже ладонью вверх. Его правое плечо опущено и нервным жестом дергается — Гермесу знаком этот жест. Именно он был тем, кто гладил наследника по плечу и приводил в чувства. Сейчас Гермесу самому не помешал бы тот, кто привел бы его в чувства. А Домициан, единственный, кто имеет на это право, явно не горит желанием помогать изменнику. — Конечно, ты бы не стал, — и он подходит ближе, а Гермес, виновник, изменник, опущенный, бросается к решетке с преданным взглядом. Хватается за поручни, смотрит вверх — на жестокие, не знающие пощады глаза. Стража дергается на резкое движение заключенного, но Домициан останавливает их простым взмахом худой, жилистой руки. — Домициан, Домициан… — он не смеет касаться, но смотрит виноватым щенком. Шепчет и шепчет, повторяется, запинается, сам не знает, где в словах правда, а где жалкие попытки выбить себе лишние годы жизни. — Гермес, — и снова улыбка. Но коварность в глазах не скроешь. Гермес не раз наблюдал, как таким же взглядом Домициан смотрел на тех, коих в следующий миг карал. И взрослых, и старых, и совсем младых, едва слезших с молока матери. Тот поднимает руку, и замок отпирают. Заходит сначала стража, теснит его к стене. — Так что ты хотел сказать моему брату? Гермесу безумие застилает глаза. Ещё днем ухоженная, без единой капли недостатка внешность превратилась в безобразные сведенные к переносице брови, раскрасневшиеся от слез глаза, взъерошенные, грязные волосы. — Прошу тебя, любовь моя… — хрипло, даже не надеясь. — М? — Домициан вскидывает брови, ухмыляется, поднося указательный палец к лицу, будто в задумчивости, — почему бы тебе не попросить у меня? Гермес разевает рот. Бегает языком по иссохшим губам. И грузно падает на колени, вздергивая подбородок, и даже сейчас смотря прямо в глаза своему господину. Никто ещё не был так близок к нему. Никто. Никто. И, может, можно надеяться, что где-то в глубине, очень глубоко, в самом углу промерзшего сердца Домициана — ещё прячется капля сострадания и любови. Что-то где-то за жестокостью, полностью окутавшей мышечный орган, эти качества сумеют проявиться. — Прошу. Прошу. Такое больше не повторится. Я… я больше никогда, — он задыхается, давится слезами, чувствуя на запястьях тяжесть цепей, а на себе — взгляд Домициана, — никто об этом не узнает. Я никогда… И Домициан резко улыбается. Касается ладонью его щеки, лишая дара речи. — Разумеется, об этом никто более не узнает. Но знаешь ты. И знаешь слишком, — он сочувственно клонит голову вбок, рассматривая его безобразный вид, — слишком много. Звучит скрежет метала, стали, доспехов. Гермес бегает взглядом от господина к страже и в панике пытается схватиться за темную тогу Домициана. — Нет! Нет! Прошу! Пр… — его подбородок сжимают, другая ладонь за волосы дергает выше. Сотни рук сдерживают его. Пока он пытается промолвить слова пощады. И вдруг что-то входит в его рот, смыкается на кончике языка и тянет его. Щипцы. Звякает сталь.  Ножницы. Нет. Нет. Нет! Стоило знать. Стоило знать. Широко распахнутые очи глазеют неверяще. Нет! Домициан! Сил смотреть на то, как он отдает приказ — нет — и он жмурит глаза, рыдая. Дергается всем телом, бьется в конвульсиях. Домициан не знает пощады. Он не умеет жалеть. Он не умеет сострадать. Он не умеет любить. Домициан готов отрезать язык тому, кто был рядом с ним столько лет. Кто столько лет служил верно и любовно. Тому, кто предал его. Ослушался. Указательный и большой палец стражника сжимают ручки ножниц.   Но до того, как жгучая боль охватит всё тело, а язык, как кусок мясо, упадет на пол, раздается смех. Дрожь бьет тело.  Паника застилает способность думать трезво. Язык все ещё тянут, но он все еще не отделен от остального тела. Веко с дрожащими ресницами чуть приподнимается. Домициан смеется, подняв ладонь на уровень груди.

***

На запястье больше нет золота. Волосы чистые и приглаженные. На лице легкий проблеск косметики, чтобы скрыть синяки и красноту глаз, добавить румянец.  Гермес стоит, сложив руки спереди и глубоко склонив голову, пока Домициан льет себе вино. Фибула на плече блестит, когда он поворачивается лицом к нему. Домициан решил, что накажет его сам. И следы наказания жгут бедра, красными, кровавыми полосами. За шрамы, если останутся, отвечать самому Гермесу. — Кто думал, что среди тех, кто отвернется от меня, будет ещё и личная шлюха. Приходится сглотнуть и промолчать. Раньше он так же не имел возможности противиться унизительным прозвищам «осел», «подстилка», «дурак», «идиот», но по крайне мере мог деланно дуться. Тогда Домициан улыбался и прикрывал грубость либо извинением, либо каким-то подарком. Когда был в настроении. Когда не был — Гермес молчал и не возражал. Сейчас второй случай, но несущий причину совсем другую.  Гермес отсчитывает каждый шаг. Первый. Второй. Холод касается его подбородка. Домициан не касается его на прямую — заставляет приподнять голову давлением бокала. — Смотри мне в глаза. И волей-неволей приходится провалиться в эту пучину агрессии, жестокости, злости. А ещё, кажется, обиды. Совсем чуть-чуть. Спрятанной за всеми этими чувствами, надежно зарытой. Гермес кусает губу. — Отпусти, — приказ, — никто, кроме меня, не может причинить тебе вред. Даже ты сам. Тебе понятно? — Да, господин, — шепотом, раздав зубы и отводя взгляд, но тут же возвращая его обратно, вспомнив о приказе. — Ты принадлежишь мне, — он придвигается, и Гермесу стоит усилий не попятиться назад. Могущественная тень давит, загоняет в угол, пугает. — Вам. — Отчитываешься обо всем мне. — Вам. — Спрашиваешь обо всем. Делаешь всё, что скажу. Не споришь. Подчиняешься. Склоняешься. — Да. — Молодец, — его лицо ближе, искаженное злостью, презрением. Он смотрит внимательно, и Гермес все же отводит взгляд. Домициан хлопает его по щеке — небрежно — и отодвигается. Гермес всегда удивлялся его быстрой смене эмоций. В нем все еще чувствуется злость, но уже не такая, когда он нашел его в постели или наказывал прутом. Он успокоился. — Вы… вы не убили меня. — Не всё сразу, — ровно выпаливает Домициан. Но даже сейчас Гермес чувствует изменения. Он знает своего господина достаточно хорошо, чтобы понять — возможно, его простили. Или встают на путь прощения. Всё же, Домициан сам позволяет другим мужчинам довольно частенько баловаться им. Просто в тот раз он был не в настроении. Так бы он просто присоединился. Да. Верно. Вселяет уверенность. — О чем думаешь?  Гермес переминается с ноги на ногу. Поднимает взгляд исподлобья. — Я буду спать с вами? Домициан гнет бровь. Снова этот дерганый жест плечом. Его корпус наклонен вправо, а локоть одной руки прижимается к ладони другой.  — Твоя самоуверенность порой меня поражает. — Тогда зачем я здесь? — не может сдержаться. Выходит громче, чем он ожидал. — Невольник должен быть готов принять всё от своего господина, — он снова близко. Чувствуется жар его тела, давление. — Если ты ответил на всё правдиво, то не стал бы задавать подобные вопросы. Брови опять домиком встают у переносицы. В носу щиплет. С момента, как он попал под крыло младшего сына Флавиев, его испытания не заканчиваются и, кажется, даже не планируют это сделать. Домициан закатывает глаза, прижимая большой и указательный палец к вискам. — Сотри слёзы. «Проявление слабости». Домициан ненавидит такое. Ненавидит, когда не добивался этого сам. Гермес поднимает руки и тыльной стороной ладоней трёт под глазами. Теперь всё снова красное. Он шмыгает носом и снова встает по стойке, подняв голову и глаза, чтобы не заплакать вспять. Перед лицом чужое. То выражает только равнодушие. Тело ближе. Оно касается к нему твердой тканью. Горячит кожу через тонкий шелк, который на Гермесе.  Холодные пальцы прикасаются к бедру, ведут щекоткой выше — к вырезу на боковых частях туники. Чужие губы замерли рядом на грани прикосновения.   И Гермесу хочется плакать снова. Слезы копятся в глазах, но не минуют их.  Он чувствует дыхание на губах, прежде чем чужие — тонкие — касаются их. Сердечный ритм учащается.  Из груди рвется хриплый выдох. Хочется податься ближе, вцепиться в плечи, закинуть ноги на тонкую талию и впиться в чужие уста. Тонуть в них долго, долго, глубоко, сладко. Чувствовать цепкие пальцы на бедрах, раздирающие раны, и наслаждаться даже этим. Так, как он позволял себе даже тогда — до всего этого — изредка, чтобы не терять шарм. «Держать в узде». Заставить не утратить к себе интерес. — Делать что-то, а потом плакать, что может быть глупее? — но Домициан не разрешает. Он почти сразу прерывает это нежное по случайности касание и заставляет Гермеса открыть глаза и заново окунуться в реальность. — Вы всегда на… называли меня глупым, — неожиданно смело, но комично — из-за слез и шмыганья носом — парирует. И Домициан смеется. Сначала раздается смешок, потом обнажаются зубы, а затем лоб ложится ему на плечо, а плечи в пурпурной, благородной ткани подрагивают. — Боги… это просто прекрасно, что ты попал в руки именно мне. И одновременно с тем бокал падает. Вино льется на пол, кроваво красное. Так же могла бы пролиться кровь Гермеса в той темнице. Второе бедро накрывает другая рука. Так же щекочет, двигается вверх, а затем вниз. Гермес пока не понимает природу и цель этих касаний, а потому стоит смиренной куклой. Тетива натягивается. Самообладание вот-вот покинет тело. Невыносимо хочется прижаться ближе, коснуться дорогих тканей на талии, снять тяжёлые золотые украшения с господина. И любопытство всё-таки превозмогает. Он поджимает плечи вперед и отклоняет голову, чтобы взглянуть Домициану в глаза. Понять, что он затеял. Ловит его холодный, но забавлявшийся взгляд, а затем срывается на хрип, когда большие ладони бегут под тунику и чувственно сжимают нагие ягодицы. — Всегда помни о моем милосердии. Высокая фигура выпрямляется, а голова напротив — клонится ниже.  Тетива лопается. Стрела попадает в цель. Ловит пухлые, жадные губы, которые встречают резво, оживленно. Ладони без золотых браслетов оплетают широкие плечи. Рука вплетается в короткие, светлые волосы, приглаживая их дрожащими от волнения и пережитых эмоций пальцами. Их силуэт в полутьме сливается в один. Плотный, движущийся, полный страсти, вины и злости. — Простите меня, простите, — Гермес задыхается, пытаясь вымолвить всё меж поцелуев и не сбиваться. Короткие ногти, беспокоящие раны на бедрах и подтягивающие за них выше и ближе — делу не помогают. И Гермес стонет. Болезненно, но с расстановкой. Умело.  Грубому любовнику, как Домициану, такое нравится. И Домициан не перестает его удивлять, когда с губ спускается ниже, целует — больше кусает — в подбородок, а затем — ниже. Ласкает шею, лижет. Странно чувствовать это на себе, а не делать самому. И это, как ни странно, снова напоминает о том, как он провинился. До того, как он просит Домициана прекратить, тот ставит ему темно-багровый засос, вырывая из груди всхлип, а пальцы заставляя непроизвольно стиснуть светлые кудрявые волосы. Метит — знак неизбежного владения. Ни за что не допустит, чтобы Гермес хоть на миг забыл о своем статусе. — Мой, — твердит, выпрямляясь и пробегаясь языком по покрасневшей нижней губе. — Твой, — ластящийся. Подающийся вперед преданным псом и смотрящий виновато сквозь пушистые ресницы из-под темных бровей. Домициан хмыкает. Глаза Гермеса то, что заставит любого поколебаться.  А в паху запылать огнем. — Открой рот. Гермес слушается. И вздрагивает, когда слышит и чувствует плевок. Домициан давит под подбородок одной рукой, а второй гладит по талии. — Глотай. Стон почти срывается с губ. Он смыкает губы и, смотря прямо в пыльно-голубые глаза — глотает. Без брезгливости и ненависти. Возбужденно, желающий. Ждущий от своего господина не только этого. И Домициан остается довольный этим — наблюдается по его взгляду и мимике. Чужой язык вторгается между губ, как к себе домой. Застигнутый врасплох, Гермес не сразу успевает размокнуть губы, за что получает шлепок по заднице. Домициан целует его, словно хочет высосать душу. Он не успевает отвечать. Хватает за его предплечье, выгибается в талии, пытаясь поспеть за давлением и не упасть от напора. А затем приглушено вскрикивает. Домициан сжимает его язык зубами и тянет изо рта. Сжимает не ласково, а как обычно — грубо, деспотический даже в таких сексуальных аспектах. У Гермеса перед глазами встает темная темница, грязная одежда, презренный взгляд, сталь у рта. Он пугается. Хнычет и хочется дернуться, но сдерживает только осознание, что так он сделает больнее только себе. Хотя за время, пока он с Домицианом, к «больно» можно было привыкнуть сто раз и больше. Тот доволен страхом. Питается им. Наслаждается, впитывая всё без остатка. Когда он его опускает, Гермес чувствует опустошение. Глаза снова на мокром месте. — Докажи мне, — большой палец Домициана тянет чужую нижнюю губу вниз, — что я сохранил тебе язык не зря. Гермес сглатывает. Смотрит с остатками пугливости, ещё не полностью прошедшей, и кивает. Он это может. Пальцы цепляют фибулу и медленно стаскивают её, позволяя темно-синей тоге спасть с одного плеча. Гермес смотрит строго в глаза, а пахом жмется к чужому, чувствуя твердость — благоприятное начало. Возбудить Домициана дело не из легких. — Именно с ним ты не ошибся, любовь моя, — легкий щелчок языка раздается, когда он открывает рот. Домициан многозначительно ухмыляется, ведет внутрь и гладят гладкие, розовые десна, смотря во влажные глаза. Плакса — но уверенный. Домициан любит доводить его до слез, вечно спокойного и покорного. Что он не ожидал, что благосклонность обернется таким: фаворит решит, что у него большего прав, чем то на самом деле есть. Захотел почувствовать себя тем, кто что-то решает? Тем, у кого есть выбор помимо того, который предложит господин? Слезы в уголках глаз выдают его беспомощность и страх: невозможно предсказать, что после всего, Домициан, насытившись, не передумает и не убьет его. Младшему брату императора в удовольствие загонять жертву в тупик и наблюдать, как она мечется с одного угла в другой, наслаждаться беспомощными попытками найти выход из ситуации. И разумеется они оба знают, что Гермес, взяв его палец в рот и посасывая его с небывалым энтузиазмом и удовольствием, глядя из под блестящих ресниц и всевозможно ластясь — только пытается уйти от кары. Угодливостью вынуть голову из петли в последний миг. Палец довольно быстро заменяется чем-то покрупнее, потому что у Домициана нет терпения ждать. Гермес сосет, глубоко вбирая в горло и раздирая глотку. Не обращая внимания на то, как оно першит, и то и дело поправляя сползающую на бедра тогу своего Господина. Шелк слишком гладкий, и всё норовит коснуться лица. А отвлекаться очень нежелательно. Домициан хрипит, сжимает пальцы в его темных волосах в кулак, натягивая их до болезненного у корней, и вскидывает голову к потолку, протяжно, но тихо выстанывая, оголяя шею, как под поцелуи. Заканчивает он прямо в горло. Удерживая и вжимая носом в лобок. Гермес кашляет и хрипит, когда отстраняется, прикрывая рот запястьем. Домициан наблюдает за всем с оскалом и вскинутыми от предвкушения глазами. Столкнувшись с ними, Гермес вздрагивает. Молния разрезает небо за окном покоев. Синие глаза сверкают, как драгоценные камни, затянутые дымкой то ли возбуждения, то ли того же страха и ещё большей влагой от глубокого горлового. Тревога перед неведомым парализует душу. Когда неведомое несёт Домициан — и тело тоже. — Раздевайся. Гермес еле заметно кивает и нетвердо встаёт. Туника закреплена на обычную бронзовую застежку — он лишился благословения Домициана. Все его украшения конфисковали, и непонятно, что с ними теперь. Грубоватый льен падает у ног. Ткань впитывает разлитое вино. Гермес перешагивает его, не прикрывается ни руками, ни взглядом, подходит, как делал это тысячу раз до этого. Положить руки на плечи, потянуться вверх, посмотреть в глаза и соблазнительно провести языком по губам, смотря на чужие — всё легко и на бессознательном. Но не сейчас. Сейчас первым касается Домициан. Ведет по идеально гладкому, подтянутому телу. Очерчивает тонкие, выпирающие ключицы. Грудь под пальцами вздымается от скрываемого трудного вдоха. Домициан кидает взгляд вверх. Хмыкает. Боится. Ждёт, что произойдет что-то не вписывающееся в привычное. Звучит вполне реально. Если бы у Домициана не было плана еще изощреннее — заставить мучиться на протяжении всей ночи. — Мой мальчик на побегушках выбыл, — тонкий, длинный палец ведет по линии груди, — что мне теперь делать, Гермес? Тот сглатывает. Домициан наверняка его таким образом просто дразнит. Наказывает. — Господин может не доверять мне, но как и прежде — для господина я возьмусь за любое поручение и сделаю всё, чтобы оставить его удовлетворенным результатом. — Любое? — Домициан вскидывает бровь, кладет два пальца под подбородок и манит ближе. — Завтра открытие амфитеатра моего императорского братца. Я придумал много чего грандиозного, пока ты… был занят своими делами, — и взгляд, пронизывающий через самое сердце и дух. Насмехающийся, укоряющий. — Я… я не сомневаюсь в ваших творческих способностях. Домициан улыбается сильнее. Нарочито безобидно, нарочито расслабляюще. — Думаю, может, и тебе найдется роль? Сердце Гермеса пропускает удар. Он распахивает глаза. А Домициан только мурчит дальше: — Возможно, хотя бы в таком я смогу получить из тебя пользу. Гермес? Выступающий в колизее? Который открывает Домициан? — О, ты точно не будешь скучать. Правда, времени подготовиться у тебя совсем нет, но ты умелый малый, верно? — наклоняется, и хлопает несколько раз по щеке, как ребенка. — И… — ускользнувший на пол взгляд Гермес медленно поднимает. Смотрит, пытаясь скрыть панику. — И какую роль вы мне подобрали? — О, разве не должен я посоветоваться перед этим с тобой? Издевается, давя лыбу, как гладиатор перед тем, как наносит конечный удар противнику. — Ты дружишь с крокодилами, Гермес? Гермес моментально отшатывается, отталкивает руку на своем лице за запястье. Густые брови вскинуты. Глаза круглые. Рот поражено приоткрыт. — О Боги, — Домициан тянет руку вперед и хватает его за шею, прикрывает рот рукой и заливисто смеется, наклоняясь от смеха корпусом сначала назад, а потом и вперед. Почти касаясь головой надплечья Гермеса. Он напоминает ему олененка, замирающего в страхе. Глупый, но милый. Второй раз оттолкнуть Гермес не решается. Да и в первый раз он это сделал больше из неожиданности и испуга. То, что Домициан не придал этому значение — удача. Но думать о страхах и волнениях времени не оставляют. Дергают сильно за горло и, выпрямившись, впиваются в губы, больше кусая, чем целуя. Домициан не всегда так делает. Больше когда зол, расстроен, встревожен и во время всех прочих подобных сильных эмоций. Зависит от настроя. Сейчас он забавляется. И ему доставляет удовольствие помыкать через слова и действия. Прерывает он поцелуй так же резко, как начал. Смотрит, дыша загнанно, но в серых глазах искры веселья. Придвигается, чмокает в губы и в противовес легкому касанию небрежно толкает в сторону кровати за шею. — Забирайся. — На живот? — На колени. Гермес скользит по искусанным губам языком и ложится. Слышит, как раздается звон стекла — Домициан решил выпить — а затем чувствует, как постель приминается сзади. Рука толкает между лопаток. Гермес намёк понимает прекрасно: ложится грудью на постель. Дорогие ткани касаются бёдер первыми. Прежде чем он чувствует его телом, на ухо ложится тепло. — Сегодня я хочу грубее, — будто спрашивает Домициан. Будто. Потому что разрешение ему никогда не нужно. — Господину выбирать, — просто соглашается Гермес, подвиливая бедрами, когда чувствует длину, прижимающуюся к ягодицам. — Конечно, мне, — хмыкает Домициан и целует послушного фаворита в висок. И топит тело под собой касаниями, укусами, шлепками. Гермесу не привыкать, но он все равно дергается, когда в него толкаются на сухую. Плевок, которым одарил его перед всем Домициан, дело не сглаживает. Обычно он сам готовится перед визитом к нему (помимо случаев, когда Домициан просит этого не делать), но ввиду событий последних дней — понятно, почему сегодня всё не так. Он шипит, кусая себя за запястье и жмуря глаза. Слышит хмыканье. Домициан сидит на коленях, полы его туники расстегнуты, свисают по худому, жилистому телу, руки на бедрах заставляют прогнуться в пояснице сильнее, открыться больше.  От вида, открывающего перед ним, возбуждение крепче туманит разум. Ногти царапают копчик, хорошенькие ягодицы. Его мальчик — Аполлон. Образец красоты и утонченности. Было бы упущением избавляться от него слишком просто. Теперь он рад, что дождался, пока гнев спадет, прежде чем зайти к нему в темницу. В ином случае всё могла бы закончиться более тривиально. — А-ах..! — Больно?  — Нет… всё в порядке, просто… — договорить не дают — толкаются бедрами сильнее и заводят головку внутрь, заставляя грубо и приглушенно замычать. — Это наименьшее, что меня беспокоит, знаешь? — он опирается раскрытыми ладонями по бокам от тела Гермеса, ставит одно колено выше, а второе выпрямляет. И заставляет Гермеса вскрикнуть ещё раз, входя глубже. Они не стесняются таких практик и, на самом деле, будет враньем сказать, что Гермес чувствует такую невыносимую боль.  Почувствовал бы, если бы его господин не любил экспериментировать с ним с участием других двух и более мужчин. Гермес далеко не девственник — и его боль далека от той, что он мог бы почувствовать на начале своего пути. Но очередной болезненный стон срывает с губ, когда Домициан делает размашистый и глубокий толчок, вгоняя член полностью. Гермес от амплитуды удара, чем из-за желания уйти от натиска, падает вперед, опуская таз. И Домициан не даёт ему передышки. — Я позволял тебе лечь? — но звучит он не зло, хотя и хватает оба запястья и пережимает ему их над головой. Гермес ничем не отвечает, просто вздергивает задницу, потому что в любом случае сейчас не может обратно подняться из-за веса чужого тела на себе. Совсем скоро громкие шлепки бедер о ягодицы наполняет просторные покои. Из-за плохого скольжения получается двигаться только резко и размашисто — в одностороннее удовольствие. — Кричи, — приказывает Домициан, сильно кусая под лопаткой. Его руки везде — сжимают бока до синяков, шлепают без контроля сил, когда Гермес случайно сжимается и мешает ему двигаться, хватают за волосы, выворачивают руки, душат, царапают короткими ногтями, вжимают в постель. И единственное, что остается — слушаться, громко выстанывая и заставляя стражу у дверей округлить глаза — потому что в большей мере все звуки правда похожи на вскрики. Очередной повод для дворца обсудить необычные пристрастия младшего из Флавиев и гадать, чем в этот раз громкая ночь увеселяла его. Когда они лежат на подушках, а Гермес почти-на-плече-почти-на-груди Домициана, он касается золотого браслета на запястье второго. Этот он забыл снять. — Он давил мне на лопатки, — подмечает Гермес, снимая его и цепляя на свое — всё в синяках. Где-то от цепей, где-то от чужих рук. — Это единственный дискомфорт, который я тебе нанес? — Домициан хмыкает. Гермес тоже. Вскидывает голову и накрывает правой рукой его правую щеку, подбираясь ближе. — Далеко не весь дискофморт мне от вас неприятен, — ластится, прижимаясь носом к щеке. — Давление от браслета входит в число неприятных, полагаю? — Домициан поворачивает голову к нему, их губы от этого соприкасаются, касания перерастает в короткий, неспешный поцелуй, в который Гермес улыбается. — Вам стоит подарить его мне в знак извинения, — щурит глаза он, подлезая выше и возней то и дело задевая металом чужое лицо. Домициан щурит свои серые, хитрые глаза в ответ, и ровно, без прикрас отвечает: — Ты теперь не в том положении, чтобы носить золото. Гермес, уверенный, что уже заслужил прощение, а Домициан просто дразнит его, продолжает, делая вид, что обижается: — Я хочу свои браслеты обратно. Если я не получу их, заберу эти. Домициан вскидывает бровь. Раздражает сильнее своей невозмутимостью: — Конечно — нет. Я конфисковал все твоё имущество. Оно моё и будет завтра распределено на ставки. Гермес хмурится. Это шутка или…? — На кого ты поставил? — А зачем тебе? — Мне нужно знать, за кем смотреть завтра. Растрачу ещё всё свое золото, хоть буду знать, когда именно. — М? — Домициан сонно потягивается, прикрывая рот рукой, — куда смотреть? Ты никуда не идешь. И Гермес снова глупо хлопает глазами. — Ты отправляешь меня обратно в темницу, любовь моя? Домициан смеется: — «Любовь моя». Стоит чему-то пойти не так, как ты хотел, как я сразу становлюсь любимым. — Но я правда люблю тебя, — Гермес вскидывается. Одеяло сползает с голого тела, пока он приподнимается, чтобы посмотреть в чужие глаза. — Конечно, любишь, — Домициан безмятежно заправляет ему прядь волос за ухо, — для тебя лучше всего любить меня. Гермес поджимает губы. Он не это имел в виду. — И нет, не в темницу. Но с этих пор твой статус унижен до низшего. Ты никуда не выходишь из покоев, если я не прикажу, ни с кем не говоришь, ни с кем не контактируешь. За неповиновение наказание будет соответствующее. Если я все-таки смилостивлюсь и решу вывести тебя с собой, ты отныне не сидишь возле меня, не стоишь возле меня, стража — возле, ты — за ними. Подле ног. И Гермес замирает, ещё не до конца осознавая сказанное. Голубые глаза, уже начавшие искриться и наполняться уверенность, обратно поникают, наполняясь непониманием. На лицо Домициана от его состояния тянется незаметная улыбка — наслаждается властью, которую он имеет над этим человеком. Наступает тишина, и он купается в ней, наслаждаясь каждым мгновением чужой безнадежности, пока другой борется с риском раствориться в ней. — У тебя есть возражения? — как струны на лире тянет, упиваясь противоречивыми эмоциями. — «Да будет так, мой господин»? Он всегда был известен своим спокойствием, но в этот момент даже ему было трудно сохранить хладнокровие. Губы слегка дрогнули, и он, собрав все свои силы, попытался возразить: — Я не хочу вам дерзить. И сама это фраза — уже дерзость, намекающая на несогласие. — Я и не советую, — улыбается, поглаживая большим пальцем гладкую щеку без намека на щетину. «Разве я не достоин твоей милости, хотя бы из-за того, что был тебе верным спутником?» Но у него нет права такого говорить. Уже то, что он живой сидит в покоях своего господина, в его объятиях — уже что-то немыслимое, зная темперамент Домициана. Гермес вздыхает, его грудь тяжело поднимается и опускается, как у пойманной птицы. Во взгляде смешались уязвимость и протест; он чувствовал, как вся его сила воли подвергалась испытанию. Терпения. Всего-то. Он уже один раз прошел через это, пройдёт и второй. — Воля моего господина — закон. Твоя кара будет мне уроком и напоминанием о великодушии, что ты проявил, даровав шанс искупить свои прегрешения. Кто я такой, чтобы оспаривать твою мудрость, верно? Будущий император… — шепотом опаляя губы, пуская в ход уже хитрые трюки, — император моего тела, души и сердца. Домициан улыбается в ответ, веселея от откровенно картинной лести. Они оба знают об этом. И то, что Гермес решился на такую дерзость. — Плут. Гермес прикусывает нижнюю губу, бросая вызов одним взглядом, Домициан поддается. Двигается вперед и приникает к губам.