Третий лишний

Трахаясь в грязном переулке, Норман думал лишь об одном: скорее попасть домой. Точнее, в комнату, которую ему снимают. А если быть ещё точнее, то комнату, за которую он вынужден трахаться в грязном переулке, подпирая старую кирпичную стену. Трахаться он вынужден с таким же старым, как эта кирпичная стена, мужчиной, который, к сожалению Нормана, не настолько стар, чтобы его репродуктивная система давала сбои. Иногда Норману казалось, что он платит слишком большую цену за столь небольшую комнату. Потому что мужчина, который прямо сейчас яростно вколачивал свой член в измученную задницу, был абсолютно ненасытен. Он брал Нормана в своём кабинете, в машине, на улице, абсолютно везде. Мог неожиданно дёрнуть его за руку, сорвать брюки и без должной подготовки заняться с ним сексом, что и происходило сейчас. Норман мог видеть это дикое животное желание, просто взглянув на свои бока: на них были точечные, абсолютно ужасающие разноцветные синяки, ровно в местах, за которые хватал мужчина своими цепкими пальцами. Даже сейчас Норман чувствовал, как в него вонзаются коротко подстриженные ногти, костлявые пальцы, от которых непременно появятся новые пятна. Мужчине, который получал огромное удовольствие от процесса, было абсолютно плевать на такие мелочи, как синяки, которые уже вряд-ли пройдут, стертый в кровь анус или содранную кожу на лбу, которым Норман был вынужден упираться в старую кирпичную стену. Ему было плевать на слёзы, которые лились у Нормана из глаз уже рефлекторно, и иногда даже сам Норман не замечал их. Плевать ему было и на то, что Норман из-за психотропных таблеток, подавляющих либидо, практически никогда не желал секса. Он же, мужчина, полыхал гормонами: адреналин, окситоцин, эстрадиол, тестостерон. Всё это било ему в голову, и его бёдра двигались совершенно беспощадно, выбивая из лёгких Нормана весь воздух. Мужчина желал, хотел иметь. Ему было безумно хорошо иметь молодое красивое тело, и до безумия ему нравилась его детская беспомощность, связанная с психическими проблемами. Рот мужчины извергал ужасные, пошлые слова. Они лились страстным шёпотом Норману в уши. Чудом было то, что их никто не замечал. – Мой зайчик... – шептал с придыханием мужчина. И у Нормана по спине пробегали мурашки. Он чувствовал себя загнанным, опозоренным, использованным. Стоя на дрожащих ногах, Норман больше всего ждал, когда мужчина дёрнется, издаст протяжный стон и извергнет из себя горячее семя. Мужчина всегда кончал внутрь, и Норман чувствовал, как сперма растекается внутри. И всегда от неё было чертовски сложно избавиться. Клеймо. Только после этого Норман мог попасть домой. Использованный, пропитанный грязью, спермой и мужским одеколоном, он возвращался туда, где его ждали. Ждал Джереми, любимый всем сердцем Джереми Торп, член Либеральной партии Великобритании. Добрый, щедрый Джереми, который нежно, самыми кончиками пальцев гладил синяки на боках, обнимал своими крепкими руками, защищая от всего мира, шептал на ухо о том, как любит и хочет жить с Норманом на ферме, а затем одаривал поцелуями его щёки. Норман трепетал от этого и старался дать как можно больше любви в ответ. Набравшись смелости, стеснительно касался губами самого уголка его губ, смотрел глазами, полными любви и надежды, слушая, впитывая каждое слово, словно губка. Он ни секунды не жалел о том, что, трахаясь с мужчиной в грязном переулке, опирался на лоб, а не подставлял щёки. Он знал, что Джереми не любит ссадины и щетину на его щеках. Норман любил Джереми. Любил даже больше, чем собственную мать. Джереми был для него всем миром, спасителем. – Мой зайчик... – шептал Джереми, от чего Норман неизменно вздрагивал. Поцелуи становились более интенсивными и с щёк переходили на губы, а объятия понемногу превращались в хватку. Джереми никогда не оставался с ним надолго. Мужчина жаждал секса, соития, и Норману оставалось лишь подчиниться: перебороть отчаяние и заглушить всю ту любовь, которую испытывал секунду назад. Мужчина не должен был видеть все эти чувства. Их Норман припасёт для Джереми.