Грехи отцов

«…первый день нового царствования начался восстанием на Сенатской площади. Молодой царь сумел сохранить самообладание — и когда столкнулся лицом к лицу с восставшими лейб-гренадерами поручика Николая Панова у ворот Зимнего дворца [ ] и когда уговаривал стоявшие на площади мятежные полки подчиниться, стоя на виду у мятежного каре. «Самое удивительное, — говорил он впоследствии, — что меня не убили в тот день».» И.В. Курукин — «Романовы» Восстание подавлено. Судебный процесс близился к завершению. Долгие, мучительные полгода. Уже слякотная зима сменилась неверной весною, которая тянет за собой мимолётное лето и ночи без тьмы. Осталось подписать приговор. Формально — закон осудил преступников, но как Николай Павлович решит, так и будет, уж он-то знает, кто в России за всё отвечает и за всех решает. Да, теперь он император. Теперь надо всё крепко держать в своих руках, не отпускать ни на минуту, иначе пойдёт Россия прахом. Николай знал, как играть свою роль до конца: где казаться добрым, где бросать яростные взоры, и ведь никто не поймёт, каково ему внутри… «Все мы несчастны, и я больше всех», — как сказал сестре князя Трубецкого на аудиенции. Князя Трубецкого, дурака, простил. Ссылки ему хватит. И так уже ползал на коленях перед императором, в глазах- слезы. И не слезы, а слезищи. Дурак и есть. Такая прелестная жена, такая красавица сестра (и так просила на аудиенции, так просила всей собой), славный род- связался князь Сергей Трубецкой с шайкой заговорщиков, диктатором захотел побыть. Будто не понимает, что мятеж и революция- это кровь и развал на радость врагам России, которые ждут, как бы отломить у неё по кусочку. Ладно, князь Трубецкой. Будто полковник Пестель не понимал, на что идёт. Взгляд серых, как грозовые тучи, глаз вновь ужалил память. «Паша, как ты мог! Улыбка твоя проклятая вечность будет мне сниться… И наше последнее свидание на допросе» Как помнил, вновь вызвали Пестеля в Зимний дворец. Чёрная повязка скрывала глаза, раны на скованных руках кровоточили, то и дело падали на паркет кровавые капли. И идти преступник ровно не мог, всё прихрамывал, подворачивая правую ногу, поражённую картечью при Бородине. А Николай из-под насупленных бровей буравил его суровым взглядом. Пестеля усадили на стул посреди комнаты, повязку сдернули, после чего император приметил усталость в глазах мятежника, которая тут же сменилась стальной жёсткостью. Жестом приказав всем выйти, Николай Павлович со сталью в голосе стал зачитывать итоговое донесение следственной комиссии по делу Пестеля: и о республике, и о цареубийстве, и даже об намерении убить великокняжеских детей. — Признаете? — прорычал император в конце и поднял грозный взгляд. — Всё, что было истинно, я уже давно признал, Ваше Величество, не слова не тая от вас, — устало ответил Пестель. — И детей моих считали?! — змеёй прошипел Николай. Павел хмуро опустил взгляд, а император знал, что Пестель признал и это, на одном из предыдущих допросов. Ах, каких усердий стоило следствию выбить это признание. Не физически, нет, пытки не применяли — Николай не варвар! — но морально можно устроить и большую пытку. — Вы редкостный мерзавец, Пестель, — выплюнул Николай. — Ублюдок, каких поискать. Глаза Павла Ивановича полыхнули, и он с явной злобой посмотрел на Его Величество. — В полку вы ругались лучше. Шли бы и дальше солдат муштровать, — выпалил Пестель. — Что ты сказал?! Глаза Павла вспыхнули яростью. — То самое. Россия при тебе загнется! — и добавил с перекошенным лицом. — Обрекаешь своих детей на расстрел из-за блядской тупости! — Ах ты сукин сын! — в гневе, чувствуя, как прихлынула кровь к голове, крикнул Николай. — Тебя повесить мало! Пестель по-волчьи оскалил зубы. — О, какую биографию ты мне делаешь! — злой смешок. — Вешай, четвертуй — я все равно уже победил. Меня запомнят как мученика, а тебя как… пидораса, — последние слова Пестель произнес с особой издевкой. У Николая аж перехватило дыхание. Никто, никогда так не смел говорить с царским сыном и никто не смел такое бросить ему в лицо! — Я… Я уничтожу тебя, уебок, я уничтожу всё, что тебе дорого! — крикнул Николай в ярости. — О тебе забудут и о твоей поганой книжонке! Подохнешь, как Пугачёв, и даже могилы у тебя не будет! — Дерзайте, Николай Павлович. Время покажет, кто прав! — яростный, непримиримый взгляд революционера. — Вы ещё пожалеете, Ваше Императорское Величество. «Забудь об этом, Никс, — твердит сам себе. — Не думай. Не было ничего. И диалога этого не было, и ночей тех жарких. Ты не пидорас, ты мужчина… Ты император. Всё в твоей власти. Что было, ты всё сотрешь, уничтожишь все свидетельства, как уничтожил записи новопреставленной императрицы Елизаветы Алексеевны о кавалергарде Охотникове». — Боже, как она могла изменять мужу, Николай! — возмущалась жена, читая дневник покойной императрицы Елизаветы. — Противно, не могу читать! — и снова читала, страницу за страницей, даже в сад на прогулку потащила то, что не дочитала, запрятав в стихи Жуковского. — Все, пустое, оставим её страсти. Потомки не должны знать… Страсти императорской фамилии должны быть сожжены. Память об императорах — в делах и мраморе, а не постели… ~~~ Николай зашёл в комнату к сыну. Ксаша так посмотрел, будто слышал разговор с Бенкендорфом о приговоре заговорщикам. «По законам империи за умысел на цареубийство — четвертование, государь»… Повезло князю Трубецкому, что у него нет детей, в нынешнем положении — меньше беспокойств и страданий. У Ксаши светлые ясные добрые глаза — в мать, белокурые волосы — их, Павловичей, порода. Может, и потемнеет потом, но сейчас на ангелочка похож. Жена любовалась все: «Посмотри, наш маленький ангелочек» — Ты устал? — спросил Николай, заботливо взглянув на сына. Вспомнил, как держал его впервые на руках- какое это счастье, прижать к себе своё дитя, ни с чем не сравнимое — чистое, ясное, благословенное счастье. Ещё рассказывал такое личное Павлу: о сыне, первенце своём, рассказывал, что никогда не был так счастлив, как в день его рождения. Но куда там понять пидорасу и злодею, без малейшей тени раскаяния, отцовские чувства. — У меня другое счастье, Ники. — Не может быть счастья выше, - убежденно проговорил Николай. Пестель как-то странно хмыкнул. — Боже, ты подобен моему батюшке, с его напутствиями о женитьбе. Меня влекут ветра иные, жаркие, страстные, а счастье для меня — принести Отечеству благо. «Кровавая революция его счастье, — с раздражением подумал Николай. - Истребление царской фамилии! Маленького Ксашу с тонкой шейкой и детскими мягкими кудрями — на гильотину, значит? Или как Павел хотел избавиться от Романовых? Расстрелять?» — Их казнят? — робко спросил сын, посмотрев на отца пронзительными чистыми глазами. «Ваше Императорское Высочество, у вас сын!» — вспомнил, как услышал эту радостную весть, словно перезвон колоколов. Наследник. Бог благословил их союз с Шарлоттой. У Ксаши было то, чего не было в детстве у Николая — забота, безусловная любовь матери, а отец тщательно следил за его воспитанием: военные науки и богословие… Но как объяснить сыну, что рождённые править себе не принадлежат? Придётся объяснять рано или поздно. Лучше раньше, чем позже. — Тебе жалко их? — сдавленным голосом спросил Николай. Ксаша кивнул: — Да. И вас жалко, папá, грустно вам. Растрогавшись, Николай позволил себе чувства: прижал сына к себе, обнял, будто пытаясь защитить от всего, что ему предстоит испытать в жизни. «…Господи всеблагий, меня наказывай, пусть не знать мне покоя, ни сейчас, ни после смерти, пусть эта кровь вечно будет на мне! Кровь, пролитая в тот роковой день, 14 декабря, и кровь пятерых преступников. Четвертовать их… Или как же сделать, чтоб без крови?.. И правда повесить всех пятерых? Павел Пестель будет в числе казнённых. Потому что злодей, потому что на святое покусился, потому что он слабость Николая Первого!» За ту содомию, что они с Пестелем совершили, не вымолить прощения. Сколь не молился Ники, видел в глазах икон только презрение. И Николай Угодник будто говорил ему голосом Ламздорфа: и дети твои будут прокляты, и имя твое будет проклято в роду за то, что ты творил со злодеем. И кровь твоего сына прольется, и потомков твоих расстреляют, как Паша того хотел… Потому что ты, Николай, слаб, и с детства был слаб, и когда Пестелю жопу подставлял и стонал под ним, был слаб и ничтожен!!!» Нет, не простит Николая Бог, не знать ему покоя ни здесь, ни там, но только бы пощадил потомков его. Сына, Ксашу. Обнимая ребёнка, Николай почувствовал, как ком подступает к горлу от жалости к сыну и к самому себе. «Нельзя, прекрати, — подумал он. — Ты теперь император. Голову выше, закуси губу, чтобы отступило. Ты наследнику своему слабость показываешь.» Как жаль покойной императрицы Елизаветы Алексеевны! Как хочется упиваться жалостью! Она катала маленького Ники на шлейфе по дворцу, она, как никто, знала, что императорская фамилия не имеет право на счастье. Два одиночества дворца: недолюбленный маленький Ники и нелюбимая братом-императором жена. У Ники не было матери, была лишь императрица-мать, у Елизаветы не было сына, две девочки умерли… «Увы, жизнь состоит не только из приятного, — говорила великому князю Николаю уже позже, когда тот навещал её втайне от ревнивой Марии Фёдоровны. — Но иначе не было достоинства жить, Ваше Высочество», — и тихая улыбка, спокойное лицо в белом чепце, светлые глаза смотрят с пониманием, без зла и обиды. В Елизавете Алексеевне была всепрощающая материнская доброта, которой так ему не хватало… Так не хватает сейчас её совета. Но теперь Елизаветы нет, ушла, вслед за братом-государем. Теперь Николай один за всех отвечает. Император оторвал сына от себя. Собрался из последних сил, сказал холодным голосом: — Иди, пора делать уроки, — и тут же полегчало, тут же, в голосе — металл. Ксаша, тотчас переключившись своим детским легким сознанием, спросил с ласковым коварством: — Можно мне сегодня не делать уроки? Сегодня всё грустное и неприятное. Вот что бывает, если показывать свою слабость! — Если б жизнь состояла только из приятного и все наши желания удовлетворялись, не было бы достоинства жить, — отчеканил Николай. Посмотрел в окно- балтийский ветер гнал тучи от Петропавловской крепости к Зимнему дворцу, никак не разорвать эту нить. Ничего, он, Николай Первый, порвёт. И спрячет реку в гранит. Все упорядочит в этом городе ледяных дворцов и плачущего неба. Николай добавил, будто сам себе: — Затем нам дан разум, чтобы побеждать страсти и смириться перед невозможным. Ксаша притих. Отца он боялся и боялся всё же чуточку больше, чем любил, поэтому придётся учить урок, чтобы папенька не сердился. — Иди, — тише, ласковее сказал Николай. Наследник почтительно опустил голову. Готовясь уже уйти, он споткнулся -так посмотрел ещё раз в ледяные глаза отца что споткнулся, — но тут же собрался по струнке и чётким шагом будущего солдата вышел в соседние покои. Николай машинально проводил взглядом сына, посмотрел на его уходящие сапожки и остался один. Холодно - и лето не лето - сквозняк во все щели дворца. Ночами без тьмы не спрятаться от самого себя. Ты император, Николай Первый. Главные заговорщики должны быть казнены и в их числе — Павел Пестель.