Превзойденные ожидания

      Куникида понял, что все зашло куда дальше, чем обычно, как только перешагнул порог офиса детективного агентства. Точнее, в тот момент, когда увидел круг коллег, что склонился над плачущей на диване сотрудницей-секретарем. — Что на этот раз? — О-он... Он... — Харуно пыталась что-то сказать, но постоянно вырывающиеся из горла всхлипы мешали это сделать. — Вчера он сказал, — на помощь ревущей девушке пришла Йосано, — что убьет Ми-тян, если Харуно сан не даст ему пароль от сейфа с оружием. Конечно, она этого не сделала, и ничего не сказала нам, так как посчитала очередной гадкой шуткой. Сегодня ей пришла посылка, в которой она нашла кошку, точно такого же окраса, окровавленную, раздавленную и... — Йосано осеклась, боясь, что подробные описания вызовут новый поток слез, и в страхе скосилась на сидящую Харуно, но та, к счастью, этих слов не услышала, — Короче говоря, спасибо Танидзаки Куну, он быстро сбегал к ней в квартиру, и убедился, что с Ми-тян все в порядке, но, как ты понимаешь, это был слишком сильный стресс.       Куникида медленно кивнул, и с силой сжал кулаки. На шее заиграли желваки, а костяшки пальцев побелели. Йосано смотрела на него, и радовалась, что причины утреннего хаоса здесь нет, потому что, судя по тому, как сильно Куникида пытается сдержать свою злость — он сейчас же оказался бы убит. Без преувеличений. Но, говоря по правде, презирающая смерть доктор подумала, что была бы не так уж и против его смерти, ведь черт, сегодня этот маленький дьявол перешёл все границы. Положив руку Куникиде на плечо, она постаралась как можно спокойнее сказать: — Куникида сан, Дазай и раньше мог разное учудить, но то, что он сделал сегодня — непозволительно. Я понимаю, что он головная боль всего агентства, а не твоя личная, но тем не менее, его приписали тебе в напарники, и мне кажется, это даёт тебе больше привилегий, чтобы усмирить его. Может, ты сможешь что-нибудь сделать?       Куникида прикрыл глаза, потёр переносицу, и, стараясь сдерживать дребезжащий от ярости голос, — ведь было бы грубо срываться на коллегах, — спросил: — Неужели ты не помнишь, что я пытался сделать это уже множество раз? На него не действуют ни побои, ни попытки заставить внять голосу совести, так что же должно измениться в этот раз? — То, что в этот раз, — Йосано сжала его плечо чуть сильнее, — его «шутки» довели нашу коллегу до слез. И то, что хоть раньше я просила не причинять ему вреда слишком большого, ведь лечить последствия потом приходится мне, сегодня я скажу — твои руки совершенно развязаны. Делай то, что посчитаешь должным.       Некоторое время Куникида стоял неподвижно, обдумывая данное, — нет, не предложение, — просьбу, а после, мягко убрав руку Йосано со своего плеча, направился в сторону выхода, гордо выпрямив спину. — Я понял тебя, Йосано сан. Передай, пожалуйста, директору, что я выполню работу за сегодня позже. Если уж надо преподать маленькому мерзавцу урок, то сделать это нужно, не отходя от кассы.       Йосано с облегчением выдохнула. Появилась надежда, что сегодня что-то изменится — так решительно Куникида ещё никогда настроен не был.

* * *

— Хе-ей, Куникида сан, я уж заждался тебя! Где ты пропадал так долго?       Куникида слышит этот противный писклявый голос, стоит ему открыть дверь собственной квартиры. Он не сильно удивляется тому, что Дазай находится здесь — он, можно сказать, ждал этого (после того, как в собственной квартире его не обнаружилось). Потому что было сложно не заметить одну интересную закономерность — стоило Дазаю вытворить какую-нибудь пакость, взор его всегда обращался к Куникиде, в поиске его реакции. Он не знал, чем заслужил такой интерес к собственной персоне, и, говоря по правде, не горел желанием узнать. Создавалось ощущение, что любая вещь, которую мог удумать этот безумец, было нацелена исключительно на то, чтобы вывести наставника из себя — даже если жертвой его веселья оказывался абсолютно не связанный с Куникидой человек.       Прежде чем вступить из коридора в гостиную, Куникида делает глубокий вдох — он уверен, что если сейчас же не возьмёт себя в руки, то сегодняшняя встреча закончится фатально. Не только для Дазая, но и для хозяина сей квартиры, ведь провести остаток жизни за решеткой для него было бы равносильно смерти. Он медленно заходит в комнату, и видит нахально растянувшегося на его диване Дазая, что имел наглость беззаботно скалиться и лукаво смотреть на вошедшего из-под полуприкрытых век. Улыбка веселая, но было сложно не заметить, сколько холода сверкало в злых глазах. — Что такое, Куникида сан? Ты выглядишь сегодня более злым, чем обычно. Проблемы на работе?       Дазай невинно хлопает глазами, и Куникида с трудом сдерживает порыв зарядить кулаком прямо в нахальное лицо. Надо взять себя в руки, иначе намеченный им план действий может нарушиться разбушевавшимися эмоциями. Он встаёт напротив дивана, и смотрит на Дазая сверху вниз, скрестив руки на груди. Некоторое время они смотрят, — сверлят друг друга взглядами, — но, поняв, что в этой битве Куникида преимущества не получит, он обреченно выдыхает, устало прикрыв глаза.       Куникида правда не понимает, чего Дазай добивается. И он не понимает, что с этим делать, потому что на этого мерзкого, демонического ребенка не действует ни-че-го. Куникида применял силу, — не один раз, — после чего синяки, гематомы и струпы от кровоподтёков не сходили ещё долго, но ни одно из побоищ не приносило малейшего результата. Дазая буквально швыряли по всей комнате, заставляя больно ударяться обо все поверхности, на которые он приземлялся, но его единственной реакцией всегда была злая ухмылка, преисполненные жестокостью глаза, и едкие фразочки, вроде: «Куникида сан, ты правда думаешь, что твои никчемные удары смогут на что-то повлиять?» или «Даже массаж был бы больнее, я ожидал от тебя большего.» Куникида понимал, что это блеф, и что Дазаю больно, как бы хорошо он это не скрывал. И это вводило в ещё больший ступор. На что он рассчитывает, если в итоге получает только боль? — Встань. И подойди ко мне. Сейчас же. — Ох, ты что, даже не спросишь, как я оказался здесь, и что забыл?       За то, какой по-невинному недоумевающий у Дазая сейчас взгляд, хочется выколоть ему глаза. — Позволь-ка кое-что тебе объяснить, — Дазай проглатывает саркастичное замечание о том, что не будет он ему ничего позволять, ведь Куникида большой мальчик и в чужом позволении не нуждается, потому что видит, насколько злые у его наставника сейчас глаза. Конечно, они всегда были злыми, когда он намеревался устроить очередную выволочку, но то, что он видит сейчас — не злость, и даже не ярость, — это чистая, ничем не неприкрытая ненависть, и Дазай сдерживается, чтобы не сглотнуть в предвкушении, — Мне совершенно плевать, зачем ты здесь. Мне совершенно плевать на мотивы твоих поступков, и плевать, есть ли они у тебя вообще. Мне было интересно это раньше, и я правда пытался разговаривать с тобой, как с человеком, — тут Дазай не сдержал насмешливого вздоха, потому что методы разговоров у Куникиды, конечно, весьма необычные, — Но сегодня я понял одну вещь. Ты не просто неполноценный. Ты — не человек в принципе, а значит, человеческого языка понять не сможешь. Потому что того, кто смеет поступать так чудовищно с бедной девушкой, не говоря о том, что ты посмел применять угрозы относительно нее и ее питомца, у меня язык не поворачивается назвать человеком. — А-а, так вот в чем дело? Ну я же не виноват, что эта девка шуток не понимает! В конце концов, я нашел этого кота уже мертвым, ее кошару то я не тро ... — Во-первых, заткнись. Во-вторых, не смей употреблять такие непристойные слова относительно моих коллег, — Куникида намеренно выделил слово «моих», намереваясь показать, что не принимает Дазая за члена их организации, — В-третьих, я не буду даже пытаться объяснять тебе, что твой поступок сегодня — за гранью всех возможных подлостей. Если ты смеешь вести себя бесчеловечно, то не заслуживаешь того, чтобы с тобой разговаривали как с человеком. А теперь встань, и подойди ко мне.       К слову, мерзкие шутки, приколы и «розыгрыши» были отнюдь не единственными гадостями, которые вытворял Дазай. Он постоянно хамил, без разбора кому, огрызался на любое сказанное слово, и оскорблял грубыми прозвищами всех неугодных. Посылал к черту (и не только) любого, кто осмелится напомнить ему о том, что он, вообще то, должен работать, а не протирать задом диван. Опаздывал, иногда вовсе не появлялся на работе, а на высказанные по этому поводу замечания злобно закатывал глаза, и показывал неприличные жесты прямо в лицо говорящему. Единственный, с кем он не позволяет себе таких вольностей, — это босс, ведь у него хватает мозгов понимать, от кого зависит его зарплата и место на работе. Несмотря на многочисленные жалобы сотрудников, босс отказывается выдворять Дазая, ведь, во-первых, он очень полезен на заданиях, своим недетским интеллектом, а также редкой способностью; во-вторых, их широкой души босс искренне верит, что это просто эдакий подростковый бунт, и Дазай обязательно его перерастает, приводя в пример Рампо, который тоже пытался выкобениваться примерно в этом же возрасте, на что Рампо крайне возмущённо парировал, что никогда не вел себя настолько отвратительно.       Куникида удивляется, когда Дазай, вместо того, чтобы выдать очередную грубость, или даже послать, хмыкнув и засунув руки в карманы брюк, весело и с неким задором вскакивает с дивана и смиренно подходит, вставая прямо напротив. Куникида замечает, что в равнодушном и холодном прежде взгляде, просыпается интерес, и искренне не понимает, почему. Иногда создавалось странное ощущение, что Дазай ждёт от Куникиды чего-то, чего-то конкретного, но каждый раз словно разочаровывается, не получая желаемого, и продолжает свои безобразия. — Знаешь, каким бы гением ты не обладал, ты ведь и правда всего лишь подросток. Гадкий, отвратительный, высокомерный подросток, который считает, что ему все в этой жизни дозволено. Наверное, то, как я пытался наказать тебя раньше, было слишком взрослым методом для тебя. Раз ты хочешь вести себя как решивший бесноваться подросток, то и обращаться с тобой нужно соответственно. — Ты бы определился, Куникида сан. Нечеловек я, или бунтующий подро...       Договорить Дазай не успевает, потому что на щеку прилетает звонкая пощёчина, заставляя голову отдернуться в сторону. Дазай не потирает ушибленное место, он даже к нему не прикасается, всего лишь смотрит несколько секунд в пустоту, а после на его губах растягивается кривая ухмылка. Что интересно, именно пощёчин Куникида ему раньше никогда не отвешивал. Ударить кулаком в нос — запросто, но вот пощечина казалось Доппо чем-то слишком унизительным. В конце концов, раньше он и правда относился к нему почти как ко взрослому человеку, ведь невозможно отрицать сидящей в нерадивом суицидальном маньяке дьявольской мудрости. Но сегодня, он и правда меняет свои методы. — Ты потерял хватку, Куникида сан? Что же ты разбрасываешься такими детскими ударами?       Куникида не отвечает, лишь смотрит на Дазая сверху вниз, — даже выпрямившись во весь рост, Дазай все равно был меньше Куникиды почти на тридцать сантиметров, и его макушка едва доставала ему до плеч, — а после хватает «напарника» за шкирку, и тащит к столу. Дазай не пытается вырваться, но язвит каждую секунду. — Нет, какие же вы все тупицы, неужели и правда шуток не понима ...       Дазай прерывается на полуслове, потому что оказывается грубо кинутым на стол и прижатым к нему грудью, больно ударившись лбом о поверхность. Как обычно, несмотря на боль, из него не вырывается ни звука. Он старается не подавать виду, но его плечи напрягаются, когда он слышит звук расстегиваемого ремня, и то, как его вытаскивают из петель. Куникида этого не видит, но глаза Дазая широко распахиваются от удивления.       Когда Куникида складывает ремень вдвое, и на пробу хлопает себя им по предплечью, что удерживало Дазаю спину, ему показалось, что он ощутил, как тот вздрогнул. Дазай уже понял, что его ждет, но все же, не сразу осознает, что именно происходит. Когда на его зад прилетают первые три удара, он вообще никак не реагирует. Не дёргается, и не издает ни звука. Ну, в любом случае, это только начало. Куникида уже готовит себя к тому, что его рука будет сильно болеть от усталости, ведь он правда не собирается заканчивать все быстро. — Куникида сан, ты что, правда собираешься меня выпороть? Я думал, ты уже понял, что боль мне безразлична, хоть я ее и не люблю. — Во-первых, я уже это делаю, — последнее слово сопровождает новый удар, — во-вторых, как я уже говорил, боль, которую я доставлял тебе раньше, была для тебя слишком взрослой. Возможно, на тебя подействует та, которой ты действительно заслуживаешь, — холодно отчеканив последнее предложение, он ударяет ещё два раза, кажется, сильнее чем раньше, и удары ложатся поверх старых. От Дазая все ещё не доносится даже недовольного вздоха, но Куникида замечает, как сжались его пальцы. — И вот чего я не могу понять. Ты всем своим видом высказываешь презрение к нам, к нашей работе, и ко всему, что с ней связано, — на этих словах удар вышел особенно резким, и лег прямо поперек, задевая обе стороны ягодиц одновременно, и Куникида с садистским удовольствием замечает, что по спине прошла лёгкая дрожь, — Так какого черта ты не уйдешь? Какого черта остаёшься, и портишь всем кровь? — Это не твое собачье... — он прерывается на секунду, потому что было нанесено сразу несколько резких шлепков, и его дыхание слегка прервалось — ... Дело.       Куникида тяжело вздыхает, и чувствует, что делает что-то не то. То есть, он думал не о том, что пороть шестнадцатилетнего парня как маленького мальчика само по себе «не то», пусть он того и заслуживает. Нет, это «не то» заключалось в том, что он недостаточно старается. И понял, что брюки для Дазая сейчас — слишком большая роскошь. Как и нижнее белье, которое служило ему столь хорошей защитой. Куникида чувствует, что сейчас, возможно, получит таки перевес в свою пользу, потому что Дазай начинает — пытается — дёргаться из стороны в сторону и рьяно сопротивляется действиям сзади. — Какого хрена ты творишь?! Ты что, совсем крышей поехал, оставь мою одежду в покое! Как ты смеешь меня разде... Блять!       Последнее слово, — которое Дазай, при всем своем хамстве, никогда не употреблял в обществе ранее, — вырывается с вскриком, потому что то, что он ощущал до этого, были цветочки. Ведь то, как отвратно ремень впивается в нежную голую кожу, было совершено несравнимо. Куникида понимает, что движется в верном направлении, и ударяет несколько раз по одному и тому же месту. Дазай прикусил ладонь, но это не спасало от того, чтобы вздрагивать при каждом новом ударе. — Послушай-ка ты меня, дорогой мой «напарник». Так уж сложилось, что я, помимо партнёра по работе, являюсь твоим наставником, и разбираться с тобой, соответственно, должен я. Ты надоел всем, и если мне придется выбивать из тебя всю дурь этим чертовым ремнем до самого утра — поверь, я не пожалею на это сил, — голую кожу вновь обжигают удары, и черт, каждый из них действительно ощущался ожогом. Дазай открыл рот для очередной колкости, но ему пришлось об этом пожалеть, так как удар, в этот раз пришедшийся на линию между бедром и ягодицами, заставляет вскрикнуть снова.       Какое то время Куникида молчит, а Дазай, наоборот, начинает позорно терять все свое самообладание — казалось, он сейчас прокусит руку до крови, лишь бы не вскрикивать при каждом шлепке, но его ноги дергались уже непроизвольно, и Куникиде пришлось прижать их к столу своим телом, ибо был велик риск пострадать от дергающихся конечностей. В какой то момент удары перетекают ниже, к тому месту, где бедра сливаются с ягодицами, и от Дазая начинает исходить тихое поскуливание, которое не удается скрыть ладонью. — Ты, Дазай, ведёшь себя как мерзкий мудак, и мне плевать, если причина тому — твой возраст, — Куникида шлёпает снова, в этот раз, видимо, решив вложить в удар всю сидевшую в нем злость, и Дазай ударяет кулаком по столу, издавая тихий всхлип, — Мне бы хотелось услышать от тебя искренние обещания перестать быть козлом. — Да пошел ты... К че-е-ерту-у...       Последнее слово превращается в вой, и Дазай утыкается лбом в стол, вцепившись руками в его края. Куникида действует размеренно, каждый удар выверен и отточен, и поражает цель, не оставляя и миллиметра кожи нетронутой. Он бьёт с промежутками, позволяя прочувствовать каждый удар и весь спектр эмоций за ним следующий. Злость. Стыд. Желание плюнуть на собственную гордость. Попытка приготовиться к новому удару. Страх.       В этот раз Куникида ударил три раза подряд по одному и тому же месту, и кожа в этом месте слегка вздулась. — Ты только усугубляешь ситуацию, Дазай. Сегодня я никуда не спешу, так что единственный, кому ты портишь день сейчас — ты сам.       Куникида вовремя замечает, что рука Дазая, до этого вцепившаяся в край стола, тянется вперёд, к лежащей на другом конце ручке, и понимает, что сейчас избежал участи быть проткнутым ею, ведь Дазай был достаточно ловким, чтобы извернуться и воткнуть ее, скажем, в его плечо, или ещё куда. — Вот ведь невыносимое существо... Правда не понимаешь, что делаешь хуже?       Он перехватывает обе руки Дазая, заломив их за спину, с силой стягивая, этим вынуждая поморщиться, и прижимает к деревянной поверхности ещё сильнее, теперь совершенно лишая опоры. Дазай на это только хныкает, прижимаясь щекой к гладкому дереву, и на очередной удар кричит во весь голос, потому что его жалкая попытка контратаковать, кажется, привела Куникиду в ещё большее неистовство, судя по тому, как увеличилась сила его атаки.       Куникида со счета сбился давно, но Дазай проклинает свой мозг сейчас, потому что с самого начала этого унижения, он непроизвольно записывает каждый удар, при этом ведя незримый счёт. Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь... — Ну хватит, я понял, понял, я и правда вел себя как мудак, пожалуйста, остановись, я больше... А-а-ай!       Куникида ясно показывает, что ни капельки не верит в искренность чужих слов, и наносит удар по копчику, в качестве предупреждения. Дазай правда не думал, что Куникиду хватит настолько на долгое время, и в какой то момент осознает, что это не остановится ещё долго. Зад натурально горит, как и верхняя часть бедер, из-за чего сидеть спокойно будет невозможно ближайшую неделю. Он чувствует, насколько вздулась его кожа буквально по всей площади поражения, и ему кажется, что он даже ощущает кровь — что было бы вполне вероятно, учитывая, с какой частотой Куникида бьёт по одному и тому же месту. Сто тридцать четыре, сто тридцать пять... — Ладно, ладно, я правда понял, что...       Вырвавшийся из горла всхлип заставляет Дазая уткнуться лицом в стол, и в этот момент Куникида на грани, чтобы остановиться. Он понимает, что Дазай плачет, ощущая рукой дрожь его тела, и слыша задушенные всхлипы. На ягодицах и правда видны капли крови, оставляющие след и на ремне, но если он сдастся сейчас, то проявит слабость, и все старания пойдут псу под хвост. Ведь Дазай попросту воспользуется этим. Нет, он должен добиться полного разгрома.       Он продолжает наносить удары, все же избегая слишком повреждённых участков, все так же размеренно и методично, но иногда он умудряется превзойти самого себя, вкладывая в шлепок чуть больше силы, и в эти моменты Дазай воет на всю гостиную, уже не пытаясь заглушать стоны боли. Мерзкий мозг, умудряется работать даже в такой ситуации, и продолжает свой счёт. Двести одиннадцать, двести двенадцать...       В какой то момент Куникида слышит мычание, отдаленно напоминающее слова, и на секунду останавливается, чтобы расслышать их. Ему приходится слегка наклониться. — Прости. Мне правда жаль.       И Куникиде кажется, что он чувствует в этих словах если не искренность, то какое-то ей подобие, но, зная то, как прекрасно Дазай умеет врать, понимает, что не стоит поддаваться сейчас. — Хорошо. Я прощаю тебя. И наносит удар снова. Дазай вскрикивает, ведь ему даже нечего прикусить, кроме собственной губы, и проклинает на чем свет стоит Куникиду Доппо с его методами наказаний, ведь черт, он же извинился, так что же ему ещё надо?! Но не смеет говорить это вслух, ведь теперь нежелание боли становится сильнее гордости, а доставлять своему заду ещё больших страданий не хотелось. Он натурально плачет, в голос, всхлипывая, перестав дёргаться из стороны в сторону, — каждая подобная попытка сопротивляться лишь сопровождалась ударом более сильным, — только слабо вздрагивая при каждом свисте ремня и последующем соприкосновении с кожей. Двести семьдесят три, двести семьдесят четыре...       Когда Куникида слышит, что плач Дазая перешёл в тихое поскуливание, сопровождаемое хрипящими вздохами и громкими всхлипами, он, наконец-то, останавливается. Он смотрит на результат своей работы, и ему все-таки неприятно это зрелище — ягодицы не то что красные, они буквально бордового цвета; в некоторых местах уже налились синяки, верхняя часть бедер исполосована, а по ногам стекала, хоть и тонкими дорожками, кровь — вздутая кожа, коей был покрыт весь многострадальный зад, во многих местах полопалась, и теперь кровоточила.       Он отпустил Дазаю руки, и отошёл в сторону, слегка встряхивая затекшую от методичной работы руку. Дазай, походу, не спешил подниматься. Даже не пытался прикрыться. Все, что он сделал — подложил освобождённые руки под голову, уткнувшись в них, продолжая тихо всхлипывать. — Сегодня делай что хочешь. Но завтра я жду тебя на работе, и надеюсь, что вести ты себя будешь подобающе. Если нет, то клянусь, подобное будет ждать тебя после каждой выходки.       На последней фразе Дазай подрывается, видимо осознав, что из этого места надо сматываться как можно скорее, дрожащими руками натягивает брюки, шипя сквозь боль от соприкосновения раздраженной кожи с синтетикой, и, опустив голову, — Куникида успел заметить красные глаза, и влагу вокруг них, — прошмыгивает мимо него в коридор. Он уходит беззвучно, даже не хлопая дверью, пока Куникида борется со смешанными чувствами. Он не чувствовал себя виноватым, нет, но опасение, что после такого унижения Дазай начнет вести себя ещё хуже — не покидает его весь день.

* * *

— Куникида сан, и все-таки я не понимаю! Что же ты сделал в тот день? Я не могу найти ни одного разумного объяснения. Неужели ты обучился черной магии?       Удивление в голосе Йосано не безосновательно, ведь, после того самого дня, Дазай стал... Паинькой. Грубость, хамство, и непристойные ругательства сошли на нет; он извинился перед Харуно, подарив ей плитку шоколада, и заверив, что в жизни не собирался трогать ее кошку; шутить не перестал, но теперь его шутки были скорее слегка подтрунивающими, и вызывали смех. Правда вот, опаздывать и валять дурака он не прекратил, но все всё равно вздохнули с облегчением.       На подобные вопросы Куникида лишь молча пожимал плечами, мол, да ничего особенного вроде и не сделал, наверное, Дазай просто остепенился, осознав дурость своих поступков. Не рассказывать же всем, какой метод он на самом деле применил — не мог опуститься до такого.       Дазай, в свою очередь, не разговаривал с Куникидой целую неделю, хотя нельзя было сказать, что избегал — просто ограничивался сухим приветствием, и изредка обсуждением нового дела. Не разговаривал, — Куникида был уверен, что тот ещё долго не простит такого издевательства над собой, — а в один день сам подошёл, когда остальные сотрудники уже разошлись. — Куникида сан, я бы не хотел, чтобы у вас, — помимо всех прочих изменений, Дазай стал обращаться к наставнику как подобает, на вы, — создалось ложное впечатление. Я вас не боюсь. Конечно, то, что вы сделали тогда, было и правда весьма шокирующе, но поверьте, мне нет причин вас бояться: я с лёгкостью предвижу и избегу этого, если возникнет вероятность «следующего раза».       Куникида пропускает мимо ушей ввернутую хвастливость способностью все предвидеть, потому что его интересует другое. — Да что ты говоришь? Тогда почему же ты перестал вести себя, как полная сволочь? Не уж то я пробудил в тебе совесть? «Почему же ты вел себя так раньше?». Этот вопрос остаётся неозвученным. — Ну, не уверен, что она у меня есть. Просто... — тут Дазай усмехается, склоняет голову набок, и во взгляде проглядывает лукавство, — Вы меня заинтересовали. Неозвученным остаётся и ответ. «Я искал того, кто превзойдет мои ожидания.»