Здравомыслие

      В почтальонской сумке звенят смертельной трелью шприцы. Саймон достаёт один из них, чтобы заглушить боль в правом плече, заставить кровь в жилах застыть, забыть о боли, притупив её морфием. По собственной глупости он нарвался на чудовище, не заметив, как под рукой, ощупывающей шершавую стену, возникло оно, впиваясь кривыми зубами в кожу.       Единственным решением проблемы для него сейчас кажется блестящая игла, вонзающаяся в вену изрезанной ножом руки. Слабый стон разносится по узкому переулку, и ноги сами ведут Хенрикссона на главную улицу, где перед ним предстаёт светящаяся вывеска колледжа, в котором он учился.       Учился, прежде чем начался этот кошмар, и улицы заполонили враждебные твари с высунутыми внутренностями. Они пульсируют, полны жизни и крови, но невменяемой, нечеловечной. Что-то животное вырывалось изнутри вместе с гноем, слюнями и кровищей изо рта, прежде чем издать последний стон, заглядывая в напуганные глаза Саймона. Кажется, он успел оглохнуть от постоянного прорезающего воздух звука пуль, пробивающих тела этих сукиных детей. Борьба с монстрами стала скорее отдушиной, выпуском пара, но рассудок не приходит в норму. Нельзя просто поставить на паузу, сделать перерыв, как иногда хочется. Голова медленно слетает с катушек, а эмпатия становится чем-то недосягаемым, как это было раньше, до оглушающего рёва мотора.       Сейчас моросил дождь, было необычайно тихо, а свет на этой улице ощущался как знак свыше. Неужели тот, кто крутит бобину в кинотеатре, заставляя людей раз за разом смеяться над неудавшейся судьбой Саймона, решил сжалиться, дать шанс на жалкие минуты спокойствия? Пара минут перерыва перед очередным показом, насладись этим временем сполна.       Падая мелкими каплями на плечи и затылок Саймона, дождь проникал вглубь ткани, оставляя мокрые следы, как иногда пачкают одежду Хенрикссона монстры. Он привык быть запятнанным чем-то, потому даже не подал виду, а лишь уверенно пошаркал в сторону входа в учебное заведение, натыкаясь ногами на мелкие, но такие надоедливые лужи. Саймон лишь думал о том, что раз в здании есть свет, значит, должен быть и необходимый ему предохранитель.       Карие глаза озаряет вход по всему периметру. Воспоминания о скудных днях учёбы больно отдаются в сердце и мозгу. Хенрикссон ненавидел их, но теперь неосознанно тянулся прикоснуться к этим моментам руками, хотя бы ещё раз ощутить не страх быть убитым, не изнуряющую ломоту, а то одиночество, к которому он так привык.       Освещенные белоснежные коридоры, наполненные глухим гудением потолочных ламп, особенно повлияли на Хенрикссона, заставляя обуздать редеющее в груди волнение, как перед первым днём учёбы на новом месте. Самый естественный страх — неизвестность, неуверенность в завтрашнем дне.       Только вот Саймона это чувство не покинуло даже спустя месяцы учёбы, когда с неба посыпались первые хлопья, говорящие сами за себя. Саймон ненавидел зиму. И ненавидел пронизывающий до кончиков пальцев холод, лишь усиливающий его состояние, вызывая сонливость и боль в груди от морозного воздуха, проникающего вглубь тела, заставляя его охладеть изнутри. Потому появлялась боль, ломота, кашель.       Хенрикссон не спеша исследовал здание заново. В колледже прохладно, что уж говорить об улице. За стеклянными дверьми виднелись парты, стулья, доски. Всё осталось на своих местах, словно время остановилось и заморозило стрелки на часах из-за власти за окнами зимы, хотя на телефоне минуты отбивались дальше и дальше, отдаляя Саймона от начала кошмара. Всё было таким знакомым, но в то же время Хенрикссона не покидало ощущение, что он видит эту картину впервые.       Эта странная неопределённость мешала и отвлекала. Но вот в одной из комнат Саймон находит панель предохранителей. Нужна отвёртка, и тогда он покончит со всем этим, уедет, и лишь стук колёс о сверкающие рельсы будет заглушать тревожное сердцебиение, подскочившее от кисло-сладкого ощущения предвкушения. Даже несмотря на спокойную обстановку, параноидальное чувство, что коридоры вот-вот наполнятся запахом крови и трупов, не покидало, поэтому Саймон предпочёл закончить с этим делом как можно скорее, обыскивая кабинеты.

***

      Пустые стены просторного класса усиливают звук топота по отделанному покрытием полу. Внезапно позади Саймон слышит скрип. Стул? Или дверь? Даже гудение ламп стихло, словно ожидая подставы.       Хенрикссон уже заметил нужный инструмент и хотел протянуть к нему руку в чёрной перчатке без пальцев, как до уха доносится этот шорох, будто специально прерывая его. Машинально повернувшись в сторону звука, Саймон видит девушку. Всего лишь галлюцинация? Или очередные проделки этого мира, играющего с сознанием Саймона, оттягивая его по ниточке, медленно расслаивая, ломая и доламывая? Мысль о том, что девчонка ненастоящая, заставила его дрогнуть, прежде чем парень стал разглядывать её внимательнее, не поддаваясь страху, накатившему при виде незнакомки, вальяжно сидящей на стуле с закинутыми на стол ногами. Вот, что скрипело: раскачивалась, словно ребёнок.       А девушка как живая: светлая, полная жизни. Её взгляд тёмных зелёных глаз юркнул по телу Хенрикссона, изучая, пробивая на ещё более продолжительное молчание. Глаза её прищурены, как у хитрой лисицы. Поди хочет чего-то, а сама испытывает терпение, доводя до белого каления. Саймон начинает раздражаться. А та лишь смотрит, да качается, не спешит никуда, тянет время. Наконец, девушка встаёт со своего места.       — Кажется, ты что-то искал. Почему отвлёкся? — спрашивает она, точно издевается. Ещё бы, он искал инструмент. Глаза цвета бездны смотрят в тёмные изумруды напротив, не отводя взгляда. Они ощупывают друг друга, но девушка делает это более уверенно, менее осторожно. Ни о чём не догадывающийся ягнёнок играет с волком, готовым разорвать его на части. Почему только Хенрикссон сравнил её с ягнёнком…? Она выглядела невинно, но смотрела так по-родному, словно знала его с детства.       Саймон насторожился, его плечи напряглись, а ком в горле не даёт сразу ответить на её вопрос. Голосок её певучий, сладостный, затягивает в дебри, заставляя расслабиться. Так её тон подействовал на парня, но после он быстро опомнился. В памяти всплывает первая встреча с доктором в противогазе, только вот… в сравнении с этой девушкой нет ощущения враждебности, она не хочет сбежать, а наоборот тянется к нему. Это странно, непривычно. Хенрикссон чувствует замешательство. И всё-таки отвечает на её вопрос:       — Как… ты сюда попала?       — Дверь была не заперта, — девушка вскидывает оголённые плечи, которые прикрывали лишь тонкие лямки белой майки (на линии швов которой располагались грязно-голубые полосы), не скрывающие её бледную, почти белую кожу, демонстрируя всё своё пренебрежение к холоду. Да что уж там, даже живот её был оголён. На шее красовалась подвеска с черной звездочкой. Глянцевая, отражающая свет потолочных ламп, гул которых снова отчётливо послышался, как только девушка прервала молчание, переходя границу и идя на контакт. На руках красовались короткие, не доходящие и до середины предплечья тёмно-серые митенки, на ногах — свободные серые джинсы. Светло-русые локоны маллета огибали округлые черты её лица. В голове невольно возникал вопрос, не холодно ли девчушке, но Саймона тут же обдало жаром от осознания, что он отвлёкся.       И всё же… Что за глупая отговорка? Хенрикссон скептически сводит брови к переносице, пухлая губа слегка дёргается, словно желая расспросить, видела ли девушка то же, что и он, но он сдерживается. Отпрядывает от жалкой попытки найти хоть кого-то похожего на себя. Возможно, такого же сумасшедшего, как он, кого успел оросить желудочным соком монстр в переулке, кого-то ненормального, повидавшего столько же дерьма, а может и больше. Даже самая уродливая вещь находит своего ценителя, так почему Саймон не может хотя бы раз понадеяться на это?       И всё же, он молчит. Не спрашивает. Не заводит диалог. Не хочет разочаровываться. Снова. Лишь молча огибает её тело взглядом цвета дёгтя.       — Зачем ты следишь за мной? Что тебе нужно?       — Саймон, я не слежу за тобой. Просто мы оказались в одном месте, в одно время. И всё. — Она думает, что он на это поведётся? И всё же тело пронзают иглы безотчетной оторопи после её ответа. Откуда она знает его имя? Парень щурится, зрачки мечутся, пытаясь убежать от нарастающей тревоги, но от себя не убежишь, и приходится раз за разом переживать это неприятное наполнение груди раскалённым чувством первобытного страха, покрываться испариной. Чувство и желание обезопасить себя, сбежать, сейчас превыше рациональности, на которую Хенрикссон, впрочем, редко опирался, предпочитая чувства мыслям.       В борьбе с чудищами ему приходилось идти вперёд, наперекор собственным страхам, преодолевая их. Но сейчас у него есть выбор: продолжить диалог с девчонкой и выбить правду словами, либо молча перерезать ей глотку, утолить жажду кровью, заставить замолчать навсегда и прервать своё беспокойство менее гуманным способом, вечной тишиной. Кажется, Хенрикссона покидают эмоции и человечность, превращая его в кровожадного убийцу, не смотрящего на тех, кто перед ним. Она моргает медленно, выжидает, руки скрещены на груди. Готова ждать вечность его ответа? Саймон выходит из водоворота мыслей, возвращаясь в мирок, сузившийся до этого класса.       — Откуда ты знаешь моё имя?.. Кто ты вообще такая? — Девушка выходит из стоического положения, опуская руки, позволяя им расслабленно висеть вдоль тела. Выражение её лица также смягчается: она была хмурой, но теперь брови приподнялись, заставляя глаза приобрести первобытный блеск, как при их первом зрительном контакте. Она снова выглядит беззаботной, как тогда, когда раскачивалась на стуле.       — Просто знаю. Случайно услышала. Не переживай, кроме твоего имени, мне ничего о тебе неизвестно. — Улыбка медленно растекается на её губах, но Саймон этого даже не замечает. И непонятно, кто из них плотоядный зверь. Или это танец двух хищников? Или жертва — сам парень? — Меня зовут Мари Эрикссон, спасибо, что спросил. И нет, повторюсь, я не следила за тобой специально.       — Ты серьёзно думаешь, что я в это поверю?       — Я на это не рассчитывала. Можешь считать, что я какая-то конченная сталкерша, я не обижусь. Просто хочу предупредить, чтобы ты поменьше игрался с тем, что звенит у тебя в сумке, — Мари указывает на сумку Саймона. Она не говорила с недовольством или осуждением. В её тоне звенит заметными нотами беспокойство, предостережение, желание защитить, да настолько искренне, что невозможно поверить. Она знает слишком много. И ведёт себя, как нянька.       Саймон замирает, вновь обдумывая всё тот же навязчивый вариант: схватиться за нож и занять оборонительную позицию. Гнетущее чувство, что она лжёт о своём незнании, заставляет копать под себя. Но упоминание шприцов с позором окунает его в горькую правду. Он наркоман. Наркоман и размазня. Слабак, ищущий упокоения в дозе, или чего угодно другого, что ранит его тело, запуская необратимый процесс медленной смерти. Жалкий мазохист, не более. Как бы Хенрикссон хотел умереть от остановки сердца или отказа печени. Больно, жестоко, но он считал бы такую судьбу заслуженной для слабака. Саймон давно не верил в себя.       Мари прерывает его самобичевание:       — Пожалуйста, не доводи себя до плачевного состояния.       — …И почему тебя так это волнует?       Мари безнадёжно выдыхает. Она и сама не знает ответа, лишь пожимает плечами. Эрикссон всматривается в его лицо, покрытое еле заметной щетиной. Они выглядят измотанными, словно разделяют одно общее гнетущее чувство усталости, одну душу. По крайней мере, мешки и синяки под глазами у них одинаковые.       — Я испытываю к тебе сочувствие. Ты хороший парень, Саймон.       Парень ошеломлён, руки сжимаются в кулаки. Он насторожен, он не может доверять ей. Мари это понимает. Она чувствует, как во взгляде Хенрикссона колеблются яркие искры подозрения, как резкие мазки сомнения ложатся на холст. Никто никогда не называл Саймона «хорошим», только в насмешку. Выпустить яд, плюясь, заставить проглотить слова о своих чувствах, заключив себя в кандалы неуверенности в собственной значимости. Никому нет дела до него. И не было, да и, скорее всего, не будет.       Так было до этой девчонки. Она пытается стелить? Наверняка что-то хочет, ищет выгоду, пытается поймать на крючок, чтобы потом манипулировать. А может, она и есть та, кто заставляет его страдать? Хочет использовать ради собственных забав. Саймон отрекается от её слов, отгораживаясь от неё неприступной клеткой, опускает голову, прерывая зрительный контакт. Парень вдыхает разреженный напряжением воздух класса.       — Нет. Я… не такой. — Говорит он прямо.       Мари снова хмурит брови, не зная, что ответить на его слепой отказ. Она осознаёт причины его настороженности и не смеет перечить. Потому и не вправе более его задерживать; лишь указывает на учительский стол за его спиной, на котором лежит злосчастная отвёртка.       — Кажется, ты искал это.       Саймон оборачивается, смотрит на инструмент, который хотел взять и уйти ещё до начала разговора. Задержав взгляд на красной рукоятке, а после, переводя его обратно на Эрикссон, Саймон застывает в ужасе. Перед ним предстал пустующий класс, где нет и не было ни намёка на девушку. Парень оглядывается, думая, что Мари снова так играется с ним, но после лишь окончательно убеждается, что более тут никого, кроме него, нет.       Хенрикссон судорожно выдыхает, потрясенный этим странным опытом. Диалог оказался таким непонятным. Как она узнала его имя? Почему начала поучать и предостерегать о морфии? Кто такая эта Мари Эрикссон? Ответов на эти вопросы он не найдёт, просчитать логику её появления и исчезновения невозможно. Пожалуй, это самая странная галлюцинация за время его путешествия по хмурому Стокгольму.       Над городом густой кашей собираются тучи. Дождь медленно стихает, а Саймон откручивает шурупы, сокращая расстояние между собой и предохранителем…