кино

      жизнь проходит отрезками почти выцветшей киноплёнки старого чёрно-белого фильма, ещё немного, и на ней не останется уже вообще ничего. да и пропадать-то толком нечему, какая-то брехня про французских агентов интерпола семидесятых, лишённая чувств, сплошная бойня да и только. такое никто не смотрит.       и надо ли оно вообще? чтобы кто-то смотрел. всех куда больше интересует приторная романтика, психологические триллеры и холодящие кожу хорроры. какой-нибудь там десятый форсаж с рейтингом пять целых девять десятых на сдачу, но это уж для совсем отбитых.       а у незуко всё в животе скручивается в плетёную корзинку тревожности и рвотных позывов, виски сдавливаются болью, а глаза темнотой, когда она пишет канао с предложением куда-нибудь сходить.       а у незуко сердце бьётся колёсным хомячком в космическом пространстве, катающимся со скоростью света, когда канао говорит, что её брат очень милый, и если бы у неё только была возможность, она бы хотела познакомиться с ним поближе.       а у незуко кровь в жилах стынет, пока время во всём мире останавливается после слов канао о том, что она бы хотела покрасить ногти в розовый цвет, потому что такого цвета у незуко глаза.       а у незуко руки дрожат и никак перестать не могут, когда она сидит в раздумиях и не понимает что это.       случайности?       она так со всеми?       её просто интересует мой брат?       если да, зачем тогда случайно выдавать такие вещи, которые подруги никогда друг другу не говорят... или говорят. может это просто незуко ненормальная. или канао. кто знает.       или может я просто придаю обычным вещам слишком много значения?       не в моде честь, месть и оверсинкинг, который даже обсудить не с кем. танджиро знать нельзя, слишком запереживает, как курица наседка; мицури знать нельзя, слишком расстроится, что всё так; зеницу сам с таким мучается, ничем не поможет, а если выслушает, то лишь больше страдать начнёт; иноске даже концепции отношений не понимает; а с остальными, собственно, даже и смысла диалог заводить нет.       обо всём на свете поговорить можно только с ней. ну, казалось бы, обо всём на свете.       — точно всё хорошо?       голос канао с едва уловимой долькой беспокойства в её практически пустом голосе заполняет тишину комнаты, разбавляет кипяток горячего чая прохладной водой, делая его пригодным к испитию.       — да! а что такое?       скажет незуко, а под столом будет сжимать один из кулаков от собственной слабости и от того, как плохо она держится, когда внутри себя приходится подавлять что-то.       даже не знает как называется. (она себя заставляет так думать)       — просто... ты много молчишь. обычно всё не так. обычно ты много говоришь. я привыкла слушать тебя, а нарушать тишину самой я... знаешь, мне трудно и очень неловко. ты устала?       и как бы у канао не было всё плохо с понятием людей, незуко она всегда будет понимать лучше, чем может кто-либо. она читает её, как открытую книгу на родном языке, текстом чёрным по белому, буковку за буковкой, предложение за предложением.       незуко и не пыталась быть закрытой книгой, что закрыта на замок, укутана в четыре обложки и закрыта в ящичке на замок в комоде под двойным дном первого ящичка.       — да, наверное устала немного. так надоели с экзаменами своими, не представляешь! о, а ещё...       и незуко опять начнёт свою шарманку в качестве ста и одной истории о том, что сегодня было в школе, какую чепуху опять натворили одноклассники на перемене, как её раздражает, что учитель физики вечно требует собрать волосы, и как ей было грустно, когда она не успела прибежать в столовую до того, как раскупили её любимые булочки.       лишь бы канао не нашла двойное дно опять.       а незуко ещё не знает, как канао в твиттере с закрытки на закрытку бегает, как пытается держать себя в контроле и виду не подать, что она, вообще-то, не совсем типичная гетеро-подружка, хотя, кажется, этой гетеро-подружкой по её мнению была незуко, которая всякие манги с девчачьими поцелуями читает просто потому что для неё все мило, и вообще это фаза, она этому никакого внимания не придаёт, а потом вообще забудет.       а незуко ещё не знает, что генья слово-по-слову пытается у канао выпытать, когда та в его корпус общежития приходит и пытается не сломать со злости стакан на кухне. злость — на себя. на свои чувства. на их непринятие. на их безнадёжность.       на то, что она вообще умеет любить.       она должна была прожить свою жизнь совершенно спокойно, где-нибудь поодаль от всех, может, иногда возвращаясь в социум, но это только чтоб на могилы сестёр поглядеть и в тысячный раз вымолить у них прощения.       только вот в её жизни пропало всё спокойствие, как только совсем близко к её сердцу пробилась девочка, которая и была олицетворением этого слова. только вот спокойнее от этого нисколько не жилось.       — ой, ну да, я ему нравилась типа? а я этого вообще не понимала, думала он мне лимонные булки просто так таскает, я ему всё спасибо-спасибо, а он оказывается на какие-то отношения рассчитывал... ой, ну нет, ты только не подумай! не то, чтобы я к этому относилась как-то, не знаю, потребительски что-то. мне было приятно, я благодарила его. но... я к нему ничего не ощущала? и не замечала, что он ко мне что-то ощущает. так и остался он просто другом мне, короче.       канао молчит, надеясь на то, что в голову ей как-то придёт нужная мысль сама или на то, что незуко как-то продолжит рассказ.       — тебе не нравятся лимонные булки?       — ой, ну от тебя вообще всегда нравятся!       говорит незуко и хихикает, не понимая, насколько глубоко в сердце она выстреливает ей своей купидоновой стрелой.       и вот, канао понимает: незуко взяла её сердце напрокат.       и явно не планировала его возвращать. более того, она была готова принести гору денег для выплаты штрафа, моральной компенсации и выкупа.       только вот канао совсем не понимает.       кому это вообще может быть нужен такой скучный фильм?       а ведь вкус у незуко в кинематографе был отличный. только в людях, видимо, вкус ужасный. так думает канао.       тревожность отпускает незуко тогда, когда на дисплее её телефона всплывает уведомление от неё, в котором красуется лаконичное «пойдём».       только вот ни на каком из трёх «я тебя люблю», что были произнесены в фильме, она так и не смогла признаться.