Ритуалы

Можно сказать, что его выживание было огромным исключением, чем новым правилом, которое, казалось, задал Шэнь Цинцю своим появлением. Цинхуа уже успел пройтись по всем стадиям принятия по несколько раз, останавливаясь на смирении. Что он хочет от сюжета, который сам когда-то и написал? Эти отрывки воспоминаний, до сих пор погребённые у него в душе, всплывают после особенно спокойных ночей, когда всё, кажется, у него в руках и не должно что-то пойти не так; они приходят очевидным напоминанием, каков итог в конце. Тогда и сейчас он подозревает в этом Систему, но она здесь и вправду было что-то около Бога, следящего невидимым оком, чтобы всё шло в угоду сюжета. Она была второй ступенькой его кошмаров. Он боялся и ненавидел. Проклинал и молил. Беззвучно, роняя слёзы в удушающей и спасающей темноте, когда никто не трогал его. Сейчас он вспоминает эти дни беззвучным хмыком и оглядывается вокруг, будто заново удивляясь, как сложилась его дальнейшая судьба. На самом деле, сейчас эти кошмары и мысли усилились в троекратном размере. Разве может быть что-то более пугающее, чем разрушение этого невидимого хрустального замка? Сейчас у него всё хорошо. Теперь они движутся с Королём медленными, но твёрдыми шагами вперёд, в совместное будущее; на пиках всё также, пусть и после всех потрясений, а также ухода Цинцю в закат под ручку с демоном, с Мобэем за плечом, его приняли более благодушно, но критично ничего не изменилось. Во Дворце он стал почти знаменитостью после спасения Короля, противостоянию его дяде и значительного изменения его статуса. Однако эта та головная боль, что просто мозолит глаза, а разбираться с этим нет ни сил, ни желания. Перебирая бумаги, сравнивая очередные отчёты и документы, он цокает, с недовольным видом смотря на очередную стопку. Со вздохом он макает кисть в чернила и погружается в написанные корявым подчерком слова. В прошлой жизни ему никогда не давались точные науки. Он еле выуживал у себя воспоминания, как те люди, которые когда-то назывались его родителями, заставляли поступить его в экономический институт, желая видеть его очередным офисным клерком. Как он сопротивлялся, как он пытался, как он подстраивался, — всё это он не помнит, как таковое, но зато помнит эти ощущения. Как-никак метафорическая печать чужака до сих пор висит у него на спине и на груди. Был ли у него когда-нибудь дом? Куда он мог вернуться? — Чёрт! Внезапно дрогнувшая рука оставила чернильное пятно на пергаменте, испортив его старания. Он тяжело вздыхает, смотря на, не спеша, уменьшающуюся стопку документов. Все его мысли всегда сводились к этому. К дому. К дому, которого никогда не было. Было помещение, которое он уже и не вспомнит. Была ли у него своя комната, был ли хотя бы свой уголок, — он не помнит. Номинальные родители тем более стёрлись у него из головы. Назвать ту маленькую студийку, в которой он еле сводил концы с концами и в которой писался этот злополучный роман, домом? Или то старое поместье, где он только и успевал красть еду да уворачиваться от подзатыльников после перерождения? Те небольшие здания, в котором плотно друг к другу были расположены циновки? Может, его личная хижина на самой вершине пика? Или та спальня во Дворце, где Король установил жаровни, чтобы он мог в комфорте проводить здесь время? В его жизни было много мест, где он ночевал. Чуть меньше постоянных мест. Редко где можно встретить место, где он бы чувствовал себя в безопасности. Но дом? Когда-то здесь был его дом. Он искал пристанище на виртуальных страницах ворда, где выводил по десять тысяч слов каждый день. Теперь это место таит для него смертельную опасность. Да он вообще уже давно должен был быть мёртв! Резко вскочив с места, он бросает в сторону кисть, не заботясь о чернильных каплях летящих на его ханьфу. Паника беспощадно окутывает его сознание, он уже давно научился различать её среди всего спектра страха и тревожности, что он испытывает каждый день. Незамысловатая, но поглощающая без шансов. Но надо сейчас сосредоточиться. Три шага влево, четыре — вправо. Снова три шага влево, затем вправо. Как маятник, слегка смещено качающийся вправо. Бессмысленно, ведь он не считает минуты, секунды; он дефектен, но так нужен. Первое время после попадания в новеллу он молил, чтобы всё это был дурацкий сон. Чтобы он поскорее закончился. После осознания, в какую именно он новеллу попал и в какого именно персонажа, он молил хоть кого-нибудь там на небесах всю ночь, пусть с утра он и выглядел разбитым огородным пугалом, а из колен без перерыва сочилась сукровица. Пусть он никогда и не верил в Бога или Богов, да и вообще каких-либо небожителей. Он отказывался отзываться на простое Хуа, которым звали его персонажа в детстве. Он не хотел просыпаться по утрам, зная, что его встретит сырость сарая, а не твёрдый диван. Он не хотел засыпать, чтобы не чувствовать эту горечь разочарования с открытием глаз. А когда ярость Системы, передаваемая в резко понижающихся баллах, почти догнала его, он понял, что хочет выжить. Хочет жить так, как мечтал. Ну, или хоть как-нибудь. Он хотел доказать, что он не шаблонный Шан Цинхуа. Но с каждым заданием его надежда падала. С каждой новой кровью на руках его сознание, казалось, мутнело. Пока он не нашёл лазейку для себя. Маленькую дверцу, которая поможет ему сохранить ту частичку себя, которая перенеслась в это бренное тело из другого мира. Он придумал ритуалы для себя. Пусть на него ещё были надеты невидимые наручники Сюжета, так он мог вспоминать, кем является на самом деле. Пусть он даже и не помнил своё настоящее имя, а прозвище Самолёт от Цинцю хранил как дань этому миру в своём сознании, так он в приступе паники мог понять, что он — это он, а не кто-то другой. Он изменил почти всё. Все мелочи и упущенные сюжетом детали — это всё его. Это всё он. Подпись, почерк, причёска, заколка, надевание одежд, закатывание рукавов второго слоя, чтоб образовывался секретный карман, лёгкий говор, использование некоторых слов. Он словно выстраивал внутри себя вторую личность, называя её настоящей, но пряча её ото всех. Во многом он похож на книжного Цинхуа: чувства, мысли, поведение в опасных ситуациях. Но также они были совершенно разными: почти идеальный в экономике, логистике, политике Цинхуа, и напротив — он, который почти всю прошлую жизнь игнорировал цифры, если это не поступление на счёт. А когда он попробовал в этом теле сочинить какую-нибудь совершенно простую историю, ему захотелось плакать. Это тело — не он, и жизнь продолжает жестоко ему напоминать об этом. Взглянув на часы, он вздрагивает. Совсем скоро ужин с его Королём. Он наконец останавливается, стараясь прочистить сознание, и подходит ближе к столу. Даже не отдавая отчёта своим действиям, он раскладывает документы по стопкам. Это Дворец — политика, логистика, связи. Это пики — поставки, важное, просьбы. Под конец этого действа он спокойно вздыхает, довольно оглядывая проделанную работу, как вдруг сзади к нему неожиданно прижимаются, обдавая шею прохладным дыханием. Во всех мирах всего один человек, который мог бы так сделать. Он поначалу напрягается, но после заставляет своё тело расслабиться. Это Мобэй никак не комментирует, с интересом смотря на стопки. — Это какой-то ритуал? — спрашивает он. Внутри у Цинхуа что-то сжимается, будто кто-то без спросу ворвался во что-то настолько личное с таким пренебрежением, что ему немедленно захотелось выгнать и опечатать свой кабинет, но он никак не подал виду, стараясь небрежно пожать плечами в ответ. Смотреть, как чужая рука неаккуратно берёт лист из стопки, было почти невыносимо, но, давайте поблагодарим его выдержку, он всего лишь передёрнул плечами, что демон мог списать на лёгкий холодок, всегда гуляющий по Дворцу. Однако Мобэй тут же положил лист на место, потеряв к нему всякий интерес. Он склонился над Цинхуа, уткнувшись ему в макушку, а руки крепко сцепились на его талии. — Пора кушать, — говорит Мобэй-Цзюнь после непродолжительного молчания низким баритоном, и в ответ на эти слова у Цинхуа урчит живот, на что он безудержно краснеет и извиняется. Король позволяет себе лёгкую ухмылочку и игриво прикусывает пышущую жаром щёку, наслаждаясь возмущённым: «Мой Король!» Привычно садясь за недлинный каменный стол напротив друг друга, внезапно перед Цинхуа ставят чайник с травяным чаем и пиалой. Шан Цинхуа удивлённо смотрит на демона, но тот только кивает на принесённый чай. — Пей. Цинхуа незамедлительно слушается, кивая, опустив глаза, и наливает себе ароматный чай, однако, подняв чашку ко рту, осмеливается задать вопрос: — Почему?.. — Пей, — снова приказывает Мобэй, и только удостоверившись, что Цинхуа отпил, приказывает слуге нести остальные блюда. — Я заметил, что ты не начинаешь есть, пока не выпьешь чай. — Ох, это… Да, я… Эм… — Цинхуа не знал, что сказать. Это тоже входило в его немаленький список маленьких ритуалов: чай перед едой и после еды. Так шло большее насыщение, да и он находил что-то успокаивающее в этом. Его лицо снова вспыхнуло. Ему было неловко, что кто-то всё же заметил его странные жесты. — Пей, Цинхуа. Не беспокойся об этом. Внутри, казалось, разлилась лава, доходя прямо до сердца, а на лицо лезла глупая улыбка. — Спасибо, — робко отвечает он, подняв прямо глаза, что делал в редких случаях. И встретился с необычно светящимися тёмно-синими глазами. — Это не проблема, — лишь ответил Мобэй, не высказывая вежливость, а лишь говоря правду.