Второй сын

Казалось, Цзян Чэн с рождения был обречен на роль «второго». Его отец, Цзян Фэнмянь, хотя и любил сына, но всегда сравнивал его с другими, с более талантливыми и успешными детьми из благородных семей. — Почему ты не можешь быть как он? — часто спрашивал он, указывая на какого-нибудь юного гения, успешно освоившего новую технику фехтования или выигравшего турнир по шахматам. В жизни Цзян Чэна не было места для ошибок, он постоянно должен был быть лучше, сильнее, умнее. Его мать, мадам Юй, усиливала это давление, требуя от него безупречного поведения и неукоснительного соблюдения всех правил. И вот в их жизнь ворвался Вэй Ин, найденный на улице Цзян Фэнмянем. Вэй Ин был полной противоположностью Цзян Чэну. Он был безрассудным, непоседливым, забавным и совершенно не заботился о мнении окружающих. Но Цзян Фэнмянь был очарован им с первого взгляда. Вэй Ин стал для него как сын, которого он всегда мечтал иметь. Вэй Ин не был обременён строгими правилами и ожиданиями. Он жил в свободе, позволяя себе быть таким, какой он есть. И Цзян Фэнмянь был счастлив, видя в нём свою мечту о беспечном, радостном ребенке. Сравнения начались ещё сильнее. Цзян Чэн стал чувствовать себя не успешным, не любимым, второсортным. Он усиливал тренировки, старался быть лучше во всем, но ничто не могло изменить отношение отца к нему. Всю его боль и неуверенность он прятал за маской строгости и равнодушия. Он стал замкнутым, отчуждённым, не доверяя никому. Он был одиноким воином, борющимся с собственными демонами и постоянно старающимся доказать своим родителям, что он достоин их любви. Цзян Фэнмянь, с сияющими от радости глазами, часто брал Вэй Ина на руки. Он был готов нести его повсеместно: по улицам Юньмэна, виноградным садам, даже по тайным тропам, ведущим к запретным местам. Вэй Ин, смеясь и махая руками, с радостью принимал эти прогулки, чувствуя себя любимым и счастливым. Цзян Чэн тоже помнил несколько раз, когда отец брал его на руки. Но эти моменты были редкими и не такими радостными. Это было тогда, когда он был маленьким, и его ноги были слишком короткими, чтобы успеть за отцом. Но отца не волновала его маленькая рука, крепко сжимающая его пальцы. Он нёс его только до нужного места, а потом оставлял, не уделяя ему никакого внимания. — Смотри, как хорошо Вэй Ин научился владеть мечом, — говорил Цзян Фэнмянь, с гордостью наблюдая за Вэй Ином, легко и грациозно передвигающимся по тренировочному полю. Он ловко крутил мечом, его движения были точными и плавными, как танец. — А ты всё ещё не умеешь правильно держать меч, — добавлял он, глядя на Цзян Чэна, который с усилиями пытался повторить движения Вэй Ина. — Вэй Ин такой умный, он сразу понимает все объяснения, — с восхищением говорил Цзян Фэнмянь. — А ты должен учиться у него, ты должен стать лучше! Вэй Ин получал похвалу за каждую мелочь: за красиво написанное иероглиф, за умение приготовить чай, за то, что он был вежлив с гостями. Цзян Фэнмянь хвалил его за каждое малейшее достижение, как будто мир зависел от этого. Он улыбался Вэй Ину, говорил ему теплые слова, и Вэй Ин светился от счастья. Цзян Чэн же получал только упреки за ошибки, за недостатки, за то, что он не был достаточно хорош. Он никогда не удостаивался похвалы, никогда не чувствовал, что он делает что-то правильно. Цзян Фэнмянь упрекал за каждую ошибку. Цзян Чэн чувствовал себя нелюбимым, чувствовал себя не достойным отцовской любви Он видел, как его отец с любовью смотрит на Вэй Ина, как он с гордостью рассказывает о его успехах другим, как он щедро делится с ним своими знаниями и опытом. Он видел, как его отец хвалит Вэй Ина, как он постоянно сравнивает его с ним, и это убивало его изнутри. Вэй Ин, не замечая боли, которую причинял Цзян Чэну, наслаждался вниманием и любовью Цзян Фэнмяня. Он с радостью принимал похвалу, его самолюбие цвело под лучами отцовской любви. Он не понимал, что его беспечность и беззаботность становились острыми шипами, пронзающими сердце Цзян Чэна. Цзян Чэн, закрыв глаза, пытался успокоить бурлящие в нем эмоции. Он знал, что не стоит обвинять Вэй Ина. Он был просто ребенком, не понимающим, какую боль он приносит ему. Но он не мог не чувствовать себя обиженным, не мог не испытывать зависть к легкости и радостному беззаботному миру Вэй Ина. Он прятал свои чувства глубоко внутри, не позволяя себе выразить их. Он не хотел обидеть Вэй Ина. Он старался быть хорошим братом, но его сердце было разорвано на части. Цзян Чэн не мог понять, почему он не может быть таким же хорошим и любимым, как Вэй Ин. Он упорно тренировался, старался быть лучше во всем, но все его усилия были тщетны. Он был «вторым», и ничто не могло изменить это. Он часто смотрел на Вэй Ина, на его радостное лицо, на его сияющие глаза, и ему становилось еще хуже. В нём родилась ненависть к себе, к своей неспособности быть любимым и счастливым. Он ненавидел себя за то, что он не может изменить свое отношение к Вэй Ину, что он не может полюбить его так же искренне, как его любит отец. Он пытался оттолкнуть эти мысли, заглушить их тревогу. Он пытался быть равнодушным, но в глубине души он знал, что никогда не сможет избавиться от этой боли, от этого ощущения быть «вторым». Он видел в Вэй Ине не только брата, но и своё собственное отражение, отражение его неудачи, его неспособности завоевать любовь отца. И это делало его боль ещё сильнее. Цзян Чэн, уставший от тренировок и постоянного давления, часто плакал по ночам. Он плакал тихо, чтобы никто не услышал, скрывая свою боль и неуверенность. Он тренировался до потери сознания, усердно занимался каллиграфией, допоздна сидел в библиотеке над древними книгами, пытался быть лучше, но все его усилия были тщетны. Отец не видел его усилия, его боль. В его глазах он видел только холод. Он был заперт в клетке из своих собственных ожиданий, не мог избавиться от чувства неполноценности. Однажды, Цзян Чэн, с трепетом и надеждой в сердце, пришёл к отцу, чтобы показать ему свои успехи в каллиграфии. Он провёл несколько часов, стараясь создать идеально ровные и красивые иероглифы. Он хотел, чтобы его отец наконец увидел его старания, чтобы он похвалил его и сказал, что он хорошо справился. Цзян Фэнмянь посмотрел на лист бумаги с идеально ровными красивыми иероглифами и лишь кивнул. Он не сказал ни слова, не выразил никаких эмоций. Цзян Чэн чувствовал, как его надежда гаснет, как его сердце опускается. В этот момент в комнату вбежал Вэй Ин. Он был весёлым и беспечным, как всегда. — Дядя Цзян, смотрите! — крикнул он, протягивая свой лист бумаги. Его иероглифы были страшненькие и косые, не сравнимые с идеальными иероглифами Цзян Чэна. Но Цзян Фэнмянь улыбнулся Вэй Ину и обнял его, поцеловав в лоб. — Молодец, ты делаешь успехи в каллиграфии! — сказал он. — Цзян Чэн, почему ты не можешь быть как Вэй Ин? И снова Цзян Фэнмянь переключился на Вэй Ина, не обращая внимания на Цзян Чэна. Цзян Чэн стоял в стороне, чувствуя себя невидимым, не важным. Он был лишь тенью Вэй Ина, вечным «вторым». Цзян Чэн, сжав кулаки от злости и обиды, быстро отошёл от отца. Он не хотел смотреть на него, не хотел видеть, как он с любовью обнимает Вэй Ина. Он не мог больше выносить эту боль, эту ненависть к себе и к отцу. Он вышел из покоев отца, с тяжестью в сердце и пустотой в глазах. Он хотел плакать, хотел выплеснуть всю свою боль, но слёзы не шли. Он был уже слишком усталым, слишком пустым, чтобы плакать. Он шёл по длинным коридорам Пристани Лотоса, не видя ничего вокруг. Его мысли были заполнены горечью, обидой, отчаянием. Он не мог понять, почему он не может завоевать любви своего отца, почему он всегда будет «вторым». Он помнил все свои усилия, все свои попытки быть лучше, но все они были тщетны. Он был как камень, брошенный в глубокую яму, потерянный в бездне собственной безнадёжности. Он остановился перед своей комнатой и медленно отворил дверь. Он не хотел видеть никакого света, никакой красоты. Он хотел только остаться в темноте, в своей боли, в своей неуверенности. Цзян Чэн лежал на подушке, закрыв глаза, и чувствовал, как его тело дрожит от подавляемого плача. Он не мог плакать, но он чувствовал, как его душа разрывается на части. *** Вэй Ин. Это имя, как иголка, впивалось в сердце Цзян Чэна. Двадцать лет — возраст, когда сыновья Цзян Фэнмяня должны были начинать свой путь к величию, к власти. Но отец, вместо того чтобы благословить его, видел в нём лишь бледную тень, померкшую на фоне сияющего Вэй Ина. «Стремись достичь невозможного», — гласил девиз клана Цзян. Но что, если невозможное — это не стать главой клана? Что, если невозможное — это любить брата, которого отец считает своим идеалом, которого сам Цзян Чэн втайне побаивался? Каждый день был битвой. Вэй Ин, всегда лёгкий и беззаботный, как ветер, легко справлялся с любыми испытаниями. Цзян Чэн, схваченный тисками ответственности и ярости, старался изо всех сил. Он тренировался до изнеможения, изучал древние свитки, постигал стратегии, все, что могло бы сделать его достойным наследником. Но отец не видел его усилий. Он видел только Вэй Ина, который, казалось, не прилагал никаких стараний, а всё получалось само собой. Вэй Ин был лучиком солнца, согревающим всё вокруг. Цзян Чэн — тень, которая была нужна, чтобы защищать свет. Но, быть тенью — это ли не невозможное? Он смотрел, как отец одобрительно кивает на Вэй Ина, как тот беззаботно смеется, не чувствуя всей тяжести ожиданий. И в этот момент Цзян Чэн понимал, что его невозможное — это не превзойти Вэй Ина, а просто быть самим собой. Он, Цзян Чэн, с твёрдой волей, неумолимой решимостью, и, возможно, с дьявольским характером, найдет своё место. Пусть не на вершине, но рядом с Вэй Ином, с кланом, который он любил. Его невозможное — это быть верным брату, защитником клана, и, возможно, когда-нибудь, понять, что любовь не требует побед, а требует только верности. *** Лань Сичэнь появился в его жизни как солнечный свет, пробивающийся сквозь тёмные облака. Неожиданно, нежданно, как взрыв радости в застывшем мире. Цзян Чэн был непривычен к такому, он был привычен к холодному ветру, к горечи, к одиночеству. «Как можно любить такого, как я?», — задавал он себе этот вопрос снова и снова. Лань Сичэнь был добрым, светлым, словно солнечный луч. А Цзян Чэн — тень, непривычная к теплу. Он не понимал, как можно любить такую тень, как он, как можно любить его за то, что он есть, а не за что-то, что он должен сделать, заслужить. «Любовь нужно заслужить», — твердил он себе, как мантру. Он пытался быть лучше, сильнее, чтобы доказать Лань Сичэню, что он достоин его любви. Но Лань Сичэнь только улыбался и говорил: — Ты и так достоин. Цзян Чэн отталкивал его, пытался убедить, что он не заслуживает такой любви. Он заставлял себя быть грубым, злым, холодным, чтобы Лань Сичэнь сам от него отвернулся. Но Лань Сичэнь был упрям. Он не отступал, не терял надежду, просто продолжал любить Цзян Чэна таким, какой он есть. И в один момент, когда Цзян Чэн, наконец, признался себе, что он не достоин такой любви, он вдруг понял. Лань Сичэнь любил его не за то, что он был сильным, мудрым, идеальным. Он любил его за его слабости, за его грубость, за его горечь. Он любил его за то, что он есть, без условий, без ожиданий. И тогда Цзян Чэн сдался. Он позволил себе любить, позволил себе быть любимым. Он позволил Лань Сичэню быть светом в его жизни, светом, который согрел его замёрзшую душу и заставил его снова поверить в любовь. С Лань Сичэнем в его жизни появилась новая краска. Мир перестал быть черно-белым, окрасился в яркие, солнечные цвета. Цзян Чэн перестал бояться быть слабым, он позволил себе быть уязвимым, позволил себе быть любимым. Он перестал напрягаться, перестал пытаться быть совершенным, потому что Лань Сичэнь любил его именно таким, какой он есть, со всеми его недостатками, с его грубостью и неуверенностью. Вместе с Лань Сичэнем он отправился в путешествие по жизни. Это было не легкое путешествие, на их пути встречались препятствия и неприятности, но они шли вместе, поддерживая друг друга. Лань Сичэнь стал ему опорой, его тихой гаванью, где он мог отдохнуть от грозы жизни. Цзян Чэн наконец понял, что он достоин любви, что он не ошибается, что он может быть счастливым. Он перестал бежать от любви, он перестал отталкивать от себя людей, он открыл свое сердце Лань Сичэню и позволил ему остаться в нем навсегда. И это было самым главным «невозможным», которое он достиг в жизни, самым главным смыслом девиза его клана. «Стремись достичь невозможного», — сказал бы ему отец. И он достиг. Он достиг невозможного, он полюбил и был любимым. Он понял, что не нужно быть идеальным, что он может быть просто самим собой, и это было его самой главной победой.