Одомашненный

      — Тебе так нравится Москва?       Саша вздрогнул всем телом и тут же постарался вжать шею в плечи и спрятать листочки в руках.       Пётр любопытно заглянул вперёд, успев зацепить взглядом кривенький детский рисуночек, раскрашенный восковыми мелками.       Сашенька часто рисовал своего былинного кумира, которого никогда не видел наяву. Правда, Москву никогда не рисовали в рассказах и летописях о нём, и Саша понятия не имел, что тот из себя представляет.       Некоторые, более старые города, которые с ним виделись, так и говорили: «белобрысый, с наглыми глазищами». Ну Саша так себе и фантазировал — златоглавого богатыря, с глазами-сапфирами, густой длинной бородой, да такого широкоплечего, что все рубашки были ему малы.       Пётр только похрюкивал себе в усы от смеха — мальчишку будет ждать сильнейшее разочарование в его короткой жизни. Как на зло, будто поджигая его фантазии ожиданием, Москва из принципа игнорировал приглашения в новую столицу.       Пётр-то знал, что этот чёрт верёвочный просто был обидчивый и злопамятный и потому существование Романовых игнорировал. Может, в прошлом они и были хорошими друзьями, но, когда Пётр за его спиной надумал себе устроить новую столицу на севере, Москва этого простить не смог.       Саша искренне верил, что у него просто очень много дел — он ведь такой большой и старый город, и некогда ему таскаться по гостям. Поэтому ждал терпеливо, много читал о своём кумире, рисовал его выдуманные портреты и ни о чём не подозревал.       Час правды настал в день его становления столицей.       Девятнадцатого мая в юный Петербург уже нежно заглянуло солнышко, обласкав свежепостроенные здания и крыши дворцов, и после полудня к балу начали съезжаться гости.       Зашуршали нарядные платья, зазвенели бокалы с игристым вином, а Сашенька всё скучающе сидел у окна да искал глазами хоть одного гостя, похожего на Москву.       Пётр Алексеевич нагнулся над его плечом, старательно делая вид, что тоже занят рассматриванием прибывающих господ.       — Кого ждём, парадиз мой?       — Ой, Пётр Алексеевич, — Романов сделал непринуждённый вид, неопределённо махнув рукой.       — Москву, правда?       Саша жутко покраснел и начал придумывать детские оправдания:       — А вот и не жду я его! Просто взглянуть бы мне… Хоть одним глазком. Он ведь такой герой, а ко мне ни разу не приезжал, хоть я и столица ему на замену, — мальчика вдруг осенило. Может, это-то и было причиной? — Может, он злится на меня? Он, может, хотел бы быть и дальше столицей, а тут я появился.       — Может, немного и злится, — Пётр согласился совершенно непринуждённо, глядя куда-то за спину Сашеньки. — Да на обиженных воду возят, а не в гости зовут.       При мысли о том, что на Сашу Москва обиделся, тот пришёл в ужас.       — Ой, взгляни-ка, кто там подъехал.       Сашенька выглянул во двор и обомлел.       К крыльцу подъехала красная в золоте крытая карета о белых лошадях (сразу видно — столичный размах!), и маленький Петербург понял, кто лично приехал посмотреть на его становление столицей. Сердце в маленькой груди забилось, как сумасшедшее, и он кинулся на улицу под смеющийся взгляд отца.       — Михаил Юрьевич приехал! Михаил Юрье-       Резные двери кареты распахнулись расторопными слугами, и на свет вышел он. Предмет Сашенькиных вздохов и мечтаний, его кумир и восхититель… И Саша его совершенно не узнал.       Москва оказался вовсе не былинным богатырём с густой золотой бородой, на котором не сходились рубашки. Михаил оказался стройным и высоким юношей, таким статным и изящным, холёным, что спирало дыхание. К тому же он оказался… Котом?       — О божечки, — прошептал Романов, очень стараясь не пялиться. На голове столицы (совсем скоро уже бывшей) слегка подёргивались в недовольстве два пушистых кошачьих ушка с белеющими кисточками на самых кончиках, а из-под дорогого дорожного плаща выглядывал игриво золотистый лоснящийся хвостик.       Саша так и замер на крыльце, раскрыв невежливо рот и совсем не зная, как ему реагировать. Люди с кошачьими и прочими животными чертами встречались редко, но всё же встречались. Например, один из министров при дворе был крысой и, пусть и вызывал у некоторых дам отвращение, всё ещё был человеком.       Но никто его не предупреждал, что Михаил Юрьевич, победивший всех могучих силачей на своём пути, окажется котом; к тому же таким молодым. Это какая-то шутка?       — Ну как тебе твой Москва? Хорош, да? — Пётр наклонился над его плечом так неожиданно, что Саша подпрыгнул. — Вот бы он характером вышел так же, как и лицом.       — А я думал, меня тут встретят с большим уважением, — растягивая «а» на московский манер речи, пропел Михаил Юрьевич. Несмотря на то, что он и правда был невозможно красив, язык у него оказался непривычно острым.       — Ну как нам ещё тебя встречать, если ты столько лет игнорируешь приглашения в столицу, заноза такая. Сам же знаешь, что с царём шутки плохи.       Пётр старался говорить с ним вежливо при Саше — даже маленький Романов это понимал — но в его голосе всё равно зазвенела плохо скрываемая стальная угроза, спрятанная между слов.       Михаил на это лишь вскинул светлую бровь и, задрав острый подбородок, вальяжно и с достоинством прошёл мимо, покачивая хвостом. Будто не он тут опоздал на несколько часов.       — Михаил Юрьевич! — растерянный Саша решил, что он сам должен представиться Москве, раз уж Пётр на него злится.       Вспомнив про своё детище, Пётр тут же обратил на него внимание, и с размахом прихватил и обнял за плечи.       — О, а вот и наш виновник торжества. Знакомься, Московский: моя гордость и маленькая столица — Петербурх! — на Сашу сверху вниз сверкнули два злых голубых глаза. Щёки мальчишки предательски заалели от волнения: теперь Москва посмотрел на него!       — Уж больно он на Париж похож, — кошачьи ледяные глаза сузились в презрительном прищуре.       — Так ведь лучшие архитекторы из Европы!..       — Всё европейское не значит хорошее, как бы вы себе не воображали.       Саша вертел между ними головой, а самому ему становилось так стыдно и тошно на душе, что хоть сквозь землю провались. Может, это не на него Москва обижался, а на самом деле он просто с царём не в ладах? И всё равно всё недовольство достанется в итоге маленькому Петербургу.       — А ты, как бы себе не воображал, находишься не у себя дома, Московский. Будь добр, в своей столице слушайся своего государя.       Пётр развернулся на пятках, отвернувшись от Москвы, и исчез за дверьми в бальный зал, сердитой походкой растворившись среди гостей. Саша опустил глаза в пол, крайне смущённый тем, что остался с Михаилом наедине.       — А… А я думал вы совсем другой, — он украдкой продолжил рассматривать Москву. — Вы во всяких былинах описывались таким большим… Таким сильным…       Явно уязвлённый, Михаил закатил глаза. Саша, опасаясь его обидеть, сразу же попытался перевести тему:       — Но вы всё равно такой красивый! Я хотел бы так много поспрашивать, правда ли всё, что написано про ваши подвиги, и ещё!..       — Господи, я не хочу слышать от вас ни одного вопроса, петровское детище, — громко перебил его Михаил сжав тонкие пальцы на переносице. — Мне достаточно того, что придётся с вами торчать целое столетие, чтобы из вас вышла хоть немного стоящая столица.       — Вы станете моим наставником?       — К сожалению, — сухо ответил Москва. — Странно, что царь вас не предупредил. Мне в любом случае пора идти, гости ждут.       — Уже? О, я тогда присоединюсь к вам немного позже! — Сашенька выдавил вежливую улыбку.       — Можете не торопиться. Детям, вроде как, нельзя задерживаться на праздниках слишком долго. И это вам.       Михаил протянул мальчику красную коробку, обвязанную бантом. Сашины щёки зарделись от смущения и радости, и он прижал подарок к груди.       — Спасибо, Михаил Юрьевич!       Но тот уже не слышал, лишь изящной рукой отмахнулся, скрываясь в зале. Только пушистый светлый хвост Саша и видел.       Он нерешительно потряс коробкой над ухом и услышал гремящее перестукивание.

***

      Миша суетливо и жалостливо обмахивался рукой, жалея, что ему, как мужчине, не полагается веер в душном помещении и искал глазами хоть сколько-то знакомые лица.       Будь он в другой ситуации, обязательно бы пригласил какую-нибудь нежную дворянку на танец — ему никогда не отказывали, и Московский всегда на балах веселился от души. Но на празднике в честь становления новой столицы выходило только мину корчить да вливать в себя бокал за бокалом.       Взгляд наконец-то зацепился за знакомые фигуры в углу. На стене висел огромный портрет Петра Алексеевича с сыном, а рядом с ним жались угрюмые Камалия и Святослав. Обрадованный друзьям, Московский поспешил к ним.       Казань явно была уже пьяна — её взгляд плыл, волосы растрепались, а одна дамская перчатка потерялась непонятно где. Святослав неловко придерживал её под локоток, хотя, судя по взгляду, он явно молил о помощи. Миша решил ему не помогать, а вместо этого тоже на нём повис, напрочь забыв про этикет.       — О, Мишенька! — пропела Камалия, опасно наклоняясь, чтобы потискать его за щёку, — А мы тут со Святом делали ставки, приедешь ты или нет.       — Эта пьяная женщина нагло лжёт, — не меняясь в лице, соврал Святослав. — Мы оба верили, что ты не приедешь.       Он протянул свою большую тёплую ладонь и машинально погладил друга по светлой голове с таким усилием, что его уши прижались к волосам. Миша хотел привычно возмутиться, да передумал — весь этот вечер был до абсурдного раздражающим и тяжёлым, а он ведь даже не отдохнул с дороги. Пускай его хоть погладят сегодня, как котёнка.       Он сонно прижался к жёсткому плечу Святослава, пока его гладили, и Камалия немного заплетающимся языком спросила:       — Как ты себя чувствуешь?       Миша понял, что спрашивала она вовсе не о том, как он доехал или как у него настроение. У него было мало близких людей, беспокоящихся о нём, и, может, только эти двое и понимали, как тяжело ему дался перенос столицы.       — Отвратительно, — его улыбка вышла кривой и невесёлой. — С царём поругался сразу как приехал. Ему не понравилось моё несчастное лицо и то, что я сходу не кинулся его Петербургу ручки целовать.       — Вот индюки надутые! — громче, чем следовало, воскликнула Камалия. На них начали оборачиваться встревоженные гости. Она понизила голос так, чтобы слышали её только друзья. — Пригласили тебя поунижаться? Да хана на них нет!       — Да-да, — безэмоционально покивал Святослав, — Им стыдно должно быть.       — А вы оба видели этого самого мальчишку? Ну, Петербург который? — Камалия притянула обоих к себе поближе и заговорила шёпотом. — Все во дворце думают, что он родной сын царя — так на него похож.       — Угу, — снова поддакнул Свят, не прекращая гладить друга по голове, — Вылитый царь.       Они все втроём обернулись на Романовых — те беседовали с гостями, обосновавшись возле стола с шампанским. Вели эти невыносимые пошлые светские беседы.       Миша поморщился, когда понял, что Петербург то и дело поглядывает на него. Ну и пускай смотрит. Миша пусть и не голубых кровей, но у него тут тоже есть своя группа для сплетен.       Друзья, пусть и отшучивались и пытались увлечь его болтовнёй, всё равно смотрели глазами, полными сочувствия. Пожарский так и вовсе вырос вместе с ним под боком и все его потери переживал как свои. Мише стоило держать лицо хотя бы ради своих друзей. Никакие Романовы всей своей династией его точно не сломают.       — Камалия, свет мой, — он гаденько улыбнулся подруге, — Не хотите потанцевать со мной?       — Идите лесом, Московский. Я собираюсь только напиваться и сплетничать сегодняшним вечером, — неуклюже отмахнулась Камалия и на всякий случай пихнула Москву подальше от себя.       — Я потанцую с тобой, — героически вызвался Святослав. Миша готов был поклясться, что его друг просто опасался Камалии: когда она выпивала слишком много — начинала буянить.       Юноши переглянулись и, как один, удалились от подруги подальше. Миша опрокинул в себя за один глоток бокал шампанского, а потом уже потянул Святослава в самую гущу кружащихся пар. Хоть кто-то этим вечером на его стороне.

***

      Саша очень надеялся, что Михаил Юрьевич, несмотря на ссору, весь бал будет находиться рядом с ними — он ведь к столице приехал, неужели ему не было интересно познакомиться поближе?       Но, как на зло, его наставник специально был с кем угодно, но не подле Романовых. Саша искренне завидовал тем его друзьям, к которым он сразу же убежал. И его возмущению не было предела, когда его друг, молодой джентльмен немного выше самого Москвы, с угрюмым скучным лицом, начал его гладить, как какого-то домашнего кота!       Саша отвернулся, обиженно поджав губы. Не так он себе представлял встречу со своим кумиром. Ему на Москву, получается, можно только смотреть? Трогать нельзя?       Заметив угрюмое настроение сына, Пётр потрепал его по голове и спросил ласково:       — Парадиз мой, тебе скучно на балу?       — Всё в порядке, Пётр Алексеевич, — промямлил Сашенька. — Просто…       Он решил ещё раз тайком глянуть на Москву, но вдруг обнаружил, что тот уже ушёл танцевать. А танцевал он… Со своим другом. Саше от секундной злости сделалось плохо.       — Просто можем мы запретить Нижнему Новгороду приезжать в столицу?       Пётр проследил за его недовольным взглядом и весело расхохотался.       — Не злись так, Сашенька. Москва твой и так останется тут на много лет, и никто другой его гладить не будет. Будешь один присматривать за этим котом. Или он за тобой.       Настроение Саше это особо не подняло. И даже то, что потом пьяная Казань тоже кинулась в пляс и отдавила смущённому Михаилу все ноги, никого, кроме Петра, не рассмешило.