Через океан

-13-

Он до сих пор помнит звонкие переливы её смеха. Саске сидит на татами, по-турецки скрестив ноги, рядом на столике дымится чашка горячего сенча. Морщинистыми, обветренными за прожитые годы руками он осторожно перелистывает ломкие, пожелтевшие страницы фотоальбома. — Это парк у нашей старой школы. — Он бережно вытаскивает из альбома старый снимок: мальчик и девочка держат в руках длинные бамбуковые сачки. Внучка, пробравшись ему под руку, устраивается у него на коленях и указывает на фото. — Ловили… бабочек? — Да, — он тихо посмеивается. — Она это любила. Насекомых почти не боялась… Малышка неловко ёрзает. — Дедушка, а ты её любил? Он опускает взгляд — маленькая девочка смотрит на него снизу вверх. Длинные, прямые тёмные волосы — совсем как у Хинаты. И его нос. Несомненно. Каждый день она напоминает ему о жене. — Да, любил. — Он улыбается, и в уголках его глаз проступают лучики морщинок. — Может быть, даже слишком. Маленькие пальчики цепко хватают его за руку, и глаза цвета перьев вспыхивают ярче. Он понимает всё без слов.

-12-

Он уже в десятый раз просматривает результаты анализов и рентгеновские снимки, лихорадочно листая страницы. И ни черта не понимает. (За окном падает снег, напоминая, как безжалостна бывает зима.) — Что всё это значит? — бессмысленно спрашивает он. Хината тихо сидит напротив, сложив руки на коленях. Муж кажется безмерно усталым, но она не двигается, лишь наблюдает, как он просматривает документы, а потом бросает их на стол так, будто отрывает от тела душу. И при этом в его движениях столько спокойной выправки и грации, что любой усомнился бы в его возрасте. Даже в старости Саске удивительно красив. Она потирает ладони, но не от нетерпения и не от тревоги. Сегодня морщины на коже будто стали чуть глубже. Что это значит? Она поднимает взгляд, и голос её звучит твёрдо: — Мне недолго осталось. Он качает головой — не хочет отнимать у неё силу, которая держит его на ногах. Его стены начинают рушиться, но она не даёт им упасть, подхватывает их ради него. (Она мягко кладёт руку ему на плечо и всё же передаёт то, что всегда предназначалось ему.)

-11-

Тишина тянется уже целую вечность. Хината удобнее прикладывает ребёнка к груди и рассеянно мерит шагами комнату, шаркая тапочками и вслушиваясь в глухие удары дождя о стекло. С высоты их этажа видно весь квартал, а за ним — бесконечное море однотипных бетонных домов, давно поглотивших зелёные луга и солнечный свет. Младенец спит безмятежно и не шевелится. Такова жизнь вдали от дома. Такова жизнь в Токио. Их квартира в высотном доме Ниси-Синдзюку потрясающая. Для троих тут слишком просторно, но Саске стремится дать ей всё самое лучшее. Хината говорит себе, что обязана быть счастлива. У неё есть всё, о чём можно мечтать, — так она твердит. Но знает: это совсем не то. Она понимает, что всё это не снимает с плеч груза. Она не говорит мужу ничего: он и так занят, каждый день работает до изнеможения. Жизнь в городе у всех одинакова: переполненные поезда, работа по выходным, неоплаченные переработки, запойное пьянство, самоубийства. Слишком гнилая жизнь, слишком ядовитая, чтобы суметь её выдержать, — и ещё она со своими прихотями? Но он всё же замечает тусклый, выцветший взгляд, ослабевшую хватку её пальцев, лёгкую тень на лице, когда она отворачивается. На его вопрос, что её гложет, она лишь мило улыбается и просит не волноваться. Проходит неделя, потом ещё четыре. Вернувшись домой, он закрывает дверь и тихо говорит: — Ты несчастлива. Она цепляется взглядом за спящую в руках дочь, как утопающий за спасательный круг, и не может набраться храбрости, чтобы покачать головой, поднять глаза, отреагировать хоть как-то. Он ждёт, внимательно изучая её. Она молчит. Но когда Хината передаёт ему младенца, он вдруг ясно осознаёт: дело не в квартире, не в свадьбе, не в том, что она оставила работу ради дома. Не в том, что когда-то в школе они отдалились, или что по его вине они засиживались в парке после комендантского часа. Нет, совсем в другом, ведь теперь речь идёт не только о них двоих. — Она будет чувствовать себя любимой? — всё, на что Хинате хватает сил. Их почти не осталось: от холода, пропитавшего кожу, от тоски по маминой стряпне, от тишины, которую давно не разбавлял смех. Его дочь прекрасна. Иногда в ней проступают черты матери, но без шрамов, оставленных ей годами печалей. И это страшит Саске: они так похожи, а ему дарован второй шанс не совершить прежних ошибок. Он верил, что сможет дать ей то, чего у него с Хинатой никогда не было: место в лучшей частной школе, уютный дом, большой город, полный возможностей… В марте следующего года Саске принимает решение уйти с должности руководителя отдела. Он сообщает, что собирается вернуться на запад, в родную Окаяму. Для начальства потеря лучшего сотрудника становится тихим потрясением, и на протяжении ещё нескольких недель в офисе царит переполох. Только стоя на улице и глядя, как последние коробки исчезают в кузове грузовика, он понимает, что это было верное решение — ради них, а не ради себя. Они возвращаются домой. Хината поднимает глаза, и в их глубине он читает: «Держись за надежду — больше у нас ничего нет». — Почему ты это сделал? — Потому что, кажется, начинаю понимать.

-1-

В первый раз он замечает её под свисающими кистями глицинии: она плачет, прижимая к себе упавшего воробья. Он узнаёт в ней девочку из своего класса, но не помнит, доводилось ли ему слышать её голос. Весной этот парк утопает в зелени, и Саске сожалеет только о том, что брат не смог прийти сюда с ним. Сегодня Итачи пришлось заняться «взрослыми делами» вместе с родителями, и Саске грустно, что его нет рядом. Он смотрит на девочку и, не подумав, произносит: — Дядя говорит, так случается, когда выпускаешь птиц из клетки: они пытаются лететь, но не умеют. Когда она начинает плакать ещё сильнее, он понимает, что ляпнул что-то не то. Но пока не извиняется. Отмечает, что волосы у неё чуть взъерошены, а дорожки слёз на щеках выглядят не слишком красиво. И тут в памяти всплывает кое-что о ней. Саске вздыхает, подходит к ней и говорит: — Ну, я не думаю, что хорошо сидеть всё время в клетке… даже если потом станешь… ну, таким. — Он задирает голову, глядя на небо, сегодня чуть более синее, чем обычно. — Наверное, немного страшно идти куда-то, где никогда не был, но всё равно надо. Когда она перестаёт плакать, он снова смотрит на неё, чтобы разглядеть как следует. Приседает и протягивает руку: — Ты же Хината, да? Она, удивлённая, медленно кивает, вкладывает руку в его ладонь, и он помогает ей подняться. Саске криво улыбается, сияя от гордости: — Я же правильно назвал твоё имя, да? — весело спрашивает он, скрестив руки. — Но постарайся больше так не плакать, — добавляет, вглядываясь её лицо. — Это как-то… неправильно. Хината склоняет голову набок, как будто пытается уловить смысл его слов. — Хорошо, — шепчет она едва слышно. Он вроде бы должен быть сейчас где-то, но не помнит где. И потому просто прикусывает губу, не спросив разрешения садится рядом и остаётся с ней до самого вечера.

-2-

Летние дни кажутся бесконечными, но он этому рад. — Ты когда-нибудь думал, каково это — летать? — вдруг спрашивает Хината. Она смеётся. Ему нравится её смех. Саске решает, что Хината — его любимый товарищ по играм, единственная постоянная в его жизни. Она не сплетничает и не устраивает глупостей, как другие дети, и они отлично умеют хранить секреты друг друга. Он почти во всём её превосходит, но, похоже, это её не задевает. Иногда он думает: может, всё потому, что отец слишком часто говорит ей, будто она ни на что не годна, и Хината уже привыкла к этому? — Летать? Как самолёт, что ли? — он болтает ногами, раскачиваясь всё сильнее. — Угу, — кивает она, притормаживая. — Или как птица. Саске перестаёт раскачиваться и пожимает плечами: — Не думал. — Нам обязательно надо когда-нибудь попробовать! — восклицает она и спрыгивает с качели, и в воздухе рассыпаются сияющие пряди её тёмных волос и переливы смеха. Саске поднимает ладонь к глазам, заслоняясь от яркого солнца. Он улыбается. Ему девять, и он понимает, что это глупо, но всё же — надеется.

-3-

Первый день в средней школе. Сакура уже вся в цвету — говорят, хороший знак. Хината пытается в это верить. Она оборачивается на звук быстрых шагов: кто-то бежит по лестнице и зовёт её. — В каком ты классе? — выдыхает Саске, поравнявшись с ней. — В 1–8, — с заминкой отвечает она. — Отлично, я в 1–7. Будем соседями. — Он машинально вытаскивает из её волос несколько лепестков. — Пообещай, что заглянешь ко мне. Она тихонько смеётся и кивает: — Постараюсь. Он протягивает руку и двумя пальцами легко касается её лба. — Знаю. Ты всегда стараешься.

-4-

Стрекот цикад здесь стоит такой, что уши закладывает. Хината радуется, что хотя бы вечером они умолкают — пусть всего лишь до утра. Летом на третьем, выпускном году средней школы Хината и Саске попадают в одну группу на школьной экскурсии в Киото. Их селят в обшарпанный рёкан на отшибе, зато очаровательный сад, окружающий его, оказывается, очень древний. Они сидят на коленях на комковатых подушках поверх татами и без особого интереса смотрят какую-то дурацкую телепередачу со знаменитостями, убавив звук до минимума. Физически их разделяет лишь несколько шагов, но по ощущениям — целая пропасть. — Ты больше ничего мне не рассказываешь, — говорит Саске. Хината склоняет голову, пряча глаза за чёлкой. Весь этот год она почти не обращала на него внимания в коридорах, отворачивалась, стоило только их взглядам пересечься. Он перестал здороваться ещё несколько месяцев назад. Саске выключает телевизор и швыряет пульт в угол. Хината подносит к губам край каменной чашки, осторожно, чтобы не выпить осадок из чайных листьев на дне. Потом медленно ставит её на место, пытаясь собрать мысли воедино. — Опасно, если нас будут видеть вместе слишком часто, — ровным тоном произносит она, не поднимая глаз. — Ты парень, я девушка, и мы уже не дети. — Хината не добавляет, что он самый желанный парень в школе, и их «дружба» наверняка вызовет бесконечные слухи, от которых не отвяжешься. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, но она не успевает скрыть это движение. Саске с грохотом опускает чашку на стол. — Да чушь всё это! С каких пор тебя волнует, что подумают другие? Она рассеянно проводит рукой по складкам своей плиссированной юбки. И сама себе не может ответить, когда вдруг стала придавать этому значение. — Прости… Он слишком хорошо её знает и понимает, чем закончится этот разговор. Резко выдохнув, поднимается. — Ну и ладно, как хочешь, — выплёвывает он, направляясь к выходу. Сёдзи за его спиной хлопает громче, чем следовало бы. Я ведь стараюсь, думает Хината, и слёзы жгут ей глаза. Он просто не понимает. Она не позволяет им пролиться.

-5-

Коридор гудит от голосов одноклассников и вспышек фотокамер сразу после выпускного и последнего классного часа. В опустевшем кабинете к ней подходит Саске — ещё до того, как её успевают отыскать родители, хотя Хината не знает, пришли ли они вообще. — То, что эти девчонки сделали с тобой… почему ты не сказала, что это из-за меня? Хината шумно вдыхает и хочет ответить: нет, это не твоя вина, совсем не твоя. Её не удивляет, что он узнал об этом только сейчас. — Как ты… узнал? — её голос едва слышен, и это уже начинает становиться привычкой. — Неважно, — отвечает он, крепко удерживая её за локоть, словно она вот-вот улетит. Злость в его голосе направлена не на неё, но всё равно заставляет сжаться от страха, словно провалиться внутрь себя. Она надеялась тихо уйти и не тянуть его за собой. Да и вообще, Саске не из тех, кто вмешивается в чужие проблемы, так зачем было его впутывать? Хината дёргается, пытается отвернуться, но он быстрее. Хватает её за запястье, задирает рукав, а там, под ним — пятно из мелких ожогов от затушенных о бледную кожу сигарет. Он широко распахивает глаза, но ничего не говорит. Лишь внимательно смотрит и осторожно проводит пальцем вокруг. Ран немного, но они свежие. Пальцы у него дрожат, когда он возвращает рукав обратно и отпускает её руку, которая безвольно повисает вдоль тела. Саске не сводит с неё глаз, а Хината упорно смотрит куда-то мимо носков своих туфель. Его злость — за неё, и она это ощущает. Но он так и не произносит ни слова. — Всё будет нормально, — шепчет Хината и едва не усмехается. Они ведь идут в разные старшие школы. Она хочет сказать ему: скоро всё пройдёт. Впереди новое место, новая жизнь, где можно начать сначала, где можно притвориться, что у неё никогда не было лучшего друга. — Я хочу справиться сама, — тихо признаётся она. Саске делает глубокий вдох, собирается что-то сказать, но почти сразу закрывает рот. Неожиданно он мягко приподнимает её подбородок, но Хината медленно отстраняется и качает головой, словно стряхивая с себя и ожоги, и чужую жалость. По его взгляду видно: он не знает, как до неё достучаться. Хината сомневается, что вообще кто-то сумел бы. — Саске! — окликает от двери его мать, и оба вздрагивают от неожиданности. — А, вот ты где! Я уж думала, что ты… О, Хината? Давно не виделись! Поздравляю! Хината, как ни в чём не бывало, почтительно кланяется. — Спасибо. Микото переводит взгляд с неё на Саске и хмурится. На секунду Хинате чудится: вдруг догадалась? Ведь ещё давным-давно она заметила: необычайная проницательность досталась Саске от матери. Но тут выражение Микото смягчается, и она складывает ладони: — Давайте-ка я вас сфотографирую? Оба нехотя кивают, пока Микото роется в сумочке в поисках камеры. Став рядом с Хинатой, Саске неожиданно обнимает её за плечи. Сердце у неё судорожно сжимается, и она крепче притискивает к груди цилиндрический футляр с дипломом. Он наклоняется и тихо шепчет, касаясь губами её уха: — Улыбнись… для меня. Раздаётся щелчок камеры. — Совсем скоро всё наладится. На снимке Хината поразительно красива.

-6-

Это как будто уже было. Школьная поездка в Окинаву: они плывут на лодке от острова Замами, а солнце медленно опускается в воду за линией горизонта. Саске подходит сзади, и Хината думает, что, может быть, всё это снова лишь сон. — Смешно, — усмехается он. — Мы случайно оказались в одной школе, а поговорить толком так и не успели. — Он облокачивается на перила верхней палубы, тёмные волосы хлещут его по лицу под порывами ветра. Хинате потребовалось время, но теперь она чувствует себя гораздо увереннее. С кормы открывается вид на мерцающий океан; за лодкой остаётся длинный пенящийся след. Хината торопливо находит тему для разговора. — Я слышала, ты собираешься поступать в университет в Токио. Он усмехается — почти смеётся, — и Хината готова поклясться: уголки его губ чуть приподнимаются. — Поживём — увидим. Хотя, было бы неплохо… нет, скорее удобно — жить ближе к Итачи, — отмечает он. Она знает, что он скучает по брату — глаза выдают то, чего не слышно в его равнодушном голосе. Все годы старшей школы Саске занимал себя кружками, спортом и чем угодно ещё, лишь бы забыть об отсутствии брата. Возможно, это и есть правильный способ справляться, думает Хината. — Я уверена, ты поступишь, — тихо успокаивает она. Он блистает во всём — и в учёбе, и в спорте, и в музыке. Хинате даже кажется, что если бы он просто решил, то поступил бы в Тодай без всякой подготовки. Саске резко поворачивается к ней: — А ты? Хината колеблется, говорить или нет, но в конце концов решает, что терять нечего. — Наверное, я бы хотела перебраться в Йокогаму. Он удивлённо приподнимает бровь, на что она лишь пожимает плечами. По правде говоря, Хината сама толком не знает, куда податься. Да и вообще в последнее время уверенности в чём-либо у неё нет. Но все только об этом и спрашивают, и лучшей отговорки она не смогла выдумать. Он задерживает на ней взгляд, и в этот миг Хината чувствует, что Саске видит её насквозь. — Не сдавайся, — говорит он. — Думаю… думаю, именно это сказал бы тебе Наруто. Она привычно кивает. Пусть сказанное и звучит наполовину фальшиво, но сейчас Хината согласна довольствоваться и этим. Остров тает вдали, лодка набирает ход. Ветер толкает их в спины, треплет волосы, и они крепче хватаются за холодные перила. Наверное, так и ощущается полёт. Хината отчаянно хочет, чтобы им снова было по семь, снова оказаться на качелях… но именно в эту минуту осознаёт: дальше их ждёт лишь неизвестность, и нет смысла искать опоры в прошлом. — Кстати, о Наруто, — говорит Саске. — Мне пора вернуться к нему и Сакуре. Она улыбается украдкой, радуясь, что у него появились новые друзья. Саске отворачивается, лениво махнув рукой: — Хорошо проведи остаток времени в Окинаве. Хината кивает, гадая, не вспоминал ли он сейчас тоже о том времени.

-7-

Он почти не вспоминал о ней… до сегодняшнего дня. Компания за год приняла вдвое больше работников, чем раньше, и потому первый день уходит на бесконечные знакомства и представления. Стоит лишь услышать объявление о выходе новых сотрудников из бухгалтерии, как Саске морщится: ему снова не дают работать. Он нехотя встаёт, следуя примеру остальных. Новички входят гурьбой, заметно нервничают, приглаживают волосы, поправляют одежду. Исходящее от них напряжение почти осязаемо. Он видит её — третью слева, — и дыхание обрывается где-то в глубине груди. Волосы у неё собраны в высокий пучок, но глаза… их невозможно не узнать. Саске пробует в уме отсчитать прошедшие годы, но мысли путаются: остаётся лишь ощущение, как лёгкие пустеют, а мир вокруг вновь кажется до боли знакомым. Хината изменилась, и всё же — необъяснимо — осталась прежней. В конце дня он так и не смог придумать достаточно веской причины, чтобы подойти и заговорить с ней.

-8-

Сегодня Саске убеждается, что алкоголь не способен заглушить боль. Он залпом допивает остатки виски, прежде чем подняться и уйти с (к несчастью, обязательной) корпоративной пьянки. Берёт обувь из ячейки, торопливо обувается и проталкивается к выходу. Тротуар усыпан окурками, Саске щурится от ярких, мигающих неоновых вывесок с одноразовыми, слишком юными пластиковыми поп-звёздами в школьной форме. Приходится посторониться, когда мимо проходит стайка мужчин с разукрашенными девицами, цепляющимися за их руки. Ирония в том, что знаменитый перекрёсток Сибуи, символ жизни и движения, находится всего в нескольких кварталах от самого порочного района города. — Добрый вечер, Учиха-сан. Саске старается не выдать своего удивления. Он слегка кланяется, пытаясь взять себя в руки, потом отворачивается, чтобы прикурить сигарету, зажатую в зубах. В последнее время их связывает только холодная вежливость, и её обращение по фамилии отчуждает сильнее любых расстояний. Сегодня он не хочет смотреть на неё. Хината подходит ближе и становится рядом, белый мех её зимнего пальто невинно касается его плеча. — Я не знала, что ты куришь. Он глубоко затягивается и на выдохе бросает: — Обычно стараюсь не курить. Но сегодня особый день, — язвит, привалившись к стене. — О… — откликается она едва слышно, как будто даже с толикой понимания. Дело не в шумных пьянчугах вокруг и не в холоде. Хуже, чем принудительные корпоративные попойки, для Саске может быть только одно — столкнуться на них с ней. Она переступает с ноги на ногу, а он пытается припомнить времена, когда их близость ещё не казалась такой невыносимой. Может, всё из-за вины — не сумел дать ей того, что было необходимо. А может, всё потому, что не смог ничего исправить, когда был шанс. Алкоголь до сих пор жжёт ему горло, и почему-то именно сейчас Хината видится словно смутный силуэт: тёмные пряди, снежная пыль; именно так Саске и представлял себе звёздный свет. Он её не заслуживает и думает, что никогда не заслужит. — Ты ненавидишь меня, — говорит она, подняв глаза. В её голосе нет ни былой робости, ни мягкости, ни сдержанности. Эта фраза звучит в его ушах с невозможной ясностью, словно спокойное откровение. Саске выбрасывает окурок и заставляет себя повернуться к ней лицом. Поднимает руку и осторожно проводит пальцами по прядям полуночного шёлка, — и этим застаёт Хинату врасплох. Он ненавидит всё это. Ненавидит, когда они делают вид, будто не знают друг друга. Когда в коридорах проходят мимо, ограничиваясь формальным кивком. Саске ненавидит то, что её волосы всегда аккуратно собраны в строгий пучок. Но сегодня — нет. — Мне нравится, когда они распущены. Он обходит её, почти касаясь плечом. Он ненавидит тот факт, что она всегда была красивой. Но ещё сильнее ненавидит самого себя — за то, что понял это только сейчас. Кто-то из коллег выкрикивает про «второй раунд» в ближайшей изакае, но этот крик тонет в рёве города. — Саске-кун, — наконец окликает она, но и её голос теряется. Саске хочет ответить ей, но продолжает идти вперёд.

-9-

— Ты меня любишь? Хината выдыхает эти слова, даже не задумываясь. Хотя все прежние неудачи должны были научить её не задавать вопросов, на которые не получишь ответа. Он бросает на неё усталый взгляд из-под ресниц и тут же снова отворачивается к окну. Формально Хината зашла лишь затем, чтобы отдать сувениры, которые Джуго привёз из Шанхая, ведь Саске уже три дня не появлялся на работе. Он сообщил, что заболел, но у неё было предчувствие — дело не в этом. И вот она явилась к нему домой вопреки предупреждению о надвигающемся тайфуне. С волос ещё капает, но Хинате плевать. Сегодня она решает сбросить все свои маски, потому что нет больше сил продолжать прятаться от него. Подняв голову, Хината ловит прищуренный взгляд Саске. — Почему ты не сказала, что помолвлена с прошлого сентября? — дрожащим от сдерживаемых эмоций голосом спрашивает он. Она ловит себя на том, что на миг перестала дышать, хотя ведь понимала — он всё равно рано или поздно узнает. — Прости… — И узнаю я об этом именно от… — Прости, я не смогла… — перебивает она. — Перестань извиняться! — рявкает Саске. Он смотрит на неё, и Хината различает в его взгляде бурю куда мрачнее той, что ревёт за окном. Ей страшно, и она не знает, что делать. Хината думает, что Саске злится на её вечные оправдания, и он имеет на это право, ведь только ими она и кормила его все эти годы. Он медленно выдыхает и проводит ладонью по лицу. — Ладно, забудь. — Его плечи опускаются, и он пытается улыбнуться ей, ведь это будет в последний раз. — Поздравляю, Хината. Будь счастлива. Его голос звучит одновременно грустно и искренне, и то единственное, чего Хината так и не успела ему сказать… — Ты можешь идти. Тяжёлые капли дождя всё сильнее барабанят по стеклу, тишина в квартире становится оглушающей, но Хината не отступает. Она выпрямляет спину и поднимает голову. Вспышка грома — и она срывается: — Я не смогла! — слова царапают горло, Хината давится ими. Она болезненно жмурится, рвано вздыхает. — Я слишком боялась сказать «нет»; на меня постоянно давили — все только и делали, что спрашивали и спрашивали, когда я выйду замуж и выйду ли вообще, и отец был в ярости, когда я всё расторгла, а я постоянно думаю о тебе, это невыносимо… Она даже не замечает, как он оказывается совсем рядом. — Повтори. — Я… я не выхожу замуж. Прости, что не сказала раньше. Так что, пожалуйста, Саске, не… Он жадно приникает к её губам, и Хината совершенно не замечает, как веки сами собой начинают смыкаться, а тело медленно обволакивает знакомое тепло. Впервые за очень, очень долгое время она наконец вспоминает, где её место. — Да. Уже давно, — шепчет Саске. Хината вскидывает на него растерянный взгляд. — Ответ на твой первый вопрос, — так же шёпотом объясняет он, прижимаясь к её лбу. — Я просто… я ещё не разобрался до конца, но пока что уверен только в этом. Наутро, когда она уходит, дождь уже стих. Гортензии не кажутся такими красивыми на фоне неба, если оно не тонет в серой дымке. Но, думает Хината, и так сойдёт.

-10-

В день их свадьбы тихо. Сквозь ленивый летний дождь пробивается солнце. Церемония в храме пролетает слишком быстро — белые, красные и золотые полосы сливаются в единый узор, — но Хината знает: образ улыбки Саске навсегда останется в её памяти. Когда их пальцы сплетаются, Хината понимает, что доверила ему нечто по-настоящему важное, и теперь Саске не придётся плыть через океан, чтобы отыскать её.

-14-

Возвращение в парк, где они играли больше семидесяти пяти лет назад, не вызывает у Саске грусти. Скорее благодарность: парк всё ещё стоит, всё ещё жив. Качели перенесли в другое место, но он безошибочно узнаёт их. А закрыв глаза, готов поклясться, что слышит её смех. И понимает.