Свобода.

Том не знал кем он был раньше. В какой-то момент его жизни перед ним возникла незнакомая, ничем не примечательная девочка. Худая, бледная, несуразно лохматая, с искусанными большими губами, маленьким тонким носом, со странным шрамом, скрытым завитком чёрной пряди, с большими оленьими глазами, что смотрели со всем пониманием, будто зная все его секреты, полными чего-то светлого, опасного и бескрайнего. Они никогда не разговаривали друг с другом, но с кем бы он не начинал разговор об этой потерянной гриффиндорке, все как один говорили со всем возможным то-ли сочувствием, то-ли презрениям: «Она странная.» Реддл не имел причин подойти ближе, не имел оправдания своего интереса. Лишь Друэлла понимающе улыбалась ему еле ощутимой эфемерной улыбкой, намекая, что не один он такой. Его же мучал вопрос: какой такой? Друэлла знала, чем его привлекла Бернадетт Эванс, а он в упор не мог понять, зачем ему интересоваться грязнокровкой из львятника. Он смотрел из далека. Ему нравилось видеть, как она безмятежно выводила пером по бумаге неаккуратным, даже можно сказать, небрежным почерком, нравилась её привычка кусать губу, стоило ей всякий раз посмотреть в окно, порой в задумчивости прикусывая губу до крови, нравилось наблюдать как бесцельно она бродила на границе Запретного леса, как проницательно вглядывалась в темноту лабиринта высоких деревьев. Нравилась её привычка тянуть прядь своих волос, накручивая и переплетая её. Бернадетт никогда и не с кем подолгу не говорила, только из нужды. Она не была прилежной студенткой, выказывала особый интерес лишь к Артефакторике и ЗоТИ. Все остальные уроки она загипнотизировано пялилась в старую тетрадку проникновенного синего цвета. Лишь однажды Том видел, как она писала в ней что-то. Проходя мимо, Реддл чувствовал аромат. Хризантемы и миндаль. Финики. Свежие финики. Тайна Берты была желаннее, чем Тайная Комната или его наследие. Это может подождать. Бернадетт же могла исчезнуть в любой момент, словно была миражом или сном. Ох, да чего же Реддл любил загадки! Однажды он сумел застать её одну. Там, где никто бы не увидел их вместе. *** Мрачный и почти безмолвный класс наполнял звук грифельного карандаша. Короткие, тоненькие и бледные пальчики крепче сжались на синей обложке тетрадки. Кончики пальцев были слегка красными. На указательном пальце правой руки было кольцо. — И зачем ты сюда пришёл, Том Реддл? Безразличный голос холодил спину юноши, но тот лишь слегка сжал пальцы. Он и сам не знал, зачем сюда пришёл. Что ему хотелось от неё? Ответы? Но на какие вопросы? — Здравствуй, Бернадетт Эванс, — в тон ей ответил староста, обезвоживающие улыбаясь выверенной улыбкой, которую он отточил перед зеркалом. — Ты не ответил. Том не церемонясь, сел напротив неё на стул и бросил мимолетный взгляд на чертежи в дневнике, прежде чем обратить всё своё внимание на девушку, с улыбкой отмечая, что удостоился ответного безраздельного внимания. — На самом деле, Бернадетт, я пришёл поговорить с тобой. — Неужели? — Эванс слегка улыбнулась. Она без иронии или насмешки продолжила: — Но почему же? Я думала, тебе не прельщает внимание… Мм… Грязнокровок? — Действительно, — согласишься он, примирительно кивнув, но продолжал смотреть в зелёные глаза, пытаясь проникнуть в её мысли. Там было пусто. — Но мне показалось достаточно интересно пообщаться с тобой, потому как заметил, что ты довольно одарённая волшебница. И Реддла немного обидело, что его лесть не была никак воспринята, кроме как сухим кивком. — Поэтому посчитал, что ты бы не отказалась бы от приглашения в мой небольшой кружок для дополнительного изучения магии? Лицо Берты вытянулось и она расхохоталась, обнажая её белые ровные зубы. Схватившись за живот, она выронила карандаш, а тот укатился в дальний угол заброшенного класса. Том осоловело смотрел на нахалку, не зная, хочет он посмеяться с ней или вспылить. Он не успел прийти к выводу, когда Эванс хрипя после хохота держалась одной рукой за живот, а другой вытирала слезинки смеха со щёк. — Ох! Знаешь, Том, я так давно не смеялась, спасибо большое, — Адетт улыбнулась непонимающему взгляду серых глаз, пальцами подзывая карандаш, что плавно подплыл к ней в руки. — Это очень не хорошо с твоей стороны, Том, так поступать со своими последователями! Вы ведь собираетесь сражаться против магглов. Грязи планеты. И мне казалось, туда же входят магглокровки. — Что ты! Кто сказал тебе такую глупость! — — Да-да! Такая это уж глупость, — девушка окинула его всезнающим взглядом. В её глазах таились ответы на все вопросы, но у Тома не было ключа. — Так скажи мне честно и без обмана, что же ты пропагандируешь в своём кружочке? Том с придыханием смотрел на очаровательное создание перед собой не зная, хочется ему проклясть её или рассказать всё. О приюте, о своём наследии, о себе, о его планах, о его страхе, о его боли, о его одиночестве, о его вере, о его одержимости и о ждущей его силе. Теперь он не представлял как дышать без знания, что эти зелёные глаза смотрят не на него. Как ему хотеть чего-то ещё, если была она. Всё перестало иметь значение. — Силу. Магию, — Том не отрывал свой изголодавшийся взгляд от Бернадетт. — О Статуте и его сохранении. Магглы опасны и отвратительны, мерзкие низменные создания. Ты разве не видишь, что за войну они развели во всем континенте и добрались сюда? Бернадетт улыбнулась, а её чёрные брови изогнулись, делая её взгляд мягче, но глаза остались холодны. Парень не разорвал зрительный контакт, когда она встала, обходя стол, только что бы подойти к нему. Ладонь Эванс была слегка грубой, но такой тёплой. Она была на его щеке такой правильной и ему не хотелось, что бы это прекращалось. — Том, знаешь, ненависть тоже своего рода прекрасное чувство. Истинное искусство, столь тонкое и хрупкое в своей прихотливости, — Берна мечтательно и печально поглаживала его вьющийся локон, зарываясь ладонью в кудрявые волосы. — Но Том… Ненависть в тебе… Так уродлива. Маленькая ладошка отнялась от него, будто резко передумав о своём порыве нежности. Реддл неосознанно дёрнулся к ней, но внутри себя корил за эту слабость. — Тем более, есть вещи, которые не стоит ненавидеть. Просто не имеет смысла, — Эванс хотела упорхнуть будто мотылёк от тьмы к свету, но Том в порыве неожиданных чувств ухватился за её руку, сжимая не в силах отпустить. Она могла исчезнуть в любой момент, и это ощущения не покидало его головы. — Мне не прельщают противные аристократические снобы. И возможно я могла бы их ненавидеть. Но представь себе, что испытывает молодая дворянка, что смотрит на бродягу с мыслью: « Как же мне повезло, что я родилась с золотой ложкой во рту!» А потом кидает ему пару фунтов? Безразличие, гранившее в брезгливостью и жалостью. Это именно то, что ты можешь дать магглам. Бернадетт мечтательно вздохнула, сжав в своей руке руку Тома, одухотворенно присев на парту перед Реддлом. Но ни его, ни её не смущал такой вульгарный жест. — Ненависть же, это столь сокровенно личное. Как тайна, как любовь, как страсть. Ненависть это ещё одна форм уз. Ненависть должна быть острой, как цветок в твоих руках, как сладкий яд в твоих клыках, как любовная и безболезненная Авада Кедавра, слетающая из кончика твоей палочки. Это больше, чем неприязнь. Ненависть столь же сильное чувство как любовь. Они тесно взаимосвязаны. Ты ведь понимаешь о чём я, Том? Юноша не знал когда она приблизилась к нему так близко, но он не смог остановить себя. Он поддался вперёд, на встречу её горячему дыханию на своих щеках, со вкусом фиников. Бернадетт нежно огладила его скулу второй рукой, так и не опустив его руку из своей. Том словно сгорал изнутри, но этот жар не оставлял отвратительные волдыри и ожоги. Притянув её тело ближе к краю, Реддл с большей жадностью впился в её искусанные пухлые губы. Адетт доверчиво обвила его шею руками, притягивая ближе. Но в конечном счёте девушка остановилась, оттягивая его за загривок, как котёнка за холку. — И что ты чувствуешь сейчас, Том? — Свободу. *** Холодный ветер жёг щёки, нагло ныряя под одежду. Мурашки по коже щекотали, отвлёкся от тёплой ладони. Бернадетт бережно держала его за руку, будто Том что-то значил для неё. Осень подходила к концу и в свои права вступала зима. — Мне показалось, что вы с Друэллой близки, — невзначай просипел Том, кутая свой нос в шарф. — Она мне нравиться. Друэлла любит расчесывать мои непослушные волосы, а ещё ей нравиться меня прихорашивать, — голос Бернадетт звучал тягуче невесомо, невообразимо мягко. — А ты что, ревнуешь? — Нет. Это прозвучало резче, чем ему хотелось, этим сдав себя с потрохами. Эванс похихикала ему в щеку, целуя. — Не ревнуй, мой милый, — было что-то в этой интонации такое, что уверило Тома не переживать не о чем. Бернадетт доверительно опустила свою голову ему на плечо, щекочущим дыханием опалив его ухо. Реддл уткнулся щекой в её макушку, не зная что сказать, ему казалось это странным. Странным то, что он чувствовал тягуче пульсирующее нежное чувство в груди, задыхаясь. Девушка как прекрасная бабочка кружила вокруг, своим светом привлекая и уводя всё дальше в чащу, туда, откуда он не сможет выбраться. Или уже не мог. Том не мог ей сопротивляться и он это ненавидел, но не мог ненавидеть Эванс. — Из-за тебя, я чувствую себя беспомощным, — прошептал он тайну, зная что она услышит. — Я кажется не могу дышать, не могу не думать о тебе, хочу твои руки в моих волосах и твоё тепло рядом со мной. Ты меня губишь, убиваешь… — Том заглянул ей в глаза за стеклом этих идиотских очков. — Что ты со мной сделала? — Полюбила.