Беспорядочность

      Вселенная всегда стремится к порядку. Эту фразу Лололошка слышал будто сотни раз, и видел воочию, как этот порядок восстанавливается. Чувствовал на самом себе. И ему это не нравилось. Джон казался гениальным, каким его описывали все окружающие, таблоиды и лично знакомые. Джон казался не менее заносчивым и противным, по словам все тех же лично знакомых. И если последнее он понимал по общению, то вот первое — прочувствовал. То, как каждая клеточка тела напряжена в бесконечно выматывающем мыслительном процессе, а нейроны сжигаются, вызывало сильное желание залезть на стену. А ещё лучше — сделать колесо и постоять на голове.       Вселенная стремится к порядку — и если порядок вселенной подразумевает наличие определенных входных и выходных данных, ключевых событий и предопределённости, сегментации каждой реальности на составляющие, то история Джона должна быть похожа на историю его самого.       Джон закрыт в себе, как бы не пытался показаться назойливым и отвратительным фриком. Его образ загадочности и всезнания — защита, получше любой возможной, а принижение других и болтливость — механизм её поддержания. Эмпатичность Ло в полной мере говорит об этом. Как и взгляды, обращённые куда-то в сторону при словах о близких людях. И тех немногих заминок, которые Лололошка научился подмечать, достаточно, чтобы понять: о JDH он не знает практически ничего.       Как и любой другой человек.       Даже в его реальности.       Если вселенная стремится к порядку, и они оба имеют хоть каплю общей предыстории, то выходит, что и у Ло был кто-то родной. Кто-то, кого он потерял и не смог вернуть. Если о Джоне каждый знает примерно ничего, то Саша, которую знает Ло, совсем не та, какой должна быть. И нужна была лишь для того, чтобы Джона запутать, отвлечь своим появлением настолько, что тот не мог бы тратить время на попытки выбраться. Только путали не его, а Лололошку, который и запутаться-то не мог. Не только от того, что не помнил, но и от того, что никогда не знал никакой Саши.       По сему выходит, что вселенная не такая уж и упорядоченная. Она больше похожа на сшитую из разных лоскутов ткань, которую неумелый портной пытается скроить в единое целое.       То, что может служить порядком, лишь его имитация. И ее холит и лелеет каждый, кроме Джона и Лололошки.       В этом они похожи как никогда. Здесь лоскуты сошлись. — Ты знал, что громко думаешь? — резкий вопрос под самое ухо пугает так, что Лололошка подскакивает на месте. — Не пытайся разгадать тайны мироздания собственным умом.       Тон, как обычно, чуть насмешливый, но совсем не унижающий, каким был сначала. От этой интонации порядок опять нарушается. Сыпется крупицами, потому что Джон — молот, ломающий и крошащий на своем пути все двери таран, который удержать никому не под силу.       Хотя про Лололошку говорят то же самое. — Опять наблюдаешь? — зачем спрашивает, непонятно. — Наблюдай, Красотка, может, станешь умнее.       «Красотка» ластится на языке, совсем не скребет, а течет патокой.       Джон познавал мир через эксперименты. И если то, где они находятся сейчас он хотел изучить «прямым воздействием на объект, которое дает намного больше результатов», то Ло предпочитал наблюдать. Следить за размеренными и точными движениями, звуками колбочек и шагов — всем, чем можно.       Первый раз их отношения сдвинулись с точки неприязни после неудачной вылазки.       Пустота — желудок монстра, — в которой они находились, подстраивалась почти как междумирье. Создавала все, что можно было вообразить. Оттого их убежище, как минимум, походило на абсолютное нечто в последней инстанции: от Джона перекочивали микросхемы, всякие заумные вещи и прочие технологии, от Ло — мечи, топоры, кирки, сундуки и все, чему место в принципе где-то в средневековье. И кроме вещей она создавала монстров, видения и кошмары.       Одна из экспедиций, на которые отправлялся Ло в одиночку, пока Джон предпочитал оставаться в безопасности, страхуя, прошла успешно, но с травмами. Агрессивный сгусток тьмы с чешуей и перьями победить удалось, но он напоследок успел крепко вцепиться зубами в ногу так, что Ло сам удивился, как сил хватило добраться до дома.       На пороге его встретил JDH. Кажется, испуганным. — Эй, Лололошка, ты как? — глаза сверкали, очки лежали где-то брошенными, совсем забытыми в этот момент. — Нор-нормально, — сейчас Ло почувствовал, как пульсировала от боли его нога. И как обильно из неё текла кровь. — Связь прервалась, я подумал, ты стал его добычей. Хорошо, что это не так. Было бы глупо сдохнуть так просто, — говорил опять с насмешкой, но волнение сквозило так явно, что Лололошка почти счел это галлюцинацией от обильного кровотечения.       Счел бы, но Джон достал откуда-то бинты, спирт и иголку с ниткой. Молча, кажется за тот вечер он вообще говорит в сотню раз меньше обычного. И была эта забота настолько непривычна, что Ло хотел начать сам нести всякую чушь без умолку, но сил хватило только на благодарность. — Спасибо, — сказал он, как только Джон закончил обрабатывать швы спиртом еще раз. На всякий случай. В ответ на него посмотрели, закусив губу. Что ж, в глазах было написано достаточно.       Эта точка — старт. Начало всего того, что происходило потом и длится сейчас.       Это место — пустота, всеобъемлющая и всепоглощающая, она стала причиной появления всего, что существует. Сама создала порядки, и правила, и энтропию. Они вдвоем могут только находиться в ней и пытаться понять. Однако, кажется, этот хаос намного сильнее. Настолько, что Ло всё чаще начинает чувствовать тепло от чужих взглядов и хочет сделать что-то совсем иррациональное.       Джон кладет планшет на стол и вздыхает. — Как минимум, теперь мы знаем, что эта черть здесь не разлагается. Знакомо, да? — смотрит из-под очков и ждет ответа, которого не получает. — Да ладно, ты же знаешь, как работает междумирье, Симпампусик.       Ло чувствует, что знает, но мысли поглощены совсем не этим. Джон подходит ближе и остается только одно — желание. Внезапное и нестерпимое. Энтропия влияет и на них.       Ло тянется к нему быстро и обвивает руками, льнет губами к его и ждет. Джон отвечает без удивления, тянется так же, и улыбается. Харрис притягивает Лололошку к себе как можно ближе, смещает к стене и целует снова. Долго, мокро, так хорошо, что мозг плавится у обоих. Ло чувствует, как понимание мира растворяется, а мироощущение усиливается: каждый нейрон приходит в действие. Все прикосновения становятся до ужаса приятными и горячими, только положение смущает.       Нет. Не смущает.       Оно попросту не подходит. Если рушить порядки, то до самого основания, да? И не по кирпичику, а резким пинком, чтобы все остатки руин разлетелись вдребезги.       Ло меняется с JDH местами: теперь он прижимает Джона к стене. — Ох, Лололошка, решил взять первенство? — прежде чем очередная ирония успеет сорваться с губ, Ло наклоняется к его уху.       Он тянет за волосы у затылка, заставляя чуть запрокинуть голову наверх, и уже хочет шепнуть на ухо, как Джон издает звук, готовый зажечь все сверхновые внутри Лололошки. Он отстраняется с удивлением всматриваясь в глаза напротив — те горят огнем и ждут продолжения, в них нет ни капли стыда. — Тебе нравится, да? — все же обжигает вопросом чужое ухо и видит, как мурашки бегут по телу, прячась за воротником белого халата. Джон отвечает ему безмолвным кивком.       Ло ещё раз проводит рукой по чужой шее, касаясь кончиками пальцев кожи за ухом. Джон на это шумно вдыхает. Кто знал, что он настолько чувствителен?       Они двигаются в сторону кровати синхронно, только Лололошка чуть толкает Джона вперёд, сразу же нависая сверху. Обычно это он ведомый в любой ситуации: делает то, что ему сказали. Но сейчас Ло чувствует, что весь процесс принадлежит ему — обязан принадлежать — и Джон, готовящийся сказать что-то, совсем не следует этому порядку. — Эй, Красави-м! — Лололошка накрывает его рот своей ладонью. — Ты сегодня не разговариваешь, ясно? — голос властный и не терпящий никаких возражений. Джона этот тон прошибает до звёздочек перед глазами. Он готов подчиняться, потому лишь кивает, но в отместку облизывает ладонь. Возможно, это была ошибка, потому что тут же в рот проникает два пальца, и взгляд напротив говорит больше всех слов. Только Лололошка мог одним выражением лица выстроить целые предложения. Впрочем, тут явно читается лишь одно слово «соси».       И Джон слушается: лижет, обсасывает пальцы, пока Лололошка расстёгивает его штаны. Никаких прелюдий — сразу к действию. Два пальца мироходца выскальзывают из чужого рта с громким хлюпающим звуком, настолько пошлым, что в этой наэлектризованной атмосфере, где всё искрится от жара и желания, он кажется чирком зажигалки.       Ло шумно вздыхает. Его член почти ноет от возбуждения, поэтому он старается растягивать Джона как можно быстрее. Сначала один палец, потом второй — и на манер ножниц. Когда Харрис начинает подмахивать бедрами, он понимает: можно. Лицо напротив зарделось до ушей, а взгляд почти расфокусирован. Картина истинного беспорядка Джона Дейви Харриса, который никому, кроме него, Лололошки, не позволено увидеть. Это радует, это восхищает и вселяет чувство избранности.       Лололошка входит медленно, кольцо мышц сжимается вокруг его члена. Так узко и приятно. Он пару раз двигается, нарочито медленно, заставляя Харриса сжать его плечи в попытке выпросить большего… и выходит. Джон разочарованно скулит. — Нет, Джон, ни звука, помнишь? Или мне придется придумать что-то за непослушание, — у JDH плавится мозг от этого взгляда, стекает по черепу и теряется где-то за спиной. Все, что остаётся, молчать — лишь дышать возможно громко. И Джону кажется, что он задохнётся, когда Лололошка меняется с ним местами, и усаживает его на свой член.       Ло прижимается к чужой спине, обжигает через ткань, гладит по груди, задевая соски и наблюдая за реакцией. Джон захлебнуться готов от всех ощущений: от рук, от дыхания в шею, горячих губ где-то на позвонках и члене, так глубоко входящим в него. Лололошке это нравится. Если власть над Джоном возможна только в хаосе, то пусть этот хаос не заканчивается никогда.       Лололошка ведёт рукой к паху, дразнит JDH, чуть касаясь головки, и хватает его ладонь, которой он упирался в кровать, накрывая своей. Заставляет прижать её к низу живота, пробираясь под ткань рубашки, и, приподняв чужое тело, опускает его обратно. — Чувствуешь, как я внутри тебя, — повторяет движение ещё раз, — как глубоко я в тебе.       Правда он чувствует, как член скользит внутри него, или нет, неважно. Джон кивает, потому что не согласиться кажется кощунством.       Ло продолжает двигаться, ускоряясь, пока все не сливается в одно сплошное движение, а дыхание Джона не становится сбитым окончательно. Он кончает не внутрь — успевает выйти — и снова накрывает руку Джона своей. Дрочит ему его же ладонью, сжимая сверху. Естественной смазки так много, что её хватает, чтобы двигать безболезненно. JDH все ещё молчит, сдерживаясь из последних сил, и на последнем движении, когда оргазм подступает и заволакивает наслаждением любые мысли, он всхлипывает. Слишком много касаний, ощущений от дышащего в спину Лололошки и крепко его прижимающего к себе, его рук повсюду — всего. И с каждой секундой этого будто становится больше.       Когда волна наслаждения немного сходит, Ло смотрит на то, что сотворил. Отстраняет от себя Джона и видит, как собственной спермой замарал его штаны и даже рубашку. Она отклеивается от живота Ло — успела пропитаться насквозь за это время — и холодит кожу. Он разворачивает Харриса лицом к себе. У того слезы на глазах и блаженная улыбка. Джон ещё отходит от оргазма. — Ты молодец, — хвалит Лололошка, утягивая его на кровать, целуя медленно, растирая пальцами влагу на лице. — Невозможный, ты невозможный, Лололошка, — хрипит Джон. — Мне это часто говорят, — смеётся в ответ.       Вселенная стремится к порядку, но для них порядок — игрушка-конструктор, который можно собирать и разбивать раз за разом. Если порядок подразумевает под собой чувство одиночества, которое иногда поглощает Лололошку с головой, как и Джона, то их единение и близость, когда они есть друг у друга, — беспорядочность, которой они готовы отдаваться.       Потому что в одно мгновение бесконечности даже энтропия становится упорядоченной.