Пятьдесят баксов на чай (или нет)

— Пятьдесят баксов, — говорит Бутхилл. Фраза повисает в воздухе, и тут же тонет в какофонии звуков, которыми этот дрянный клуб наполнен до краев — в громкой музыке, чужом смехе, чьей-то ругани, звоне ледышек в стакане, куда бармен вот-вот нальет Бутхиллу вторую порцию виски. Виски здесь хуже, чем в местах поприличней, пусть и лучше, чем в магазине, музыка бьет по ушам выкрученными басами и банальными мелодиями. Если бы кто-то спросил Бутхилла, какого черта он здесь забыл, почему просаживает молодость на выпивку, он не нашелся бы с ответом или отшутился бы какой-нибудь ерундой. Я просто не хочу сидеть в пустой квартире один, сказал бы он, если бы рискнул быть откровенным, но в злачных местах, особенно в таких дрянных, как это, откровенность не приветствуется. Разборчивость тоже, если уж на то пошло. Парень помладше Бутхилла на пару лет, сидящий за стойкой через два пустых стула, все-таки обращает внимание на его слова. Поворачивается, поправляет воротник свободной белой рубашки со шнуровкой вместо верхних пуговиц — через полупрозрачную ткань видно, как напрягаются лопатки, как очерчивается под кожей тонкий рельеф мышц. Мышцы на лопатках, если уж допустить немножко откровенности, Бутхилла и зацепили. И копна красно-рыжих волос еще, но это уже другой разговор. — Что «пятьдесят баксов»? — Отсосешь мне за пятьдесят басков? — спрашивает Бутхилл. Парень отворачивается и утыкается в стакан с клубничной «Маргаритой». Ишь пушистик высокоморальный, думает Бутхилл, и нечего плечом дергать, как обиженная девочка, знал, куда пришел. С такой внешностью в дрянные клубы только за этим и ходят. Бармен ставит перед Бутхиллом стакан с виски и блюдце с острыми мясными чипсами на закуску. Бутхилл кидает в рот сразу две штуки, перед тем как сделать глоток. Как-то иначе пить эту отраву все равно невозможно. Красавчик с клубничной «Маргаритой» снова подает голос: — Это ты меня кадрить так пытаешься? Ну омилеть, неужели заинтересовался все-таки? — Это я тебе компенсацию за моральный ущерб предлагаю. — поясняет Бутхилл. — Я же не идиот, прекрасно понимаю, что просто так закадрить тебя у меня шансов нет. А так ты может еще согласишься. — Ну с такими подкатами у тебя точно шансов никаких, — фыркает красавчик, но по тону вроде бы добреет. — Вот видишь, какой я великодушный! Подхватив недопитую «Маргариту», парень пересаживается поближе, на соседний стул. Бутхилл отработанным жестом поправляет ковбойскую шляпу на голове и пытается состроить свою фирменную обольстительную ухмылку. Раньше от этой ухмылки девчонки на него так и вешались, парни — завидовали его харизме и пытались повторить. Последние два года девчонки от его ухмылки пугались и удирали прочь, парни — сжимали кулаки и готовились к драке. Почему все так переменилось, Бутхилл и сам не знает. Есть предположения, но это тоже что-то из разряда неуместных откровенностей. Дерьмовая попса из колонок сменяется на еще более дерьмовый рэп, и вечер становится еще хуже, хотя хуже, казалось бы, уже некуда. — Мне твои деньги не нужны. — отвечает красавчик, наконец. На фирменную ухмылку не реагирует. — Что, богатый такой? — На материальное положение не жалуюсь. — А на что жалуешься? — Не твое дело. — А ты с кем-то пришел или один? Вместо ответа красавчик тянется к тарелке Бутхилла и поддевает пальцами кусочек вяленого мяса. Вкус для него явно непривычный, и он тут же хватается за бокал. «Маргариты» остается на донышке, и он, подумав, допивает одним глотком. Крутящийся рядом бармен предлагает повторить, но красавчик качает головой, не надо, мол, мне хватит. Похоже, действительно пришел один. И если не за тем, чтобы найти, с кем провести ночь, то Бутхилл определенно чего-то не понимает в людях. — Ты не обижайся, ковбой, но, по-моему, платить кому-то за отсос — это один из самых тупых способов потратить пятьдесят басков, — говорит он. — Хуже только мошенникам отдать или просадить в лотерею. — С чего это хуже? — не понимает Бутхилл. — Мне будет омилеть как хорошо, а ты денег подзаработаешь. — Тебе станет хорошо самое большее минут на десять. Ты десять минут постоишь на прокуренной затворке рядом с мусорными баками, спустишь в чужую глотку, и в твоей жизни ничего не изменится. Ну, если ты, конечно, не из тех, кто может не кончать по два часа. Тогда, конечно, пятьюдесятью баксами не отделаешься. Бутхилл делает еще глоток. Алкоголь огнем растекается по горлу. — Ну, просаживать пятьдесят баксов на выпивку мне хочется еще меньше. Виски тут дерьмовый. — Пятьдесят баксов за сеанс берет мой психотерапевт. Если хочешь что-то изменить в своей жизни, могу дать его номер. — Что я тебе, нытик несчастный, кому-то в жилетку плакаться? Я просто хочу хорошо время провести. — Тебе эти пятьдесят баксов так карман жмут? — Дело же не в деньгах, сам понимаешь. Красавчик пожимает плечами. Опускает глаза, и на секунду во всем его облике мелькает такая вселенская тоска, что Бутхиллу даже становится неловко. На танцполе начинает играть медляк — что-то из баллад, популярных в те годы, когда Бутхилла по малолетству в клубы не пускали. Бутхилл ловит себя на спонтанном желании пригласить красавчика потанцевать, но что-то подсказывает, что он не согласится даже за деньги. Я же тебя не покупаю, дурень, думает он. Это компенсация, понимаешь? За моральный ущерб. Если отсосать кому-то — это для тебя травма и шок, возьми дополнительный сеанс у мозгоправа. Красавчик, похоже, думает о том же самом — с такой решимостью встает, расплачивается и натягивает черную джинсовую куртку, разом становясь похож на старомодного рокера. Машет бармену, просит рассчитать. Пока бармен возится с терминалом, стоит, облокотившись на стойку, весь напряженный. Бутхилл отправляет в рот последние три кусочка мяса запивает вискарем, морщится от колющего язык спирта. В голове начинает мутиться — но не настолько, чтобы считать себя опьяневшим. Чтобы опьянеть, Бутхиллу уже давно мало каких-то двух несчастных стаканов. На дне остается буквально на полглотка, но уже в горло не лезет. — Хорошо, я согласен, — говорит красавчик. — Расплачивайся и пойдем. — Все-таки решился? — не удерживается Бутхилл от смешка. — Умоляю, заткнись… — просит он. — Ты допивать не будешь? Бутхилл качает головой, и красавчик одним движением опрокидывает в себя остатки виски. На несколько секунд зажмуривается, будто проглотил связку иголок, пытается поглубже вдохнуть. Пальцы у него дрожат, вон едва стакан не роняет. Видно, крепче своей несчастной «Маргариты» никогда ничего и не пил. Расплачиваясь, Бутхилл впервые за два года ловит себя на мысли, что, пожалуй, и ему пора завязывать с крепким алкоголем. *** — Мне надо назвать свое имя? — спрашивает красавчик, когда они выходят на улицу. — Или обойдемся без знакомства? — А тебе принципиально знать, чей член у тебя во рту окажется? Бутхилл усмехается собственной шутке, но красавчик не улыбается в ответ, только запахивает куртку и скрещивает руки на груди, будто ему холодно. — Зачем ты эти пошлости через слово говоришь? Ты обидеть меня хочешь? — Привык быть прямолинейным. — Тебе не идет. Ведешь себя как говнюк. — Могу докинуть тебе еще десятку сверху в компенсацию. Красавчик отмахивается, мол, шел бы ты нахер со своей компенсацией, но ничего больше не говорит. Они отходят от здания клуба примерно на квартал, подальше от шумных компаний, таксистов и посетителей, вышедших покурить, минуют закрытые на ночь кафешки и пару мелких магазинов. По улице проносятся редкие машины, и их фары высвечивают размытые желто-красные полосы на мокром асфальте. Красавчик оглядывается, ища куда бы свернуть, и в итоге сворачивает в неприметный дворик за очередным заведением. Все, как он описал: подворотня, серая кирпичная стена, отсветы уличных фонарей, окурки под ногами. Сырой ночной ветер с ароматами мусора, бензина и людского неблагополучия. Перед тем, как опуститься на колени, красавчик отпинывает носком ботинка окурки подальше в сторону. — Эй, — зовет Бутхилл. — Подожди. Ловит его за затылок, тянет к себе, пока они не соприкасаются лбами. Ковбойская шляпа съезжает назад, и Бутхилл чувствует висками ночную прохладу. Красавчик упирается ему ладонями в плечи, настороженно и почти что нежно. Через куртку чувствуется, как пальцы у него дрожат — волнуется, видать, трясется осиновым листом, будто малолетка неопытная. — Я не целуюсь, — говорит он. — Не смей. — Я и не предлагал, — фыркает Бутхилл. — Дай посмотреть на тебя? Красавчик закрывает глаза и чуть отворачивается, пока Бутхилл вглядывается в его лицо, гладит большим пальцем по щеке. Вблизи его лицо еще лучше, чем там, в полумраке клуба — с выраженными чертами, но при этом тонкое, аристократическое. Скулы острые, нос с едва заметной благородной горбинкой. Будь этот парнишка эскортником, расценки у него были бы повыше, и Бутхилл даже подумывает накинуть ему баксов двадцать сверху за красоту, но уж на что договорились, на то договорились. — Милашка ты, — произносит он хриплым шепотом, а потом давит ему на макушку, направляя вниз. Расстегивает ремень и достает презерватив из заднего кармана. Какое-то время красавчик мнется, не решаясь начать. Трется щекой через ткань, водит ладонями по бедрам, будто собираясь с силами — это хоть и возбуждает, но больше умилительно и даже наивно. Возбуждает скорее он сам — притихший, стоящий на коленях, нервным движением откидывающий волосы с лица. Раскатывая по члену презерватив, он осторожно касается губами низа живота, прикусывает чувствительное место над выступающей тазовой косточкой — Бутхилл, не выдерживая, сгребает его за волосы на затылке, утыкает лицом себе в пах. Красавчик заглатывает сразу глубоко, и Бутхиллу хочется взвыть от удовольствия. Он снова откидывается на стену и закрывает глаза. Жар от чужого рта расползается по телу, и уже не чувствуется ни сырого ветра, ни ночного холода, ни одиночества, терзающего последние черт знает сколько недель. Красавчик отстраняется, вбирает головку члена губами, обводит языком — Бутхилл с тихим рычанием давит ему на затылок снова. Вот так вот, думает он, чувствуя, как член упирается в чужую глотку, давай, не халтурь, отрабатывай свою компенсацию. Для полного кайфа не хватает только закурить, и Бутхилл тянется в карман за сигаретами. Табачный дым, обычно дерущий горло, теперь почему-то кажется особенно вкусным. Бутхилл затягивается и выдыхает одновременно со стоном, смотрит, как облако дыма растворяется в ночном воздухе. Следующую затяжку он выдыхает красавчику в лицо — тот отстраняется, кашляет и в отместку царапает за живот ногтями. — Не нравится? — смеется Бутхилл. — Терпеть не могу, — отвечает он, не поднимая глаза. В его голосе столько невысказанной злости, что Бутхилл давит ему на затылок снова, пока он не наговорил чего-нибудь еще. Когда сигарета догорает до фильтра, Бутхилл уже на пределе. Сам почти не замечает, как начинает подаваться бедрами вперед, как срывается на негромкие стоны сквозь зубы. Ему жарко, он плавится, ему так хорошо, что хочется забыть обо всем, оставить реальную жизнь где-то далеко, что он не выдерживает, вгоняет член на всю длину, держит красавчика за волосы, не позволяя отстраниться… Огонек сигареты обжигает пальцы, и Бутхилла вышвыривает в реальность, бьет наотмашь осознанием по лицу. Удовольствие отпускает, и он снова видит себя — вот он, стоит в подворотне на задворках какой-то дешевой кафешки, опирается на стену дома спиной. В воздухе пахнет бензином, грязью и сырыми окурками. Красавчик стягивает с него полный презерватив, поднимается и идет куда-то к бакам, опустив голову и держась за горло рукой. Глядя ему вслед, Бутхилл чувствует себя последней сволочью. Когда красавчик возвращается, Бутхилл ничего ему не говорит. Наверное, следовало бы поблагодарить или хотя бы извиниться, но у него не находится слов. Вместо этого Бутхилл застегивает штаны, достает из кармана бумажник, не глядя вытаскивает купюру и сует красавчику в ладонь. — Держи, — говорит он. — И убирайся отсюда. — Что-то не так?.. С тобой все хорошо?.. — Сказал же, — хрипит Бутхилл, — убирайся. Красавчик отходит к противоположной стене, но сваливать почему-то не торопится. Бутхилл достает телефон, включает геолокацию и вызывает такси. Три минуты, пока машина едет и еще минуту, пока кружит в поисках нужной подворотни, Бутхилл стоит, не поднимая глаз. Ему паршиво, холодный ветер забирается под куртку, выпитый за вечер виски жжется в животе. Завтра будет дрянное утро, еще хуже, все до него — все из-за выпивки, одиночества и этого милашки с клубничной «Маргаритой», будь он проклят, Бутхилл ведь даже имени его не узнал… Когда такси прибывает, Бутхилл заваливается на заднее сидение, называет адрес и закрывает глаза. Машина трогается, и реальность отъезжает куда-то на задний план, остается там, в грязной подворотне. И хрен бы с ней, думает Бутхилл, чувствуя, как перед глазами плывет, так ее, туда этому всему дерьму и дорога. *** Он просыпается очень рано, с удивительно ясной головой. Будильник на прикроватной тумбочке показывает шесть двадцать пять утра. Рядом с будильником стоят стакан воды и блюдце с двумя таблетками аспирина, и Бутхилл точно помнит, что не ставил их туда. Его куртка (он ее, кажется, вчера бросил на пол) висит на вешалке в коридоре, вон, из комнаты видно, и шляпа рядом с ней. На секунду ему кажется, что он не у себя, но нет, кровать его, квартира его, да и адрес таксисту он точно вчера назвал верный. Бутхилл поворачивается и видит, что вчерашний красавчик из клуба лежит в постели рядом с ним. Безмятежно спит, отвернувшись к стене. На нем одна из домашних футболок Бутхилла, красно-рыжие волосы разметались по подушке, а дышит он так тихо, что приходится прислушиваться, чтобы понять, живой ли вообще. Вчерашнее «убирайся» всплывает в голове, колет Бутхилла иглой куда-то в районе совести. Как он оказался-то здесь, черт побери? Они не так много выпили, чтобы наутро проснуться вместе и ничего не помнить! Бутхилл заносит руку, чтобы потрясти его за плечо, но замирает, так и не дотронувшись. Вместо этого смотрит на его спокойное лицо, ресницы, подрагивающие во сне, тонкие ключицы в вырезе футболки. Память подсовывает картины прошлой ночи: бар, дрянный алкоголь, укромная подворотня возле мусорных баков, смятая купюра в ладони… Бутхилл оглядывается — джинсы красавчика висят на спинке стула, грязные пятна темнеют на штанинах как раз на уровне колен. Твою мать, думает Бутхилл, хватаясь за голову, твою же мать, что же я наделал… Он ложиться обратно и подбирается к красавчику поближе. Осторожно, чтобы не разбудить, устраивается сзади, утыкается между лопаток лицом. Гладит ладонью по плечу, по ребрам, запускает руку под футболку, обнимает едва ощутимо, хотя хочется прижать изо всех сил, стиснуть его в объятиях, рассыпаться тысячей неловких «прости». Его кожа пахнет чем-то цветочным, наверное, не выветрились остатки одеколона, но на волосах еще ощущается сигаретный дым. Точно, вспоминает Бутхилл, я же вчера еще курил, выдыхая ему в лицо, господи… Он натягивает одеяло повыше и закрывает глаза. Сердце заходится так, что в груди болит, о сне и думать не стоит, поэтому он просто ждет. Слушает чужое тихое дыхание. Затапливающая сознание вина превращается в ненависть к себе, кипит, выжигает Бутхилла изнутри, заставляя чувствовать себя таким говнюком, какому не то, что в ответ на подкаты откажут — какому вообще лучше на свете не жить. Кто ты такой, думает он, прижимаясь губами к чужой спине, почему ты остался со мной, почему не свалил, не бросил меня в той грязной подворотне, где мне самое место?.. Хотя бы имя свое скажи, святой человек… *** Он просыпается снова в десять утра от запаха кофе. Пытается подняться — тяжелая голова отзывается тупой болью, в теле никаких сил, будто он не спал, а вкалывал невесть где двое суток. Красавчика рядом нет, но оглядевшись, Бутхилл обнаруживает его сидящим в кресле с чашкой в руках. На нем все та же футболка, в которой он спал, и черные спортивные боксеры. То ли тоже только что встал, то ли он из тех, для кого выпить кофе с утра важнее, чем одеться. Перед тем, как начать разговор, Бутхилл глотает две таблетки аспирина. — Тебе плохо? — спрашивает красавчик. Хочется ответить, что нет, но черт побери, да, плохо. Паршиво. Отвратительно. Сам себя бы пристрелил. — Прости меня, — говорит Бутхилл. — Пожалуйста, прости. Между ними повисает неловкая тишина, и теперь ее не спишешь на то, что кто-то кого-то не расслышал из-за громкой музыки. Красавчик отпивает кофе, внимательно глядя Бутхиллу в лицо. Бутхилл отводит глаза, делает вид, что пялится на его длинные ноги. — За что ты извиняешься? — За то, что было вчера, за что же еще?! — Я на тебя не в обиде, — отвечает он. — Ты же мне компенсировал ущерб. — Тогда зачем приехал сюда? И как ты вообще здесь оказался? Красавчик фыркает в кружку, ненадолго отводит глаза, будто тоже чего-то стыдится. — Ты был не в себе, — говорит он. — Тебе стало плохо, и я решил, что нельзя оставлять тебя одного. Я сел в такси с тобой, просто чтобы убедиться, что ты нормально доберешься до дома. Я проводил тебя, подумал уйти, но… Он отставляет чашку на подлокотник и тянется к карману джинсов. Пятна на коленях снова вызывают у Бутхилла укол совести, но он гонит это ощущение прочь. Красавчик достает из кармана купюру, разворачивает ее — кажется, та самая, которую Бутхилл вчера ему сунул. — Ты дал мне сотню, а мы договаривались на пятьдесят. Все происходящее начинает казаться Бутхиллу каким-то фарсом. — И ты серьезно поехал ко мне, чтобы вернуть сдачу?! — Я честный человек, договоренности соблюдаю. — Да забрал бы как чаевые, и всего делов. — А ты потом решил бы, что я тебя ограбил, и заставил бы отрабатывать компенсацию, ведь так?! При слове «компенсация» Бутхилла начинает мутить. Он встряхивает головой, убирает пятерней волосы с лица. Острый стыд снова затапливает его, вертится осиновым колом в груди, поднимается к горлу ядовитой волной. Пальцы начинают трястись, и он вцепляется себе в колени, чтобы хоть как-то заземлиться и вернуться в реальность. Получается хреново — как и все в его жизни, если уж на то пошло. — Я бы все равно не нашел тебя. Ты ведь даже имени своего не назвал. — А тебе обязательно знать имя того, кого ты в рот трахаешь? Язвишь, да? Что же, язви, тебе можно. Можешь даже по морде мне врезать — не обижусь, заслужил. — Мне хочется знать имя того святого человека, который не бросил меня даже после всего, что я сделал. Красавец усмехается — выходит как-то грустно и обреченно. — Меня зовет Аргенти. Бутхилл представляется тоже, и они пожимают друг другу руки. Молодцы, вот и познакомились. С этого начинать и надо было, но лучше поздно, чем никогда. — Аргенти… — произносит Бутхилл, будто пробуя это имя на вкус, — ты правда на меня не сердишься? — Правда не сержусь. И разборки с тобой устраивать не собираюсь. И денег твоих не возьму, сказал же, мне от тебя денег не нужно. — Забери эту сотню, — умоляет Бутхилл. — Так я хотя бы не таким говнюком себя чувствовать буду. — И надолго? До следующей пьянки? Хватит, думает он, перестань. Ты слишком часто оказываешься прав, мне слишком много, я столько не вынесу. Он встает с кровати и подходит к креслу. Опускается на колени и ложится щекой Аргенти на бедро. Тот выдыхает, будто от удивления, но не отталкивает, только запускает пальцы ему в волосы. Пальцы у него твердые и сильные, как у пианиста, но касается он очень нежно, будто кошку за ухом чешет. — Я не знаю, что происходит у тебя в жизни, — начинает он, и от его голоса Бутхиллу становится то ли лучше, то ли наоборот еще более невыносимо, — но я помню себя до терапии. Я жил в хроническом стрессе, был очень одинок, и чтобы хоть как-то расслабиться точно также напивался в клубах и не брезговал случайными связями. Иногда сам кого-нибудь снимал, иногда снимали меня. Иногда за деньги — вот как вчера ночью. Как же это похоже на мою жизнь в последние месяцы, думает Бутхилл, но не решается прервать чужой монолог. Вместо этого закрывает глаза и прячет лицо у Аргенти в коленях. Тот в ответ прочесывает его волосы, массирует пальцами затылок, и это в тысячу раз приятнее выпивки и спонтанного секса. — Из всех партнеров я запомнил только одного парня, потому что у нас так ничего и не случилось, — от тихо смеется, — мы договорились потрахаться у него в машине, а он вместо этого увез меня подальше и стал убеждать, что я не должен так жить. Остался со мной, пока я не протрезвею, дал мне выговориться, сказал, что я сам себя убиваю. Дал мне номер центра психологической помощи. — Этот парень что, супергерой под прикрытием? — Я помню только то, что его звали Келус, — говорит Аргенти. — И что у него тоже была шляпа, как у тебя, только не ковбойская, другого фасона. Это было полгода назад, и с тех пор… — А зачем ты вчера тогда пришел?! — не выдерживает Бутхилл и перебивает его. — Раз ты все понял и такой прошаренный теперь, зачем приперся в тот клуб, да еще согласился со мной пойти?! Минуту Аргенти молчит, только продолжает перебирать пальцами волосы. Бутхилл пытается подняться, но это оказывается неожиданно тяжело. Что-то удерживает его сидеть вот так, на полу, сложив голову на чужие колени. Может, потому что именно этого ему не хватало. Или может, потому что он просто сентиментальный идиот, зачем-то по пьяни строящий из себя пафосную сволочь. — Потому что я сорвался, — вздыхает Аргенти. — Так бывает. Знаешь, захотел сходить последний раз… Хотя сейчас я думаю, что у меня просто оставалось одно незавершенное дело. — Незавершенное дело — это спасти кого-то точно так же, как Келус спас тебя? Аргенти кивает и ничего больше не говорит. Бутхилл закрывает глаза и обхватывает Аргенти за колени свободной рукой. В голове все еще мутится от вчерашнего алкоголя, вины и долгого сна, от образов, мелькающих под веками, но весь этот хаос перекрывает понимание, что Аргенти прав. Что пора прекращать это саморазрушение, хватит напиваться в дрянных клубах, просаживать деньги и заглушать сиюминутным удовольствием одиночество. Что он попросит номер того мозгоправа, сколько бы его сеансы не стоили, и попытается что-то изменить. Что сейчас он встанет, приведет себя в порядок, докинет Аргенти хотя бы на химчистку, раз уж он так не хочет брать деньги за то, что они творили вчера в подворотне… Только пусть бы Аргенти остался еще ненадолго. Хотя бы на это утро. Хотя бы еще на десять минут… Бутхилл обнимает его крепче, трется об его колено щекой, слышит сверху тихий добродушный смешок и чувствует себя самым счастливым на свете.