I'll Be Yours

I'll be your water bathing you clean

The liquid piece

I'll be your ether you'll breathe me in

You won't release

Well I've seen you suffer, I've seen you cry the whole night through

So I'll be your water bathing you clean

Liquid blue*

— Мамочка, - шепчет Эйгон, чувствуя теплую ладонь на своей щеке. Родное тепло обволакивает, даря мнимое спасение. Оно не похоже на пламя дракона, обжигающее и смертоносное. Оно похоже на…любовь? Хотя, откуда ему знать? Раньше он чувствовал прикосновение ладоней матери к своему лицу лишь в виде пощечин. — Эйгон, — голос, зовущий его по имени, не принадлежит матери. Он грубее и скорее принадлежит…отцу? — От…отец, — с трудом произносит Эйгон, пытаясь открыть глаза. Поднять отекшее веко удается лишь с одного глаза. Эйгону кажется, что это действие отняло у него практически все силы. Комната плывет перед глазами и он вновь напрягается, стараясь сконцентрироваться. — Эйгон, — снова зовет его голос, и он медленно поворачивает голову на этот звук, шипя от увеличения площади соприкосновения пораженной кожи с тканью подушки. Силуэт сидящего рядом с его кроватью человека размыт. Эйгон усиленно моргает здоровым глазом, пытаясь сфокусироваться на нем. Первое, что он отчетливо замечает — длинные белокурые волосы с серебряным отливом. — Отец…- тихо повторяет Эйгон. В ответ чужая ладонь, все еще лежащая на его щеке, ласково поглаживает уцелевшую кожу. Сидящий рядом бесшумно встает и склоняется над ним, сокращая разделяющее их расстояние. Эйгон чувствует, как кончики белокурых прядей щекочут его грудь, а горячее дыхание на пораженной части лица заставляет пульсировать раны. Ему кажется, что он снова ощущает драконье пламя на своем теле. Горит заживо. — Брат, — шепчет возле его лица до боли знакомый голос, и Эйгон вздрагивает, чувствуя, как вторая ладонь прикасается к его руке. — Эймонд… Сочетание интонаций отца и матери…конечно, кто бы это ещё мог быть. Ощущения, захлестнувшие его от осознания, слишком сильные. Израненное тело невольно напрягается. Эйгон задыхается. Отчаянно, словно рыба, что течением реки выкинуло на берег, пытается втянуть ртом как можно больше воздуха, старается игнорировать боль от каждого нового вдоха. Эйгон дёргается, пытаясь освободиться от прикосновений младшего брата, но тот лишь сильнее сжимает свою ладонь на его руке, прижимая обратно к постели. Эйгон стонет от боли, вызванной резкими движениями. В его глазах — страх, но взгляд от лица младшего брата он не отводит. — Ты так слаб, братец, — произносит Эймонд, поглаживая его руку — Тебе нельзя напрягаться. Разве мейстеры не говорили тебе об этом? Голос Эймонда пробуждает последнее воспоминание. Огонь, кровь, боль и пустота, затягивающая его в темноту. Изображение перед глазами все еще слишком размыто, но Эйгон знает, что брат наблюдает за ним: за тем, как дрожат его руки, как захлестнувшие его эмоции искажают израненное лицо. Вскоре Эймонд и сам подтверждает это, склонившись чуть ближе, прежде чем задать интересующий его вопрос. — Что ты помнишь? Эйгон сомневается, что брат нуждается в его ответе. Реакция его тела и слабо контролируемая мимика лица уже стали тем самым ответом на вопрос, позволив Эймонду проникнуть в его воспоминания — Ничего. Это не ложь. Желание. Эйгон не хочет помнить о том, что с ним произошло. Он хочет вычеркнуть последние пару дней из своей жизни, стереть из своей головы любые воспоминания и ассоциации, связанные со словами «Война», «Грачиный Приют», «Рейнис», «Мелеис» и… «Эймонд»? Холодная ладонь брата нежно касается уцелевшей части лица, пальцы гладят бледный лоб, собирая выступившую от напряжения больного тела влагу, и Эйгону кажется, что боль, пронзающая его тело, на мгновение отступает. Он пытается поднять к лицу свою здоровую руку, чтобы удержать ладонь брата на своей голове как можно дольше, но лишь шипит от боли. Его неудачная попытка не остается незамеченной. — Шшш, — шепчет Эймонд. Ладонь зарывается в уцелевшие волнистые пряди. Эймонд завороженноследит за тем, как золотисто-серебристые волосы брата скользят сквозь его пальцы — Тебе нельзя напрягаться, помнишь? Эйгон не отвечает, замирая под этими прикосновениями. Длинные волосы брата щекочут его уцелевшее плечо. Так приятно, так нежно, так успокаивающе. Эйгон порой ненавидел свои волосы: непослушные, торчащие во все стороны вихри, которые он, несмотря на протест со стороны матери, лично обкорнал до плеч. Волосы Эймонда были иными. Эйгон всегда любил его волосы. Они пахли жасмином и чем-то древесным с примесью мускуса. Пахли также, как Эймонд…когда-то. Теперь он чувствует запах дыма и гари. Будучи братьями, внешне они были похожи и раньше. Но теперь, когда левую сторону лица Эйгона покрывают ожоги … Свободная рука Эймонда невольно тянется к повязке на своем лице, снимая и откидывая ее прочь. Скрывать своё увечье больше нет нужды. Не от Эйгона. Не тогда, когда теперь они являются практически зеркальным отражением друг друга. — Ты напал на Мелеис, — шепчет Эймонд, нависая над Эйгоном. Одна из его рук все еще перебирает волосы брата, пока другая аккуратно сжимает уцелевшее правое запястье Эйгона. — Так глупо. Он склоняется ниже, дотрагиваясь губами до неповрежденного участка лба Эйгона. Эйгона лихорадит. Его тело горит, словно обжегшее драконье пламя все еще пылает внутри него. Однако Эймонд чувствует, как брат замирает от его прикосновения, и ему отчаянно хочется верить, что виной тому не охвативший Эйгона страх, а наступившее облегчение. Его брат все помнит. Так же, как он. Эймонд не хочет помнить. Он отрывает губы от горячей кожи брата и встречается с ним взглядом. В уцелевшем глазе Эйгона застыла слеза, и Эймонд грустно улыбается, чувствуя как такая же слеза прокладывает влажную дорожку по его собственной уцелевшей щеке. — Так чертовски глупо, — задумчиво шепчет Эймонд, медленно скользя взглядом по лицу брата и задерживаясь на губах Эйгона: бледных, сухих, израненных, с едва различимыми белыми разводами, оставшимися от макового молока. — Да, — соглашается Эйгон прежде, чем горячие губы брата накрывают его рот, а язык Эймонда, нежно лаская и раздвигая поврежденную плоть, лишает его возможности говорить. Убегать от воспоминаний больше не осталось сил. Врать Эймонду — врать самому себе. Бесполезно и совершенно бессмысленно — Глупо.

I'll be your father, I'll be your mother,

I'll be your lover, I'll be yours.*

Placebo — I'll Be Yours