Змеёныш

Арабелла нахмурила брови, сосредоточилась сильнее. Она прекрасно знала, что стоит ей хоть на мгновение расслабиться, потерять концентрацию, как аккуратно воссозданные потоки Плетения в ее руках обратятся в ничто. Гейл стоял рядом, внимательно наблюдая за ученицей и мерцающим и дрожащим маленьким порталом перед ней. Задача, поставленная перед начинающей волшебницей, была проста: открыть портал, не впустив к ним мефитов и других неприятных гостей из других измерений, а потом закрыть его. Гейл и сам проделывал такое в ее возрасте. — Попробуй ещё! — командовал Гейл. — Не получается! — капризно вздохнула девочка. — Это не повод бросать попытки! — ответил бодро волшебник. Арабелла, сопя, опустила голову. Обучение шло ни шатко, ни валко. Она занималась с Гейлом уже пару месяцев и всё это время казалось Астариону бесконечным пребыванием в ужаснейших планах Аверно. Как только Плетение проявилось в девочке, а затем и привело ее к ним, Гейл взял над ней свое шефство. Поначалу Арабелла справлялась плохо, ей не удавались даже простейшие заклинания, требовавшие концентрации. И это… забавляло. Арабелла правда старалась, а Гейлу было в радость передавать ей частицы своего сокровенного знания. Астарион смотрел на счастливую улыбку волшебника, но не мог разделить этой радости. Покончив с занятиями, Арабелла бежала в зачарованный Гейлом сад. Пчелы порхали над благоухающими белыми цветами, стрекозы замирали над прудом. Глубоководье, город чудес и роскоши, раскинул свое великолепие, когда на небе заиграл янтарно-розовый рассвет. Исполинские живые статуи возвышались над городом. Тем не менее, город уже давно не спал. Город блистал, город жил. Улицы Морского района — самого престижного в городе, пахли горечью, доносящейся с пристани. Гейл с утра распахивал окно, впуская свежий солёный воздух с моря. Вдали у горизонта слышались первые отзвуки грома, хотя для гроз было ещё не время. Далекие раскаты отдалились еще сильнее, но за ними до слуха дошел смех детей с другой стороны улицы. С высокой террасы доносился приятный шум фонтанчика. Астарион мог бы забыться в глубокой медитации, и это забытье было бы очень желанным. Астарион вытянул ноги, удобнее расположился на софе, поставленной в зачарованном саду под раскидистым деревом. Он уже не боялся солнечного света, но вместе с этим он в полной мере ощущал несвойственную концу лета жару. Жару, от которой хотелось спастись, спрятаться в тени. Какая ирония. — Ты так и будешь сидеть тут? — голос Арабеллы высокий и звонкий. — Да. Я отдыхаю и намерен делать это еще долго. — От чего ты отдыхаешь? Разве ты работал? Астарион лениво приоткрыл глаз. В сверкающих глазах Арабеллы появился какой-то коварный огонек, а на тонких губах расцвела хитрая улыбка. Она что-то задумывала. — Не обязательно работать, чтобы отдыхать. Арабелла не ушла. Она осталась на том же месте, где стояла, только теперь круговые движения носком туфли стали еще более нетерпеливыми. — Значит, ты отдыхаешь от отдыха. Вот умора! — Знаешь, что, — Астарион окончательно распрямился, — лучше иди донимай дальше Гейла. — Гейл ушел в башню. — Он всегда там сидит, — Астарион приложил руку ко лбу, будто был болен, — составь ему компанию. В своем кабинете Гейл сидел до самой ночи. Волшебник редко ложился спать с закатом. Он утыкался в бесконечные фолианты, монографии и энциклопедии, упражняя пытливый ум. Временами Астарион заставал супруга спящим прямо на столе. Винтовая лестница вела в кабинет Гейла, в его библиотеку. Дальше она завихрялась к крыше. Туда Астарион не выходил. Там была обитель знаний, а попросту, любимый запыленный уголок волшебника. Мастера магии вообще имели склонность к складированию. В их башню не так часто заглядывают гости. Гейл предпочитает встречать коллег и знакомых на «нейтральной» территории. Отношение волшебника к своей башне, этому тайному убежищу, вселяет уважение. В этом желании оградить вотчину знаний от внешнего мира есть какая-то сакральность, которая завораживает Астариона. Гейл всегда расставляет многочисленные тома на полках трепетно, нежно ласкает листы при чтении. Для него наука тоже любовный акт. Передача знаний — родительская забота. Жизнь течет в его некогда отравленном нетерийской магией теле, она переплетается в жилах, гоняет кровь, она горит огнем. Гейл самый живой из всех живых. Он окружен вниманием, он наслаждается упоительными вечерами в компании воздыхателей и юных магов. Каждое подаренное яблоко он гладит по блестящему боку. Так он ласкал кожу Астариона, когда они, только сбросив необходимость играть роли, познавали друг друга. Если бы Гейл сдался, то перед глазами уже видел бы свет ворот Элизиума. Но он здесь. Его очень много. — Он сказал, что я поеду учиться в Академию Чернопосоха. На той декаде Гейл внес взнос за обучение Арабеллы. Скоро несносная девочка будет обучаться наравне с такими же волшебниками и чародеями. — Надо же. А ты не хочешь, воришка? — Зачем какая-то Академия, если Плетение и так выбрало меня? Я могу научиться всему сама. И с Гейлом. — Твоя самооценка похвальна, милая. — Скажи Гейлу, пусть учит меня индивидуально. Какое самомнение. Астариону это нравится. — Почему я должен его в чем-то убеждать? К тому же, если ты поступишь в Академию, здесь станет вновь тихо. Это была чистая правда. Какой же желанной, искренне необходимой стала для Астариона тишина. Вот только он не понимал, чего желает сильнее: избавиться от шумной волшебницы или прервать эту странную учительско-ученическую связь между Гейлом и ней? Горькой, болезненной волной оседала на сердце печаль, что он ощущал при виде их взаимодействий. Арабелла не была плохой. Она была просто обыкновенным ребенком, пусть и магически одаренным. Астарион не забыл, как Гейл с восторгом и энтузиазмом рассказывал ему, что непременно должен показать Арабеллу и кругу друидов, и своим коллегам из Академии Чернопосоха. Астариону же было плевать, чья избранная Арабелла. Коснулась ли ее невидимая длань Сильвануса, или Мистра нашла себе новую малолетнюю последовательницу — все одно. Астарион помнил. Откуда-то из недр своей умершей памяти он доставал, словно из старого сундука, заповеди, отчаянные мольбы. Но ни лучезарный, дарующий жизнь и ласкающий все живое Латандер, ни утешитель страдальцев Ильматер, не ответили ему. Молчала Ллиира, затаилась ловкая Шаресс, имя которое носило ненавистное заведение во Вратах Балдура. Нет никакого дела до того, кто из божеств обратил свой эгоистичный взор на девочку. Все игры богов со смертными заканчивались плохо. Пускай на теле Гейла больше нет сферы, глубоко внутри него трещиной залег неизлечимый шрам. Гейл возился с Арабеллой, но бедой это не было. Великий архимаг это же почетно, верно? А архимагу положено иметь учеников. — Он тебя слушается. — Это верно, — Астарион довольно, словно сытый кот, улыбнулся. Снова надеть маску. Спрятаться. — Все равно не хочу в Академию. Там все расфуфыренные. — Слышала такое выражение- встречают по одежде? Если поедем вместе, надо приодеть тебя. Арабелла нахмурилась. Энтузиазма от выбора платья она не испытывала. — Все будут смотреть на тебя. Не на меня. — Само собой. А если ты не перестанешь всем раскланиваться, то подумают, что ты горбатая. — Но я не горбатая! — Арабелла капризно вздохнула. — Вот именно. Так что если хочешь продолжать жить в грязи и питаться неизвестно чем, милости прошу, канализация Врат Балдура снова тебя ждет. Арабелла издала недовольный сопящий звук, больше похожий на тот, что издают быки, раздувая гневливо ноздри. Астарион рассмеялся глухо. Потянулся рукой к оставленному бокалу. Иногда Астариону казалось, что Гейл, горячо взявшийся за воспитание ученицы, хотел не просто стать ей наставником, но и заместить утраченную семью. Арабелла помолчала, а потом подобралась ближе к Астариону и спросила как-то слишком тихо: — Это правда, что сюда может заползти змея? Астарион поглядел на нее испытывающе, а после покачал головой, отмахнулся. — Что? Змея? Нет, разумеется. На лице девочки появилась тень недоверия. Но это так свойственно детям. Они никогда не верят взрослым. — Даже если она заползет, Гейл ее уничтожит. Или я. — Точно. Но тебя не укусит никакая змея, будь уверена, — заверил ее Астарион. Однако, такой ответ не удовлетворил Арабеллу. Юная волшебница прищурилась. — А ты боишься змей? — Нет, конечно, что за глупости? — Астарион фыркнул. Астарион змей не боится. Змеи не крысы. Вернувшийся с лекции Гейл выглядит сияющим, его глаза горят маниакальным огнем. Астарион не может понять, как волшебник умудряется находить упоение в их холодной супружеской постели. Гейл правда хорош даже в простой профессорской мантии. Плоды в саду уже совсем тяжелые — они кривят ветви, с глухим грохотом сыпятся на траву, раня бока. Арабелла растет подобно молодой и здоровой ветви дерева. Астарион ощущает себя так, словно его давно вырубили под корень. — Что с тобой? — спрашивает Гейл и его брови приподнимаются в удивленной гримасе, — тебе нехорошо? Это самый частый вопрос, который задает ему Гейл. — Арабелла считает, что в саду завелась змея. Гейл выглядит искренне пораженным. Мантия опускается на крюк черной призрачной тенью. — Змея? Я могу проверить, но уверяю тебя, вряд ли я пропустил бы какого-нибудь гада. Астарион складывает руки, его взгляд мрачнеет. — Вам надо меньше увлекаться иллюзиями. Гейл смеется и обнимает его. Так, в теплых объятиях, подставляя лицо под поцелуи, Астарион снова ощущает себя целостным. Дальнейшие движения выверены, резки, туда и обратно, назад-вперед. Они не всегда занимаются любовью ночами, зачастую Астарион просто слушает пересказы гейлового дня. Гейл хороший любовник, но он может быть и чем-то большим. Кольцо на пальце сиротливо поблескивает. Оно бережет его. Откуда-то с моря приносит ветер. Он уже холодный, но Астарион искренне наслаждается им. Лёжа в постели, он раз за разом прокручивает в голове бесполезные мысли. Существование Астариона в Глубоководье не такое уж и плохое. Он всегда сыт — Гейл привык к его вылазкам. Он обласкан, ни в чем не нуждается. Гейл создает иные миры и все только для него. Потому что у Гейла есть его ученики. У Гейла есть его неиссякаемая любовь к магии, к познанию тайн. Эта любовь однажды чуть не довела его до катастрофы. Астариону смешно от этого совпадения. Волшебник обожал влюбляться в разрушительное. Арабелла собирает те немногочисленные вещи, что Гейл сам купил ей. Среди них ученическое платье и туфли, некоторые магические инструменты, книги. — Почему ты не красишь брови угольком? — она поворачивает озорное лицо к Астариону, рассматривая его. — Зачем мне это? Мои брови и так прекрасны. — А вот та госпожа, которая приходила к Гейлу, красит губы в фиолетовый. Так красиво! «Хочет быть похожа на мертвеца» — думает почему-то Астарион. В алый губы красят для имитации страстности. В фиолетовый — чтобы снизить привлекательность. У Гейла уже живет один живой мертвец. Способность найти в себе волю к жизни, находясь в состоянии «не-жизни» — смехотворна. Астарион и сам в себя не верит. Но отчего-то жить он очень хочет. Застывший в своем замершем теле, словно мушка в янтаре, Астарион думает об этом и отдаваясь, широко раскинув ноги, вздыхая на каждой математической фрикции. Гейлу больше по душе семантические удовольствия. В конце декады Астарион почти не сидит в башне. Ему необычайно душно от бесконечной библиотеки, от кухни и погреба, от магических артефактов. Его раздражает Тара со своими непрошенными советами. Астарион вновь и вновь размышляет о жизни и смерти. Они сливаются воедино. Для него уже нет разницы. Но она есть для Гейла и Арабеллы — они страшатся смерти, чужой и своей собственной. Яд змеи, который боится ощутить в своем маленьком теле Арабелла, вовсе не является простым параноидальным страхом. Арабелла потеряла родителей, но не потеряла самость. В темной воде пруда плавают какие-то диковинные рыбки. Они совершенно точно зачарованные, а то и вовсе иллюзорные. Гейл безумно любит иллюзии. В день их свадьбы на воде плавал белоснежный магический лебедь. Его белые перья не пачкались. Вода в пруду тоже кажется неживой. Когда погода портится, стремительное осознание уходящего летнего сезона сменяется предчувствием мрачных дней. На улицах станет тише — дети ненавидят гулять в плохую погоду, а Астарион обожает охотиться в утреннем сумрачном тумане. Он скользнет в подворотню, не зная, что его там ожидает. Чем больше времени проходит, тем меньше Астарион скучает по себе утраченному. Так и должно быть. Он отказался от невообразимой, бесконечной силы. Волшебник Гейл из Глубоководья мог бы сидеть у него в клети в замке до скончания веков, мог бы выполнять любое его желание, но Астарион выбрал собственное заточение. Заточение в юдоли этого чудесного, доброго до скрежета семейства Гейла. «Смерть — это вытеснение. Поэтому она повергает нас в ужас» — так однажды сказал Гейл. С ним было трудно не согласиться. Вот поэтому те семена в саду не проросли. — Скажи, что я могу сделать для тебя? — в глазах Гейла плещется беспокойство, сменяющееся покорностью. — Ничего. Астарион всегда так отвечает. А потом улыбается. Он ощущает себя так, будто владеет сокровенным секретом. Астарион бы испил из его горячего гладкого бедра, если бы Гейл позволил. Смотря на движущуюся туда-сюда макушку Гейла меж его ног, Астарион думает о его теплой крови. Горячо, мягко, нежно. Даже если Астарион не забрал у бывшего хозяина сладостный шанс безграничного стяжательства над собратьями, в нагретой спальне супруга он может быть кем угодно. Может отдавать и брать сколько угодно. Может унижаться и унижать. Ему совсем не больно. Скоро закончится лето. Им понадобится флористка. — Арабелла проявляет талант к школе иллюзии, представляешь? — Гейл беззаботно смотрит на него, снова улыбаясь. Проклятие. — Она, дорогой мой, проявит талант к любой из школ, если ее будешь учить ты. — Ты правда так высоко оцениваешь мои преподавательские способности? Что же… разве я могу влюбиться в тебя еще сильнее? Астарион смеется. Темно-темно. Неурожайный год, растянувшийся не вечность. Неплодоносное дерево, чьи мертвые корни высыхают. Порой Астариону до отчаяния хотелось схватить Гейла за грудки, трясти и кричать. Тяжело любить живой труп — Астарион это знает. Но ничего не может поделать с тем разрушительным фактом, что Гейл правда любит его. Иногда, переодевшись в легкую светлую рубашку и домашние туфли, Гейл выходил в сад вместе с ним, располагался с книгой. В сумерках загорелое лицо лицо волшебника казалось белым, чернели карие глаза. Гейл поднимал взгляд к сияющим над городом звездам и рассказывал супругу о значении созвездий. Астариону нравилось гладить его теплую руку. — Нам так повезло, любовь моя, — шепчет Гейл, вздрагивая от прикосновения. Слабые отсветы серебристых звезд ложились на лицо человека и придавали ему то выражение, которое больше всего любил Астарион. Он бы объявил войну всей жизни, лишь бы горячим криком снова и снова звучало его имя на губах Гейла. После смерти иногда тоже что-то начинается. Если бы ему нужен был отдых во сне, как людям и другим расам, то он бы сослался на бессонницу. Ночь перетекает в ночь. Границы суток стираются. День за днем. Гейл что-то замечает. Они оба уже давно знают. Астарион не боится встречать рассветы, охотно наблюдает, как тают молочные звезды на розоватом небе, как оно, трепеща и разрываясь, окрашивается первородно-золотистым светом, заливая жизнью просторное полотно. — В Академии очень интересно, у тебя там появятся подружки! — уверяет ученицу Гейл, а в его руках расцветает огненный магический цветок. Девочка не спорит с ним: она очарована теми подарками, что архимаг создает для нее. Астарион знает: магия, дремлющая в Арабелле, совсем не созидательна. Астариону и самому начинает казаться, что в саду есть змея. Спустя декаду он спускается по каменной лестнице, окидывает взглядом еще зеленые листья в саду. Девичий виноград обвивает скорбной стеной беседку, пытается заползти на башню, составить компанию диким колокольчикам и горошку. Роз уже совсем нет. Правда лишь в том, что Астарион цветы ненавидит. Ползучий гад, пробравшийся в клумбы с прекрасными цветами. Он ведь и сам такой, в каком-то смысле. Лишнее звено. Чудовище. Змеи, ожидаемо, он нигде не встречает. Но что-то необратимое, темное, не отступившее, преследует его тонкой ползучестью. Он это чувствует. Скоро Арабелла покинет башню Гейла из Глубоководья, но не покинет этот город. Пока что. Гейл ездил с Арабеллой к Эльминстеру. Судя по всему, раскачивание мягких рессор и темнота сумерек произвели на них эффект колыбели, поскольку оба спали в дороге, а потом волшебник удалился досыпать в башню. Девочка же спать не хотела. В ее юном теле было достаточно энергии, чтобы отправиться поделать что-нибудь еще. С Астарионом их вечерние посиделки вошли в привычку. Арабелла улыбается, обнажая тифлингские зубы и ощеривается змеенышем. Она опускается рядом, набегавшись и намаявшись. Она болтает ногами, рассматривая ученические туфли. Астарион не торопится тушить свечи под колпаком, которые Гейл оставил ему на столике в потемневшей беседке. — Иногда я вспоминаю маму и папу. А ты помнишь своих родителей? — голос девочки дрожит. Астарион не помнит своего детства. Был ли он таким же непоседливым и задиристым? Все это не имеет значения. Гейл, конечно, не играет с Арабеллой в игры. Она слушает его невнимательно, часто перебивает и балуется. Ответом ей служит тихий вздох. — Нет. Не помню. — Плохо это. Не помнить. — Я так не считаю. Мне… хорошо. Правда. Астарион и сам не понимает, что с ним. Его голос надламывается, дрожит, в горле сохнет. Как когда-то, когда его бесконечно мучила жажда крови. Он рушится. Арабелла всматривается в его лицо, словно пытаясь выведать, правду ли отвечает ей Астарион. — Что с тобой, Астарион? Ты заболел? — девочка выглядит правда обеспокоенной. Кажется, она готова обнять его. На губах Астариона появляется тонкая улыбка. Обоюдное молчание нарастает до той секунды, когда Астарион решает прервать его. — Думаю, меня все-таки укусила змея, милая.