Неправильно

Дрожащие руки. Бледная кожа. Тёмные синяки под глазами. Стеклянно-холодный взор отсыревших голубых глаз. Тонкие, сухие губы. Осунувшееся лицо. Хрупкие, на вид, плечи и запястья. Выделяющиеся ключицы. Рельефные ребра, что видны через полупрозрачность белой футболки. Прямые каштановые волосы растекаются по плечам. Худые ноги. Вся повседневная одежда, что он носил, вместо того чтобы сидеть нормально, теперь сидит совсем иначе. Ему приходится носить свои джинсы с ремнем, который затянут на две-три дырки. При каждом взгляде на него, сердце болезненно сжимается. Он сейчас во всю занят альбомом. Каждую секунду свободного времени он тратит на корректировки записей. Это так бесит.                  *** /Перерыв между занятиями./ Невысокий парень входит в кабинет, соседний от своего, закрывает за собой двери. Там, возле белой доски с нотами, ноутбука и музыкальной карты сидел преподаватель гитары. Даже не обратив на вошедшего человека внимание, парень продолжил копаться в ноутбуке, тихо матерясь себе под нос. Прокашлявшись, будто пытаясь обратить на себя внимание сидящего, преподаватель барабанов заговорил: — Нам нужно поговорить. Ответ прилетел далеко не сразу. — И о чём же? — всё ещё не смотря на собеседника парировал тот. — Обо всём, Игорь, я конечно понимаю, что ты занят альбомом, но тебе не кажется, что то, что происходит с тобой, всё нездоровая и ненормальная хуйня? Глаза напротив наконец-то отвлеклись от экрана и посмотрели в ответ. Зрачки расширились, начали бегать по всей комнате. Дыхание стало чаще, начало сбиваться. Взгляд горел страхом, тревогой, непониманием. — Я не понимаю, о чём ты, у меня всё заебись — попытался строить дурака Коваленко. — Не пизди сам себе, Игорь, как ты сам ещё ничего не понял. — Ладно, Лёш, поговорим в другой раз, я сейчас занят, мне нужно альбом сводить — нервно протараторил в ответ, делая попытку прервать разговор. — Нет, мы будем говорить здесь и сейчас, а альбом может подождать — уже более серьёзно сказал Алексей, закрывая ноутбук, якобы означая, что это дело никуда не убежит. В ответ послышался тяжёлый, буд-то бы обречённый вздох. — Шутки шутками, но ты в глаза долбишься или реально не замечаешь, что с тобой происходит? Не в обиду тебе, но ты выглядишь как скелет, на тебя смотреть больно. Ты вообще спишь? Отдыхаешь когда-нибудь? Эта вся хуйня и вправду нихуя не нормальная, это действительно заставляет меня волноваться — продолжал тираду Ачкасов. Повисло минутное молчание. Никто не решался его нарушить. Но голубые глаза метались по всему кабинету во внутренней истерие и удивлении, а серые излучали лишь волнение и тревогу. Лёша хотел ещё сказать что либо, но был прерват своим собеседником. — Но тебя никто не заставлял волноваться за меня, ты мог просто забить на меня хуй, я ж для тебя никто. И пойми ты уже, у меня всё нормально, тебе лишь кажется, что что-то не так — под конец ответа его голос начал дрожать, сбиваться. Незаметно для себя парень встал со стула, ошатнувшись, для чего было это действие, оставалось загадкой. Они стояли друг напротив друга, на расстоянии даже меньше метра. Глаза оказались на мокром месте. Тот, что ниже, неожиданно впился губами в губы напротив, зарываясь пальцами в хрупкие каштановые волосы. Это был поцелуй со вкусом слёз, отчаяния, печали, тревоги, волнения и наконец радости. Отстранившись, Ачкасов полушепотом заговорил. — Во-первых, кто тебе сказал такую чушь, что мне на тебя похуй? Во-вторых, ты и вправду заставляешь меня волноваться, желая страдать, ты причиняешь боль и другим. Я и вправду очень волнуюсь. — Но почему, почему ты волнуешься.. — голос срывается полу крик. — Потому что люблю.. Взор голубых глаз устремился в глаза напротив с непониманием, можно даже сказать с надеждой и неверием. — То есть..ты не шутишь..? — Какой смысл мне шутить или врать? Прошла минута, или даже две, молчания. Каждый думал о своём. И необъяснимо даже для себя, Коваленко поддался вперёд, заключая в объятия человека перед собой. — И я..тоже люблю...