you walked with me

Новости о чужестранце доходят до Дилюка как и все обычные слухи: поначалу обрывочные слова, фрагменты разговоров, кажется, вот-вот сольются воедино. Все эти: Ты слышал?.. и: Я тоже его видел! затем дополняют описания внешности. Говорят: Он блондин. Высокий. В Мондшдатде так не одеваются. Маска или повязка на глазу завершают картину. Его удивляет соответствие между сплетнями. Такие слухи часто искажаются: их содержание разбавляется и расползается. Дилюку приходится просеивать слухи, отделяя реальные сведения от преувеличений и откровенных ошибок. Эти же утверждения заслуживают доверия, хоть и несколько нелепы. Дилюку хочется думать, что его внимание привлекают исключительно те люди, которые могут быть опасны. Он не уверен, можно ли отрицать связь между сетью информаторов и природным любопытством, но стремится к разумным границам, проводя черту, за которой возможность угрозы стремится к нулю. Если человек не собирается вредить, следить за ним — бессмысленная и неприятная затея. Когда где-то прячется истинное зло, не стоит тратить усилия на тех, кто провинился лишь в том, что выделяется. В его подпольной сети не все согласны с этим. Однако Дилюк не разделяет их первого впечатления во время встречи: он сталкивается с незнакомцем по чистой случайности. Это, думает он, вполне естественно — пройти через главные ворота и неизбежно очутиться в «Доле Ангелов». В Мондштадте множество достопримечательностей, и таверна — одна из них, теплый очаг в богатой и яркой стране. В ней обслуживают людей, а люди — служат Дилюку. Клиенты нуждаются в веселье так же, как Дилюк — в их болтовне и информации. Однако слово «веселье» не подходит чужестранцу, это что-то недосягаемое для него, как далекая звезда. Он такой, каким его описывали слухи, плюс несколько штрихов: мрачность, например. «Застенчивость» — это слово тоже ему не подходит, даже если он не поднимает головы, когда делает заказ. Необычный, но не в плохом смысле. Клиенты редко просят смешать им напитки, и еще реже напитки с их ингредиентами получаются удачными. Дилюк, сам того не желая, говорит: — Такое нечасто просят. Опять же: Дилюк не из тех, кто заводит разговоры со своими клиентами, скорее ожидает этого от них. По его опыту, заполучить информацию легче всего, не прося о ней напрямую, — достаточно просто притвориться слушателем и позволить клиенту перелить беды в бокал. — Чем темнее ночь, тем сложнее работа бармена, а не проще. Тишина, которая наступает после этого, давит на уши сильнее шума в таверне — беззвучное пространство может подразумевать как паузу, так и неприятие. Если бы незнакомец проигнорировал его приглашение вступить в разговор, Дилюк бы не удивился. Если бы незнакомец проигнорировал его приглашение вступить в разговор, Дилюк бы не удивился. Но, в конце концов, он издает короткий, неопределенный звук, едва слышный на фоне окружающего их шума. — Момент передышки — большая ценность. У вас дел намного больше, чем у большинства. Не удивлен, что вы решаете передохнуть, как только выпадает шанс. Значит, Дилюк неверно оценил ситуацию. Дилюк цепко оглядывает его, замерев с кружкой в руках, которую протирал до этого. Когда его узнают случайные визитеры – это одно, но вот такое замечание – нечто совершенно другое. Этот незнакомец знает как заглянуть в душу человека, теперь и встреча кажется неслучайной, да и он не похож на путешественника во время осмотра местной достопримечательности. Вопрос угрозы со стороны незнакомца продолжает витать в воздухе. Но исчезло чувство неопределенности: такое нужно замечать издалека, перед тем как оно заявляется на порог. — Хмпф. Ни одно трудное путешествие не обходится без минуты отдыха, — отвечает Дилюк, по-своему осторожный, но непреклонный. — Поскольку вам уже известно мое имя, думаю, будет справедливо, если я спрошу ваше. После этого мужчина, наконец, смотрит на него, по-настоящему смотрит, словно ищет чего-то, чего-то ожидает. Дилюк понятия не имеет, видит ли он то, на что надеялся, или наоборот. — Ну что ж. Меня зовут Дайнслейф. — Дайнслейф, — повторяет Дилюк. Он отставляет кружку и убирает тряпку. Он думает, пора сосредоточиться на этой ситуации. Полностью. Так диктует ему интуиция. — Откуда вы, Дайнслейф? Большинство путешественников приходят в Мондштадт не ради просьбы смешать напиток по их рецептуре. И снова тишина, на этот раз тяжелая и напряженная, кажущаяся бесконечной. Речь идет о самом заметном пробеле во всех слухах про Дайнслейфа, которые успел собрать Дилюк. Одним своим появлением он наделал столько шума, что вряд ли Дилюк первым задал ему подобный вопрос. Но он намерен стать первым, кто получит ответ. — Вы еще в самом начале пути, — отвечает Дайнслейф. — Быть может, однажды вы достигнете цели. Его ответ, без сомнения, ставит в разговоре точку.

***

Дилюк ожидает, что Дайнслейф, почувствовав, что его изучают, сбежит, как это делают обычно подозрительные личности, но вместо этого он снова заглядывает в таверну. Он приходит почти каждый вечер после их первой встречи, и Дилюк встречает его за барной стойкой, работая больше необходимого. Если Дайнслейф пристально следил за ним, то, вероятно, уже узнал причину такого всплеска активности. Уж лучше быть на виду, чем гоняться друг за другом. Проходит несколько дней до их следующего разговора. Дилюк считает, что это намеренное молчание, взаимное отдаление, вызванное множеством причин. Со своей стороны, он бы предпочел не раскрывать все карты. Он переговорил со своей подпольной сетью и не выяснил ничего ценного: ему повторили все те же уже известные слухи. Во всяком случае, Дилюк, кажется, опередил остальных: он хотя бы узнал имя, но все остальное остается неизвестным. Пока что не произошло ничего странного и, по этой же причине, нет ничего, что могло бы объяснить интерес Дайнслейфа к нему. Их следующий контакт по-прежнему происходит по инициативе Дилюка. И он не уверен, что ему это по душе. — Увы, мне кажется, вы ошибаетесь. И снова: молчание, бесконечное или нет; в конце концов, Дайнслейф смотрит на него. — М-м-м? — Ваша маленькая загадка с прошлого раза, — поясняет Дилюк. Он ставит перед Дайнслейфом его заказ — все то, что тот предпочитает смешивать самостоятельно. — Вы сказали, что мой путь однажды приведет меня к цели. Кажется, вам известно, что я отправлялся в путешествие, но вы не знаете, что оно давно завершилось. — Вы уверены в этом? Уверен ли он? Признавать это неприятно, но Дилюк сбит с толку. Дайнслейф отвечает стремительно — моргнуть не успеешь. Ответ должен быть очевиден. Дилюк твердо придерживается своих убеждений, и они увлекают его вперед с той скоростью, какую может придать только решимость, но он уже не тот человек, который когда-то покинул Мондштадт: он стал осторожнее, справляется с проблемами по мере их поступления, а не ищет их на свою голову за границей. Он чувствует неестественную тяжесть, яркое тепло глаза бога у себя на бедре. Да, путешествие завершилось, но импульс жив, та нескончаемая энергия, благодаря которой он продолжает защищать этот город ночь за ночью. Дилюк хранит молчание. Быть может, в этот раз Дайнслейф не чувствует, где заканчивается тишина: именно он продолжает разговор, направляя его в нужное русло. — Дилюк Рагнвиндр долгое время работал только в Мондштадте. Никакое зло не остается здесь безнаказанным, и никакая правда — утаянной. Даже так, неужели у вас нет секрета, который вы забрали с собой, покидая город? То, чего не получится вечно избегать? Воздух сгущается вокруг него. В его голове возможности сменяют одна другую, размытые из-за скорости, с которой они проносятся у него в сознании. Он мог бы все отрицать, как и подсказывает ему здравый смысл, сделать вид, что ничего не случилось и вернуться к своим делам или — протянуть руку над барной стойкой и заставить Дайнслейфа во всей полноте ощутить тяжесть сказанных слов. Мог спросить, откуда он знает то, чего не знает никто, или, точнее, то, что должны бы знать только двое. Правду, выплывшую одной дождливой ночью, и тут же снова похороненную. Дилюк мог бы выдохнуть, взять себя в руки и признать это недоразумением. Они неверно друг друга поняли. Дайнслейф рассказал об одном инциденте, а Дилюк подумал о другом. Иного объяснения быть не может. Он помнит: жизнь может измениться в одно мгновение. — Кто рассказал тебе об этом? Собственный голос кажется ему слишком тихим, почти неузнаваемым, но какая-то ощутимая сила выталкивает слова из него, оставляя тошноту. Трудно понять, правильно ли он задал вопрос. Не отрицание и не подтверждение — всего лишь мольба человека, который надеется на полное недопонимание. — Я не собираюсь предостерегать вас или вставать у вас на пути. Пересечение наших секретов и целей зависит лишь оттого, что мы ценим сильнее всего. Слово "ценим" кажется странным в устах такого бесстрастного человека. Он говорит так, будто его это все не касается, он лишь наблюдает и за этим моментом, и за Мондштадтом. — Лишь одно Дилюк Рагнвиндр ценит превыше всего. Чем бы оно ни было, у кого в этом мире есть право критиковать его? Недоумение растет и искажается — от неуверенности он переходит к ярости, его гнев держит на привязи лишь присутствие других людей вокруг. У кого в этом мире есть право рассуждать о том, что ему дорого? Так легкомысленно говорить о его целях? О тайне, которую он не желал знать, но прилежно хранил все это время? Кто в этом мире имеет право говорить о том, что Кайя скрывал годами? Дилюк быстро оценивает обстановку: за ними могут наблюдать, подслушивать, подмечать, — так поступает он сам при необходимости. Удостоверившись, что никто на них не обращает внимания, Дилюк наклоняется к Дайнслейфу, упираясь обеими руками в полированную деревянную барную стойку. Он надеется, слух у Дайнслейфа такой же хороший, как и нервы. Потому что повторять он не намерен. — У тебя потрясающие источники. Даже я не могу понять, откуда ты все это знаешь, — шепчет Дилюк, уставившись куда-то поверх головы Дайнслейфа. — Но я обязан спросить, с чего ты взял, что это возможно? Кажется, Дайнслейф на мгновение задумывается, едва заметно приподнимая брови. Даже от такого незначительного жеста сердце Дилюка победно стучит. Он нуждается в этом, в любом преимуществе, какое только сможет отыскать. Дилюк с беззвучной пронзительностью чувствует всю ту ярость, которую поклялся захоронить после своего возвращения. А теперь она снова воскресает. — В таком случае, ты доверяешь ему? Между ними нет недопонимания. Они не пропускали слова друг друга мимо ушей и говорят на одну и ту же тему. Все равно что проглотить камень: Дилюк чувствует, как слова погружаются в него, и все его существо сопротивляется, пытаясь вместить чужеродную мысль. Эту тему никак не обойти, не существует толкования, которое позволило бы поставить точку в разговоре и милосердно оставило бы его в дураках. Дилюк не подарит ему ответа. Не сейчас. У него есть дела, которые нужно сделать, вопросы, которые хочется задать. Вместо этого он выдвигает условие. — Три дня, — ровно говорит Дилюк, надеясь, что выражение его лица соответствует его тону голоса. — Если хочешь узнать мое мнение — приходи сюда же через три дня. И снова проблеск любопытства; оно проскальзывает в чертах Дайнслейфа и тонет в его привычном выражении лица. — Хорошо. Время? — Ты знаешь мое расписание. Такого не могло произойти, но затем случилось: Данслейф издает тихий, короткий смешок. Он начинает смешивать свой коктейль. Сделка заключена.

***

Дилюку и в голову не приходило, что ему когда-нибудь придется действовать под ложным предлогом. Он уже много лет полагал, что об истинной цели Кайи — его предназначении — знают лишь они двое: никакого покаяния, нежеланная, но разделенная ноша. Почему? Он проклинал себя за это предположение, собственными руками разрушая то, что когда-то казалось непреложной истиной. Если тайный заговор против Мондштадта в самом деле существует, у Кайи никогда не получится осуществить его в одиночку. Для этого нужны еще союзники. У Кайи были годы, чтобы незаметно собрать их, ведь за ним никто не наблюдал — идеальная возможность, которую Дилюк сам ему предоставил, оставив свой глаз бога и покинув город. Дилюк думает, природа его беспечности проста: ему не приходило в голову, что Кайя действительно предаст Мондштадт. Теперь-то он понимает, что совершил прыжок веры в своих предположениях: может быть, Кайя вообще не имеет никакого отношения к Дайнслейфу и его планам. В словах Дайнслейфа нет совпадений или невинных попыток объяснить то, что между ними двумя было. Слова Дайнслейфа — всего лишь его слова: Кайя не совершил ничего, что указывало бы на его намерение навредить. На самом деле он и вообще мало что сделал. Прошло уже достаточно времени с тех пор, как они виделись. С тех пор, как они разговаривали. Что-то ему во всем этом не нравится. Но факт остается фактом: сам Кайя не совершил ничего предосудительного. Дилюк сосредотачивается на том, что ему известно: перебирает в уме возможные варианты, заново повторяет себе правду, навсегда расколовшую их отношения. Отец, который бросил его, и отец, который принял его в свои объятия. Все те муки выбора, который ему никогда не придется совершить. Если все началось с того, что Кайю бросили, то, возможно, все закончится тем, что кто-то явится за ним. Тот, кто оставил его, имеет право его забрать. Но справедливость и в лучшие времена в дефиците. По мнению Дилюка, Дайнслейф явно слишком молод для отца Кайи. Это настолько очевидно, что Дилюку не нужны точные цифры: он или близок к ним с Кайей по возрасту, или достаточно хорошо сохранился для такого предположения. Ранним утром следующего дня он уединяется в своем кабинете и записывает все возможные варианты. Записки могут стать якорем, который позволит не растерять спокойствие, когда уже мало что поможет. Возможные связи: — Член семьи Кайи; — Кто-то, близкий семье; — Доверенное лицо или представитель родины; — Наемник, получивший указание сблизиться с ним. Немного подумав, он вычеркивает два последних предположения. Если кто-то и должен явиться за Кайей, то, скорее всего, кто-то, кому он доверится — кто-то, кого он узнает, если такая вероятность вообще существует. У Дилюка никогда не было возможности, даже права сказать об этом, но Каэнри'ах — являлся родиной Кайи по праву рождения и не более того. Именно в Мондштадте он прожил большую часть своей жизни, завел связи, мимолетные или по-настоящему глубокие. Его брат способен на многое. И довериться влет — это не про него. Посланнику пришлось бы предъявить столько доказательств, что это вряд ли бы у него вышло. Он крутит в голове первые два варианта. Нет, Дайнслейф не родной отец Кайи, но в них есть какое-то явное сходство, которое Дилюк видит, но не способен сформулировать. Еще один член семьи. Он перечитывает эти слова, едва ли чувствуя, как нацарапывает дрожащим пером кривое слово рядом. Брат? Он макает перо в чернила, протаскивает чернила по слову. Во рту кисло. Он слишком долго сидит над списком, записывает варианты лишь для того, чтобы через некоторое время вычеркнуть их, ходит кругами, пока не осознает собственную глупость и не превращает листок в пепел. Таким способом ответов не получить. Только один человек в Мондштадте может положить конец этой ерунде, и Дилюк прекрасно знает, где его можно найти.

***

— А я-то думал, Вуд решил подшутить надо мной, когда сказал, что ты пришел со мной повидаться. Кайя закрывает дверь кабинета за собой, его тон голоса непринужденный, в нем слышится улыбка. Кайя врет, на самом деле он знает, что Вуд не шутил. Новость о том, что Дилюк явился в штаб рыцарей, настолько удивительна, что не может оказаться ложью. Это была бы слишком дурацкая шутка: в Ордо многое поменялось, но Кайя и большинство рыцарей прекрасно понимают, что Мастер Дилюк намеренно соблюдает дистанцию. Последний его визит сюда, наверное, состоялся тогда, когда он подавал в отставку. Трудно представить, чтобы Дилюк так легко позабыл о своей неприязни. Поэтому Кайя, стараясь вести себя как обычно, садится в кресло так, словно только и ждал этого сбоя в привычном ходе событий. У него слишком много вопросов, и лишняя суета не даст задать ни одного. Еще один большой розовый слайм в комнате — подумаешь. Привычка изображать нормальность стала его второй натурой. Он без малейшего почтения закидывает ноги на стол и жестом приглашает Дилюка сесть напротив. Он мысленно заключает пари с самим собой, обещая взять на себя все обязанности Джин на неделю, если Дилюк примет приглашение и сядет. Но он продолжает стоять. Скрещивает руки на груди. Кайя мог бы и рассмеяться, будь обстоятельства другими. — Итак, — Кайя продолжает: — Чем обязан? Необычней визита кажется выражение лица Дилюка. В редких случаях у Кайи не получается хотя бы предположить, о чем думает Дилюк. Они изменились — две составляющие того, что когда-то было единым целым — но по-прежнему лучше всего знают друг друга, каждый из них по-прежнему понимает, к чему клонит другой. Большинство людей по такому взгляду поняли бы, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Кайя не может себе представить, что это может быть, учитывая их отношения. У них живых общих родственников даже не осталось. Служащие винокурни, может быть? Что-то случилось с Аделиндой? — Скажи мне правду. Значит, дело не в Аделинде. — Если только в пределах разумного, — говорит Кайя, ухмыляясь. Шутка оказывается неудачной. Кайе начинает казаться, что их обычная шутливая перепалка не развеет этого странного напряжения, в котором находится Дилюк: практически осязаемое, оно потихоньку захватывает комнату, покуда стул продолжает бессмысленно пустовать. Дилюк оглушительно молчит. Кайе не раз приходилось выслушивать многозначительное молчание, и он знает, что оно само по себе может быть высказыванием. Дилюку такое несвойственно: он говорит, когда считает нужным, и приберегает слова, если в них нет необходимости. Сейчас все по-другому. — Скажи мне правду, — повторяет Дилюк наконец, крепче обхватывая себя руками. Сначала он кажется очень задумчивым, затем — осторожным, медленно подбирающим слова, к чему Кайя тоже не привык. — Я уже встречался с ним. Он приходил в таверну. Поэтому расскажи, что происходит — ты послал за ним или он сам связался с тобой. — Он? — Не прикидывайся дураком. Иногда подыграть Дилюку невозможно. Кайя и рад бы вести себя так, как собирался: избегать сцен, не отталкивать Дилюка, явившегося в ненавистное место с чем-то тревожным на уме. Случалось, он бывал безжалостен к своему брату: всегда с удовольствием выводил его из себя, но здесь и сейчас, хотя бы раз, он хотел бы притвориться кем-то лучшим и облегчить жизнь им обоим. Чаще всего Дилюк ведет себя так, словно ему безразличны игры, в которые Кайя играет. Но иногда с ним так тяжело: он обличает ложь Кайи, какой бы маленькой и безобидной она ни была, разрушая то, что сыграло бы на руку им обоим. Поэтому Кайя перестает улыбаться и убирает ноги со стола. Сложно понять, с чего начать. Еще сложнее говорить правду, когда его брат упорно продолжает говорить загадками. — Извини, но если ты хочешь знать правду, тебе сначала придется мне помочь, — говорит Кайя. Это и есть правда, только он уверен, что Дилюк так не подумает. — Кого ты встретил? Дилюк вздыхает, и Кайя понимает, что попал в точку, несмотря на свое замешательство. Ему хочется рассмеяться. Скажи мне правду, просит он, но ему, кажется, никакая правда не понравилась бы, если ее произносит рот Кайи. — Кайя, если я узнаю, что ты валяешь дурака, я... — Дилюк, кажется, пересматривает предложение у себя в голове и решает на этом остановиться. Кайя не заставляет его договаривать. — Нет, забудь. Мне просто нужно знать, понимаешь ли ты, о чем я говорю. До тебя не доходили слухи о ком-нибудь необычном в городе в последнее время? — Кажется, нет, — отвечает Кайя, чувствуя возмущение от такой постановки вопроса, этой постоянной неопределенности от человека, который пришел к нему, требуя ясности. Если подумать, звучит довольно комично. — Недавно рыцари нанесли удар по довольно крупному лагерю похитителей сокровищ, и теперь, когда самое интересное позади, отчеты о происшествии — мои единственные собутыльники. К сожалению, никаких сплетен я не слышал. — Ты был занят бумажной волокитой? — Горы бумаги. — И никто к тебе не обращался? Никто необычный? — Нет, только ты, — отвечает Кайя, обводя комнату жестом. — Ты хотя бы намекнешь, почему решил, что этот "кто-то необычный" имеет какое-то отношение ко мне? Или только ты здесь задаешь вопросы? Что-то мелькает в лице Дилюка — едва заметная боль, беспокойство, — и Кайя улыбается, легко и понимающе. Так они ни к чему не придут. Наверное, лучше изменить свой подход. Не по доброте душевной, а из любопытства. Он проглатывает разочарование и обращается к чувству юмора. Пытается снова. — Уж прости мне мою дерзость, но, думаю, мы оба готовы сойтись на том, что ты предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь, — начинает Кайя, уже более спокойно. — Мне интересно, что же такого сказал этот человек, если его слова привели тебя на порог Ордо. Мало что может настолько задеть мастера Дилюка. Дилюк снова задумывается, подбирает слова, но оставляет их при себе. Кайя наблюдает за размышляющим братом. Он все еще не видит очертаний бесформенного беспокойства, которое Дилюк принес ему, но это выражение лица ему знакомо, Кайя знает: в этой голове что-то крутится. — Значит, никто не искал встречи с тобой, и ты ни с кем не встречался. Никаких разговоров с незнакомцами. — Все так. Так что я одинок и ужасно растерян. Дилюк неловко замолкает. Странно видеть его таким. — Дашь мне пару дней? Кайя издает смешок. — И после этого разговора ты уйдешь, так ничего и не объяснив? — Знаю, это несправедливо, — бормочет Дилюк, опуская глаза. — Но я слежу за ним. Я должен кое в чем убедиться. Тогда я смогу обрисовать тебе всю картину. Мне... не хотелось бы делать поспешных выводов. При последних словах почти невозможно удержаться от улыбки — он знает, как Дилюк извиняется, видит его искренность, простую и неподдельную. Может быть, мелочь, но Кайя доволен. Их детские игры давно закончились, но разве это не победа в каком-то смысле? Он испускает притворный вздох, короткий и поддразнивающий, на мгновение притворяясь, что оценивает варианты. — Что ж, тогда это все? Я буду ждать тебя. Но если ты на самом деле не хочешь, чтобы я страдал в ожидании, бутылка вина из одуванчиков могла бы подсластить сделку. Кайя ждет того, что кажется неизбежным: вздоха, взгляда, всех тех очевидных признаков отказа, к которым он привык и которые его забавляют. Но вместо этого напряжение покидает Дилюка. Чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы он наконец-то посмотрел Кайе в глаза — и только. — Ладно. Я скоро свяжусь с тобой.

***

Насколько Дилюк может судить, Кайя сказал правду. Он должен бы почувствовать облегчение: плотно захлопнулась дверь, отсекая саму возможность того, что Кайя предаст Мондштадт. Но сомнения продолжают тлеть. Он должен бы успокоиться, но у него не получается, он не может избавиться от сомнений и сосредоточиться на других направлениях его расследования. Он теряет время перед следующей встречей с Дайнслейфом и прекрасно понимает это. Но у Дилюка не получается примирить две основополагающие истины: Дайнслейф вообще не пересекался с Кайей, но Дайнслейф знает то, что лишь Кайя мог ему рассказать. И в это время он понимает, что упустил. Есть еще как минимум один человек, который мог сообщить Дайнслейфу о плане — тот, кто послал его. Если это был отец Кайи, оба варианта могут оказаться правдой. Легче не становится. Он держится в тени — вероятно, знак того, что он все-таки пришел за Кайей. Дилюк вспоминает список, сожженный в порыве досады, и вывод, к которому пришел: чтобы план сработал, к Кайе, скорее всего, должны были подослать кого-нибудь знакомого, человека, способного переманить его на их сторону и доказать свою связь с Каэнри'ах, не оставив сомнений. В последнее время Кайе не попадались новые лица, но, вполне вероятно, что при следующей встрече он узнает кого-то из старых знакомых. План, кажется, в работе, вне зависимости, знает Кайя об этом или нет. Скорее всего, Дайнслейф в какой-то момент встретится с Кайей. Если враг настолько осторожен, значит Дайнслейф — тот, кого Кайя узнает с первого взгляда. Дайнслейф попытается убедить его совершить непоправимый поступок. И к Дилюку приходит осознание: он понятия не имеет, получится ли у того. У Дилюка есть представление о родине Кайи — в самых общих чертах, но он не знает, хочет ли Кайя вернуться. Дилюк знает, что Кайя когда-то разрывался между своим биологическим отцом и их настоящим, и об облегчении, которое Кайя почувствовал после смерти Крепуса — и это продолжает влиять на их отношения до сих пор — но совершенно не в курсе, что у него на сердце сейчас. Если у Кайи и остались воспоминания о жизни до того, как его бросили, он никогда их не озвучивал. А Дилюк никогда не спрашивал. Тогда ему, если быть до конца честным, это было не важно. Только не тогда. Ни под дождем. Ни в те четыре года его собственного отсутствия. Часть его задается вопросом, что это говорит о нем, как о человеке, о брате, если ему все равно, и он ничего не знает об особенности, которая потенциально важна для личности Кайи. Дилюк подозревает, суть в том, что он просто-напросто отказывается включать каэнрийскую часть в уравнение, считать ее важной, потому что это не так. Зачем ему это? Несмотря на неопределенность, вызванную приездом Дайнслейфа, Дилюк упорствует в одном: Кайя принадлежит Мондштадту, и зачем ему думать о бросившем его отце или о чужой нации, связь с которой поверхностна. К добру или к худу, Кайя — рыцарь Ордо Фавониус, капитан кавалерии, и этого звания он добился своими силами. Все эти годы Дилюк жил, даже не задумываясь о важности Каэнри'ах, он с легкостью отрицает ее даже теперь. Если бы не Дайнслейф, он продолжал бы так думать. У него нет причин уважать место, не давшее Кайе ничего. Но логика берет верх над эмоциями. То, во что он верит инстинктивно, отличается от того, что он может сказать с полной уверенностью. Представления Кайи о его родине в лучшем случае туманны, и он вряд ли сможет определиться в чувствах. Дилюк сразу отметает возможность спросить у него напрямую: его вопрос вскроет старые раны и, вероятно, оттолкнет Кайю. Между тем именно сейчас ему нужно постараться не ухудшить их отношения. Как ужасно и горько, с одной стороны — быть практически единственным человеком, у которого есть право задавать вопросы, но, вместе с тем — самым неподходящим для этого. Дайнслейф со своей стороны сдерживает обещание. Как они и договаривались, он возвращается в таверну через три дня. В его взгляде нет ожидания, ни намека на то, что он предвкушал эту встречу: он просто садится за барную стойку и заказывает вино. Значит, сегодня никаких экспериментов с напитками. Дилюку вдруг приходит в голову, что он понятия не имеет, почему Дайнслейф пьет. В «Доле Ангелов» встречаются три типа выпивох, и Дайнслейф не подходит ни под одну категорию. Он необщителен, не встревожен, и ни разу за все свои визиты он не выглядел пьяным. Дилюк переходит к делу не сразу — сначала делает заказ Дайнслейфа, оценивает посетителей таверны. Они разбиваются на пары, объединяются в группы или иным образом находят, чем себя занять с наступлением ночи. Справа от него Чарльз весело протягивает две кружки пенного. «Доля Ангелов» такая же, как и всегда: теплый свет, безудержное веселье и хорошее настроение. Все как и всегда, это он неспокоен. Как только Дилюк убеждается, что, кажется, им никто не помешает, он сосредотачивается на Дайнслейфе. — Ты пришел, — просто говорит он. Дайнслейф, похоже, считает, что на это отвечать не нужно. Он отпивает из своего бокала, спокойно смотрит на Дилюка поверх него. Ставит его на стол. Ждет. — По-моему, я обещал поделиться своим мнением о его лояльности, — продолжает Дилюк, игнорируя молчание Дайнслейфа. — И я его выскажу. Но сначала я хотел бы кое в чем убедиться. — Хм. Если только в пределах разумного. Дилюк ощетинивается. Но ему нельзя позволить выбору слов сбить его с толку, напоминает он себе. Он видит закономерности там, где их нет, и этим сам себя запутывает. Он продолжает: — Его ищет отец? — Отец? — Давай не будем ходить вокруг да около, — резко отвечает Дилюк, понизив голос. — Я спрашиваю, намерен ли отец, собирается ли отец, бросивший его, вернуть его домой. Дайнслейф, видимо, находит эту ситуацию забавной, даже слегка улыбается, когда говорит, хотя улыбка исчезает быстро и бесследно: — Его отец ждал столько, сколько мог. А он-то был готов на все ради ответа. Его должна бы напрячь откровенность Дайнслейфа. Почему, в конце концов, он настолько небрежно относится к заговору такого масштаба? И к тому, кто будет ему противостоять. Если Дайнслейф наводил о нем справки, то, вероятно, знает о тайных делах Дилюка, о правосудии, которое он вершит там, где это не удается рыцарям. Он должен понимать, что Дилюк не станет сидеть сложа руки перед угрозой предательства Кайи. Так почему? Издевается над ним за его бездействие во время всех этих лет? Угрожает ему? Потому что уже слишком поздно? Дилюк снова мысленно делает себе выговор, заставляя себя сосредоточиться на фактах. Что бы эта встреча ни значила для Дайнслейфа, для Дилюка это редкая возможность. Не имея ни малейшего представления о том, где остановился Дайнслейф и как долго он намерен пробыть в Мондштадте, Дилюк должен поговорить с ним, пока может. — Я так понимаю, тебе еще только предстоит встреча с ним, — продолжает Дилюк. — Что будешь делать, если убедишься в его преданности? Тихо уйдешь? Дайнслейф выглядит почти озадаченным. — Тебе не нужно об этом беспокоиться. — Если ты столько обо мне знаешь, то должен понимать: я склонен к беспокойству, — кисло отвечает Дилюк. — Разве я уже не упоминал? Я не собираюсь предостерегать тебя или вставать у тебя на пути. — Тогда зачем обращаться ко мне вообще? Дайнслейф не торопится с ответом: снова отпивает из своего бокала, катает вино во рту, а слова — в голове. Поставив бокал, он делает паузу — и отвечает: — В Мондштадте люди верят в свободу в целом и, как следствие, в свободу воли. Несмотря на все твои опасения по поводу управления Мондштадта, уверен, ты разделяешь эти убеждения. Дайнслейф по-настоящему раздражает его, пробуждая нетерпеливость, которую Дилюк считал давно умершей. Дилюк бросает на него предупреждающий взгляд. — Не меняй тему. — Мастер Дилюк. Когда ты уходил отсюда, разве ты не верил, что берешь все в свои руки? Что ты больше не можешь быть пособником коррупции и что тебе нужно взять на себя ответственность, чтобы добиться желаемого результата? Становится ясно, что Дайнслейф не намерен сворачивать с этой глупой темы и что Дилюк, вероятно, не получит ответов на свои вопросы, пока тот не выскажет свою точку зрения. С неохотой он позволяет этому фарсу продолжиться. — Все так, как ты говоришь. Я следую своему выбору. — И твоя родина, в свою очередь, с готовностью тебя поддержит, — говорит Дайнслейф. — Согласны люди с твоими соображениями или нет, сама возможность принять решение подходит нации свободы. Ты мечтал об определенном результате, стремился к нему, предпринимая подобающие шаги, чтобы получить его. — Но есть и те, кто не стал бы радостно следовать за тобой. Сумеру, земля мудрости, и там конфликтующие философские школы — неотъемлемая часть стремления к знаниям. Есть те, кто поверил бы в твою свободу воли, и те, кто предположил бы, что у тебя вообще не было выбора. Что твои действия были предопределены существованием, а не стали результатом потери, которую ты так тяжело переживал. Дилюк не может удержать иронического смешка и едва сдерживает желание приподнять брови. — Ты имеешь в виду судьбу. — Образно говоря. Ведь даже природа судьбы вызывает среди них споры: если судьба распорядилась так, что Дилюк Рагнвиндр отправился в свое путешествие в определенный день, была ли у него какая-либо власть над тем, что предшествовало этому событию? Привели ли те решения, которые он принимал, к неизбежному будущему, или само это будущее сформировалось под влиянием ряда предопределенных действий? Оказался ли его выбор несущественным перед неизбежным или же у него по сути никогда не было свободы выбора? — Если предположить, что результат один и тот же, я не понимаю, какое это имеет значение, — возражает Дилюк, — учитывая миллион переменных или их полное отсутствие, случилось то, что случилось — я все равно ушел. Но я сделал это по собственному желанию. Никто меня не заставлял. — Согласен. Это напоминает ему внезапную уступку в игре в перетягивание каната — сложно не опешить от удивления из-за того, насколько легко Дайнслейф согласился. Все это скорее похоже на опровержение. Как будто у него получилось бы подорвать решимость Дилюка. — И? — торопит Дилюк. — Какое отношение это имеет к Кайе? И сразу жалеет о своих словах. Он словно бы что-то нарушил, произнеся имя Кайи в присутствии этого человека, будто бы напрямую втянул своего брата в ситуацию, от которой хотел бы держать его как можно дальше. Само замалчивание его имени служило завесой, удобно отделявшей то, что существует здесь, в таверне, от того, что находится по другую сторону. Если Дайнслейф и замечает пересечение этой линии, то этого не показывает. Лишь снова делает глоток вина, медленно, задумчиво. — Предположим, мы действительно живем, связанные нитями судьбы. Если от судьбы зависит то, что однажды он сделает свой выбор, — говорит Дайнслейф, — тогда, возможно, ни ты, ни я не сможем повлиять на итог. Неважно, встретились ли мы сами или это было предначертано, в дальнейшем результат остался бы прежним. То, что я подошел к тебе, не имело бы значения. Он примет решение, по своей воле или нет. — И ты убежден, что этот неизбежный исход — предательство? — Именно ты должен ответить на этот вопрос. Значит, так он и сделает. Дилюк позволяет себе миг тишины, собирается с мыслями, раз уж они добрались до финала этой бессмысленной обзорной экскурсии. Назвать так их разговор — значит, мягко выразиться. Он не позволит расплывчатому набору слов или философии другой нации изменить его курс. Если Дайнслейф намерен вмешаться в дела Кайи — и, следовательно, в дела самого Мондштадта, — ему следовало бы подойти к Дилюку с мечом, а не с пустыми разговорами. Но, думает Дилюк, одно остается неизменным: ничто не способно поменять его ответ. Он в любом случае остался бы одним и тем же. — Предположим, судьба не определяет нашу жизнь, — начинает Дилюк. — Скажем, мы сами принимаем решения, скажем, каждый итог зависит от нас. Допустим, то, что ведет его вперед — лишь его собственные усилия, к добру это или к худу. Не судьба. Не боги. Дайнслейфу нечего предложить кроме молчаливого внимания. Он слушает. Дилюк всматривается в его лицо, гадая, как бы все это могло выглядеть, если бы он смотрел не своими глазами, а глазом Кайи. Тогда появились бы слова, которых у него нет, фрагменты истории, которую лишь Кайя может дополнить и собрать воедино. Возникшие ассоциации сформируют узнавание, понимание той роли, которую Дайнслейф когда-то сыграл в жизни Кайи. Будет ли их воссоединение желанным или пронизанным ужасом? Единственное, в чем можно не сомневаться — в неизмеримом грузе многих лет, проведенных в разлуке. — Если у него есть все возможности для выбора, то, я считаю, он не станет с тобой связываться. Его здравый смысл возобладает. Он не безупречен, но и не предатель. И, если он когда-нибудь задумается об этом... рядом с ним достаточно людей, которые наставят его на верный путь. — Тогда позволь вернуться к тому, что ты сказал ранее. Ты заявил, что сам — хозяин своей воли и что никто не заставлял тебя покидать дом. Мастер Дилюк, а мог бы хоть кто-то остановить тебя? Дилюк считает, что уже порядочно это терпел. Он понимает, что играть в слушателя — недостаточно. Есть время ждать и время действовать, и черта, разделяющая их, проведена. Он больше не позволит Дайнслейфу сбивать себя с толку или указывать, что он может или не может предотвратить, не станет легко подчиняться всяким представлениям о судьбе. Дилюк думает, что, пытаясь его удержать, Дайнслейф сам нечаянно подвел его к неизбежному выводу: теперь Дилюк лично убедится в том, что Кайя не сыграет никакой роли в этом заговоре, что не обречет себя на гибель по поручению отца, который так отчаянно его подвел. То, что он изложил в виде мнения, станет реальностью. Это высечено в камне. — Передай тому, кто тебя послал, — его это отец или нет, — что это было глупое поручение и что вы напрасно стараетесь. Вы его ни на что не уговорите. Он выберет Мондштадт. — Прекрасно. Если позволишь, несколько слов на прощание: я подписываюсь под тем, что сказал ранее — я не встану у тебя на пути. В бокале Дайнслейфа осталось так мало вина, что ему хватает мгновения на то, чтобы его допить. Он еще раз смотрит на Дилюка, одновременно и с любопытством, и с безразличием, и кладет свою плату на столешницу. — Полагаю, мы давным-давно миновали точку невозврата для исправления этих опасений. Но когда-нибудь наши пути пересекутся снова. Тогда мне и расскажешь, добился ли ты того, о чем мечтал. Твою историю мне хотелось бы послушать. После ухода Дайнслейфа, Дилюка понимает, что вместе с ним ушла возможность узнать что-то еще. Перед их встречей он сказал Кайе, что Дайнслейф приходил в таверну. Хоть Дилюк и сам может подтвердить, что крупные задания обычно сопровождает бумажная волокита, у Кайи всегда найдутся способы разузнать нужную информацию, даже если работа должна быть для него в приоритете. К тому же он любопытен, — их методы иногда разнятся, но они оба живут, купаясь в информации и никогда не оставляя интересный слух без внимания. Для рыцарей это не первый масштабный поход и явно не последний. Кайя никогда не позволял работе отвлекать его от таверны. Почему же это должно измениться сейчас?

***

— Кажется, мне обещали бутылку одуванчикового вина. Представь, как будут убиты горем дамы Мондштадта, узнав, что мастер Дилюк не хозяин своим обещаниям. — Не ной, я ничего не забыл. Все это ужасно напоминает то, как Дилюк вел себя прежде. Но на этот раз он отказался от встречи с Кайей непосредственно в штабе Ордо. Что и неудивительно, думает Кайя, — никто ни о чем не спрашивал его напрямую, но с того дня его преследуют испытующие взгляды, плохо скрытое любопытство и перешептывания. У Кайи не могла бы начаться бессонница из-за чего-то настолько незначительного. Его брату стоило бы почаще устраивать сцены, но, к сожалению, он тот еще зануда. Вместо это они договорились о встрече в письме. Дилюк прислал его буквально накануне, сообщив Кайе о происшествии в одном из немногих оставшихся владений их покойного отца. Он хотел, чтобы Кайя лично расследовал дело, учитывая то, что он знаком с этим местом. Кайя думает: Дилюк слишком хороший, поэтому умелого лжеца из него не выйдет. Хотя в самом письме Дилюк не назвал владение, вскоре становится ясно, куда они направляются — в домик к югу от Спрингвейла, почти на окраине Драконьего хребта. Крепусу всегда нравилось уединение этого места. Именно там он создал несколько картин, которые ценил больше всего. То, чего хочет Дилюк на самом деле, Кайе еще предстоит узнать. Но он не беспокоится. Всю дорогу он смотрит в спину Дилюку — и это еще одна причина, которая дает полное право на нытье, думает он, в свою экспедицию великий магистр Варка взял не всех жеребцов из конюшен кавалерии, — и Кайя ясно видит напряжение в очертаниях фигуры Дилюка. Тому не нравится продолжать это глупое притворство, и, что бы ни случилось, он, вероятно, бросит это занятие, когда они доберутся до места назначения. Кайя заинтересован в этом больше, чем в вине, в этом — и в неизбежной связи, которую оно, должно быть, имеет с тем незнакомцем, о котором рассказывал Дилюк. Они достигают домика на излете дня. Повезло, что им удалось так быстро добраться — кому-нибудь другому, хуже знакомому с местностью, вероятно, пришлось бы тщательно готовиться к такому дальнему путешествию. Кайя сейчас хочет только передохнуть. Когда Дилюк поворачивает ключ в замке, и они заходят, все идет не так, как он надеялся. Первое, что замечает Кайя, — чистоту, удивительную для места, предоставленного самому себе. Здесь нет и следа пыли, не говоря уж о следах вторжения, придуманного Дилюком, домик выглядит почти идеально, совсем как в их детстве. Но сейчас не время предаваться ностальгии, нельзя взять и утонуть в плюшевых креслах в гостиной и выслушать Дилюка после стольких потраченных сил и времени. У них даже нет возможности оценить предполагаемый ущерб, из-за которого они сюда заявились. Вместо этого Дилюк запирает за ними дверь и направляется прямиком к ковру, расстеленному перед диваном. Кайя предполагает, к чему все идет. Но Дилюк не сразу подтверждает его подозрения. Вместо этого он впервые за долгое время поворачивается к нему лицом, заметно нервничая из-за всех усилий, которые он прилагает, чтобы скрыть волнение. Кажется, теперь он готов к честности. Кайя позволит ему начать так, как ему удобно — ему уже необходимо понять, что в конце концов происходит. — Уверен, ты заметил, что никакого взлома не было, — начинает Дилюк, — но мне нужна была веская причина, чтобы срочно отвлечь тебя от работы. — Я уже понял. Однако не могу представить, чтобы ты отвлекал меня от работы лишь забавы ради. Если так и есть, тебе придется отвечать перед Джин. Она может быть на удивление жесткой, знаешь ли. — Да, — тихо отвечает Дилюк, — все это не забавы ради. Ты помнишь о человеке, о котором я тебе рассказывал, да? Кайя усмехается. — Да уж, такое я не скоро забуду. — Все хуже, чем я думал. Тогда мне казалось, что я неправильно все понял. Но нет. Его пребывание в Мондштадте — дело более серьезное, чем я думал изначально. — Дилюк. Ты так и не сказал мне, в чем дело. Дилюк колеблется, прежнее напряжение все нарастает и достигает пика, и наконец-то, наконец-то, они к чему-то приходят. — У меня есть основания полагать, что он ищет тебя. Не тот ответ, на который рассчитывал Кайя, но, по крайней мере, одно становится ясно: почему Дилюк сразу предположил связь между Кайей и его таинственным приятелем из таверны. Но ответ на один вопрос порождает сотню других. Чем угрожал этот человек? Что он мог такого сказать, чтобы даже Дилюк поверил ему? Почему даже сейчас Дилюк уклончив и продолжает избегать имени или описания незнакомца? Почему беспокойство Дилюка о безопасности Кайи выглядит именно так? Хватило бы простого предупреждения. Уводить его так далеко от города — это как-то уж слишком. Было время, когда Дилюк готов был пойти на многое ради его безопасности. Оно прошло. Их отношения уже не такие, какими были когда-то. Они разошлись и вряд ли когда-нибудь сойдутся вновь. Лишь в одном он уверен в достаточной степени. — И мы здесь, потому что ты не думаешь, что рыцари справятся с этой проблемой. Он ждет, что Дилюк выразительно согласится — настолько выразительно, насколько он вообще на такое способен — но вместо этого видит мимолетное удивление, быстро промелькнувшее на его лице. Как будто он не задумывался о таком до этого момента. Большую часть дня Кайя смотрел Дилюку в спину и только сейчас заметил, каким усталым выглядит его старший брат, растрепанным и измученным в свете быстро гаснущего дневного солнца. Кажется, это не вечер оставил тени у него на лице. Он словно постарел на десять лет с тех пор, как они виделись в последний раз. — Нет. Ничего не сходится. — Я очень ценю твои старания, Дилюк, но у меня есть вопросы. Разве в городе я не в большей безопасности? А сейчас мы находимся очень далеко от него. Поддразнивая, Кайя добавляет: — Никто не услышит, как я кричу. — Если бы знал, что там тебе будет лучше, ни за что бы тебя не побеспокоил, — отвечает Дилюк, его тон балансирует между волнением и мольбой. Он слышит это и с трудом сглатывает, пытаясь взять себя в руки. — Я знаю, что многого прошу. Но важно, чтобы ты остался здесь ненадолго. Пока я не буду уверен в том, что он не станет для тебя проблемой. Холодная ночь сгущается вокруг них. Ночи у подножия Драконьего Хребта совсем не то что ночи в Мондштадте: темнота такая плотная и тихая, что Кайя задается вопросом, сможет ли он протянуть руку и дотронуться до того, что Дилюк так упорно пытается скрыть. В обычной ситуации он посчитал бы забавным то, как Дилюк защищает свою тайну, этот человек, который до сих пор нянчится со своей обидой на рыцарей и их прошлые попытки скрыть правду. Но, возможно, эта аналогия неуместна. Дилюк честен; он хороший, возможно, лучший из них двоих, каким бы непредсказуемым он ни был сейчас. Кайя смотрит в ближайшее окно. Раз уж они сюда добрались, попытка вернуться этой же ночью была бы чистым безрассудством. Хотя обстоятельства в целом должны бы вызывать у него тревогу, Кайя ее не чувствует: возможно, это для Дилюка оказалось полезным уйти из города. Может быть, эта степень уединения как раз то, что ему нужно, чтобы собрать себя по кусочкам. Если ночь в домике — это способ найти решение, Кайе будет в радость устроиться поудобнее и позволить рассвету наступить, когда придет его время. — Я не имел в виду, что не сделаю, как ты просишь. Разве что хотел уточнить пару вещей, прежде чем ты пойдешь и уберешь этот коврик. Может, разведешь огонь? Или предпочтешь топтаться в темноте? На мгновение Дилюк, кажется, раздумывает над предложением Кайи (скорее, он готов начать спорить, нежели согласиться), а потом все же слушается, но не так, как Кайя рассчитывал. Дилюк проходит мимо камина и достает свечу из письменного стола по предположению Кайи. Ее свет слабый, но его хватает, чтобы разглядеть обстановку. — Дымоход может привлечь внимание, — бормочет Дилюк. — Нужно быть как можно более незаметными. Что ж, ладно. Наконец Кайя делает то, о чем мечтал последние несколько часов — с театральным вздохом облегчения падает в одно из кресел в гостиной. Такое же удобное, как и в его воспоминаниях. Это место было святилищем Крепуса, они редко посещали его всей семьей, но те несколько раз, которые они здесь провели, занимают в его памяти особое место. Дилюк располагается рядом. Получается так, что они сидят не лицом к лицу, а, скорее, под углом к холодному камину. — Значит, твой дружок упомянул меня, ха, — начинает Кайя, закидывая ногу на ногу. — И вы сплетничали. Надеюсь, ты защитил мою честь. — Он мне не дружок, — ворчит Дилюк, — но он упоминал тебя. Именно поэтому я пришел в штаб в тот день. Мне нужно было узнать, знаешь ли ты, о ком я говорю. — Все еще не догадываюсь, — напоминает Кайя. — Ты не назвал мне имя. Даже описания не дал. Это на тебя не похоже. — Он не местный, — неопределенно отвечает Дилюк. — Многие обратили на него внимание. Начали ходить слухи. Я собирался разузнать о нем, но он сам пришел ко мне. А потом упомянул тебя. Видимо, больше ответов на этот вопрос он пока не получит. Кайя временно оставляет все как есть. — И тогда начались угрозы в мою сторону. Неужели настолько жестокие? Дилюк колеблется. — Он... хотел встретиться с тобой. Пытался. Но не с хорошими намерениями. Возможно, Кайя ошибался, считая своего старшего брата плохим лжецом. Скорее, он склонен говорить правду. Если бы он просто сказал «да», Кайя бы ему поверил. Став капитаном рыцарей Фавония, он нажил себе немало врагов: так сказать, профессиональные риски. Несколько человек при малейшем намеке на такую возможность набросятся на него с мечом, и некоторые из них, вероятно, действительно похожи на неместных в Мондштадте. Знают ли о них рыцари — это уже другая история, да сейчас это и не важно. Судя по описанию, это не одна из тех угроз, к которым он привык, а скорее проблема, которую невозможно определить без всесторонней помощи Дилюка. Он снова думает о темноте снаружи, и ему приходит в голову, что ее можно счесть подходящей метафорой: Дилюк не подпустит его к информации, пока не будет выполнено какое-то условие. Кайя осматривает комнату, снова задерживая взгляд на плетеном коврике. Они сидят на равноудаленном расстоянии от него. Кайя усмехается про себя. — Эй, Дилюк. Мне все еще ничего не понятно, но, по-моему, у меня складывается рабочая теория. Хочешь ее услышать? Дилюк, похоже, не в восторге от предложения, но все же неохотно кивает. — Думаю, если бы кто-то мне угрожал, ты бы просто предупредил меня об этом. Может, и до этого бы не дошло. Наверное, ты просто сказал бы ему проваливать, думая, что я сам со всем справлюсь, если до этого дойдет. Что скажешь? — Звучит так, словно ты обвиняешь меня в безответственности, — Дилюк хмурится, слова Кайи явно его уязвляют. — Действительно, ты справишься с любым обычным дураком, нарывающимся на драку. Ты вряд ли дорос бы до капитана кавалерии, если бы не мог. Но я не стал бы просто его разворачивать, не предупредив тебя. Как трогательно. Кайя улыбается и продолжает: — Справедливо. Но я не думаю, что первый встречный дурак дал бы тебе повод для посещения штаба. Ты предупредил бы меня в таверне или письмом. Описал бы этого обычного дурака, а я бы отдал распоряжение подчиненным приглядывать за ним. Все само собой рассосалось бы или закончилось арестом, если бы он попытался исполнить свои обещания. Конечно, всегда есть шанс, что у него получилось бы выкрутиться, и его желание бы исполнилось.. Но вероятность этого невелика. Не так ли? — Да, — признает Дилюк. — Какова бы она ни была, думаю, это не имеет значения. Ты не говорил, что он навредит мне. Ты сказал, что он хочет встретиться со мной. Буду честен: до сих пор я не понимал, почему ты был настолько уверен, что я кого-то встречу, или почему это вообще для тебя настолько важно. Ты спрашивал, посылал ли я за ним или он сам связывался со мной. Ты хотел, чтобы я сказал тебе правду. На это Дилюк ничего не отвечает. В мягком теплом свете свечи он кажется бледнее, чем должен быть. — Дилюк. Я то и дело оказываюсь замешан в проблеме, с которой ты столкнулся. Ты привел меня сюда, чтобы он не смог до меня добраться, или чтобы я с ним не встретился? — И то, и другое, — отвечает Дилюк. Это самый откровенный ответ за последнее время. — Да, и то, и другое. Кайя с облегчением откидывается на спинку кресла. Так вот в чем дело. Вопросов все еще много, но самый важный теперь, кажется, решен. Что-то в этой встрече подорвало доверие Дилюка к нему. Во всяком случае, его остатки. Кайя не сможет решить проблему с человеком из таверны, если Дилюк ему не позволит, но такой подход дает ему ощущение хоть какого-то контроля. Какая-то его часть все еще склоняется к цинизму; в отношениях с Дилюком стремление к правде никогда не срабатывало в его пользу, и попытка доказать свою невиновность вряд ли превратится во что-то большее. Иногда то, что тебе нечего скрывать, оказывается гораздо, гораздо хуже, чем если у тебя есть все основания для лжи. Но другая его часть говорит ему, что это не тот случай, и все, что он сейчас делает — подыгрывает Дилюку. То, что он скажет, не обязано нравиться Дилюку. Он должен лишь признать сотрудничество Кайи, его простое согласие с условиями, которые придумал сам Дилюк. Не такое уж плохое развитие событий, но Кайя чувствует себя странно: он слишком привык к своей лжи, знает ее цену и необходимость. В обычных обстоятельствах количество усилий, затраченных на то, чтобы доказать его честность, противоречило бы самому образу жизни Кайи. Но сейчас они давно переступили порог нормального, и поэтому он решает нарушить тишину первым. Кайя встает на ноги, стряхивает отсутствующую пыль и смотрит на Дилюка с легким удивлением. — Что ж, ладно. Покажешь мне комнату? Нехорошо заставлять гостя ждать. Дилюк смотрит на ковер между ними, затем на Кайю, явно сбитый с толку. Несмотря на всю тщательность подготовки, он, кажется, и не предполагал, что Кайя может пойти на сотрудничество. — Ты останешься?.. — Конечно, — говорит Кайя, пожимая плечами. — Если тебе от этого станет легче, почему бы и нет. Кроме того, разве я отказался бы от бесплатного отпуска? Я говорил тебе, насколько ужасно был загружен. Дилюк выглядит так, словно хочет что-то сказать. Чем бы это ни было, он передумывает. Тоже встает с кресла, затем садится на корточки рядом с ковриком, приподнимает его, а затем переворачивает. Сколько времени прошло, думает Кайя. Какую странную игру они все же затеяли. Все остальное в домике, да и это тоже выглядит так, как запомнилось Кайе. В пол вделан широкий квадратный люк. Если что-то в нем и кажется необычным, так это то, насколько сильно он бросается в глаза без коврика, его скрывавшего, — в воспоминаниях Кайи люк казался незаметнее, настоящий потайной ход, овеянный величественным предчувствием тайны, которое так любят дети. Дилюк открывает люк, затем берет свечу со стола. Жестом приглашает Кайю спуститься первым. Кто-нибудь поблагоразумнее, вероятно, предпочел бы ночь, что бы там его ни ожидало. Или настоял бы на том, чтобы провести свое фальшивое заключение по крайней мере в самом домике. Кто здесь вообще заметит какое-то движение, кроме прохожих, которые вряд ли появятся? Они в заброшенном месте, совершенно одни из-за недоверия друг к другу. Кайя готов поблагодарить недавнюю бумажную волокиту за то, что она подорвала его здравый смысл. Он спускается по лестнице, зная, что все это неправильно, и с каждым шагом ощущает нечто необъяснимое, то, что понимают только братья. Большинство посчитало бы его решение опрометчивым. Он будет считать это эхом какой-нибудь давно позабытой шалости. Он осторожно спускается и отодвигается, освобождая достаточно места для Дилюка и его свечи. К счастью, его брат быстро присоединяется к нему. Кайя не боится темноты — просто непроглядная тьма в одиноком подвале звучит, как начало жуткой сказки, которую он мог бы сочинить для Кли. Подвал, находит он, совсем не похож на домик. Почти ничего не совпадает с его воспоминаниями. Несколько деревянных бочек, винный шкаф, к сожалению, пустой, и полка с нескоропортящимися продуктами — вот и все, что кажется знакомым. В остальном здесь явно провели капитальный ремонт. В мрачном углу стоит заправленная кровать, а рядом с ней — маленькая прикроватная тумбочка, которая, как он помнит, обычно стояла в спальне на первом этаже. На ее красивой полированной поверхности расположилась небольшая переносная лампа. Поскольку здесь нет окон, Дилюк заменяет свечу на лампу, рассеивая мрак более ярким и насыщенным светом. Теперь Кайя может лучше рассмотреть изменения. В подвале недавно убрались, хотя время здесь все равно оставило свой неизгладимый след. На полке, на которой когда-то стояли продукты, теперь лежат несколько книг. Стул и деревянный ящик рядом составлены в импровизированный письменный стол, уже подготовлены бумага, чернильница и перо. Дальше — дверь, которой Кайя не помнит. Это не может быть дело рук Дилюка; Кайя думает, что просто позабыл ее, заслонив воспоминаниями поярче. Словно почувствовав его любопытство, Дилюк поясняет — ванная комната. По его словам, она маленькая, но все в рабочем состоянии. Кайя не ожидал такого гостеприимства, особенно от места своего заключения. Он садится на край кровати, ухмыляясь, несмотря на явный абсурд происходящего. Подвал изменился, но Кайя все равно вспоминает о маленьком эпизоде из их детства. — Все это очень впечатляет, но ты же знаешь, что нам нельзя здесь находиться. Дилюк уже не в первый раз пытается удержать его здесь: в первые годы их знакомства он запер Кайю в этом подвале в качестве игры или шутки, никому ничего не сказав, пока Крепус не пришел забирать своих мальчиков и обнаружил только одного. В такой ситуации любой родитель бы запаниковал, что Крепус и сделал. В конце концов, земля в этих краях неумолима, и Кайя легко мог заблудиться и встретить свою кончину. Но Дилюк рассказал о своей шалости, осознав, что отец настроен серьезно, и Кайя быстро нашелся, растерянный, но невредимый. Обоим прочитали строгую лекцию о том, как важно, чтобы отец знал об их местонахождении, и с тех пор им было запрещено играть в подвале. Это одно из воспоминаний, благодаря которым Кайя запомнил домик, несмотря на то, что их сюда привозили нечасто. Знай он Дилюка похуже, решил бы, что тот, усевшийся на единственный стул и сдвинувший брови, судя по всему, смущен. — Не могу поверить, что ты все еще это помнишь. — Еще бы. Ты так старался нареветь себе прощение. — Я не ревел, — категорично настаивает Дилюк. — Ты был безутешен. — Потому что я не мог оставить тебя одного в подвале, — отвечает он, складывая руки на груди. — Теперь у тебя появилась вторая попытка. Кайя замечает, что Дилюку не по себе от этой шутки, но самому Кайе забавно за этим наблюдать. Самым странным было не отдавать себе отчета, насколько на самом деле эта ситуация странная. Он соглашается на нечто поистине безумное, не понимая толком, почему. Пойдет ли Дилюк ему навстречу, зависит только от него. Кайя продолжает: — Ну правда. Какие у тебя планы на меня? Как долго я здесь пробуду? — Недолго, — говорит Дилюк, теперь уже сосредоточенно. — Пока я не буду уверен, что он больше не представляет угрозы, как я уже сказал. Я уже занимаюсь этим вопросом. — Ого. Мне почти захотелось предостеречь тебя от поспешных решений, — но он этого, конечно, не делает. Кайе приходит в голову мысль, и он ухмыляется. — Ты сказал, что он не местный, так? Какая несправедливость. Меня прогнал из собственного дома гость. Дилюк выглядит почти виноватым. — Здесь есть все, что может тебе понадобиться. Я арендовал дом в Спрингвейле. Я буду регулярно приходить к тебе. — Слава архонтам. Даже такой здоровый молодой человек, как я, может сойти с ума в таком унылом месте. Представь, если бы меня оставили гнить в позабытом подвале. — У тебя ужасное чувство юмора. — А у тебя оно в принципе отсутствует. Другим их перебранка может показаться типичной для братьев. Но Кайя осознает, насколько зыбкая основа у такого предположения. Дилюк не уточняет, сколько дней ему хотелось бы продержать Кайю здесь, и он приложил слишком много усилий, чтобы сделать это место пригодным для жизни. Без сомнения, всю эту работу он проделал сам. Даже в лучшие времена в Дилюке весьма неудачно сочетались крайняя решительность и необычайные способности, при этом он редко просил о помощи и редко нуждался в ней. Никто не помогал ему с разработкой этого плана, и поэтому лишь один человек может предположить, где находится Кайя. — У меня с собой твое письмо, — говорит ему Кайя, — но я должен был сказать Джин, что по твоей просьбе проведу расследование в одном из владений отца. Если меня долго не будет, она постучится именно в твою дверь. — Я знаю, — неудивительно, что Дилюк и это предусмотрел. — Если дело до этого дойдет, я обо всем позабочусь. Будь уверен. Легче сказать, чем сделать, когда тебе грозит бессрочное заключение в подвале, думает Кайя. Но эту мысль он оставит при себе. Вероятно, лучше не давить на своего похитителя, независимо от того, добровольно ты пошел с ним или нет. Как бы там ни было, осталось последнее, что, подозревает он, ему придется сделать, если этот план сработает, как задумано. Если Дилюк поверит в его искренность. Отстегнув от пояса глаз бога, он бросает его Дилюку. Кайя жалеет, что у него нет с собой камеры, чтобы навсегда запечатлеть выражение лица его брата. Всего лишь на секунду его лицо меняется, но в свете лампы Кайя отчетливо видит широко раскрытые, почти виноватые глаза, когда глаз бога падает ему в руки. Этот взгляд ясно говорит ему, почему Дилюк вообще оказался здесь, с ним. Ему нужно было готовиться к утреннему пути обратно, но он не мог уйти без глаза бога Кайи. — Тебе он нужен, да? — спрашивает Кайя, поддразнивая. — Заключенный с ключом — это без пяти минут свободный человек. — Ты не... — Дилюк вздыхает, оставляя мысль незаконченной. Он прочищает горло и встает. — Я верну его тебе как можно скорее. Когда Дилюк уходит, у Кайи из дел остается разве что отдых. Но сон не торопится прийти, когда собственный брат запирает тебя в подвале по причинам, которые он едва ли объяснил. Кайя гасит лампу и позволяет своим чувствам погрузиться во тьму, пока мысли продолжают ворочаться у него в голове. Кто-то ищет его. Не ради стычки, но надеясь встретиться с ним. Кайя взвешивает слова, пытаясь представить, что за встреча может быть настолько срочной. Он задается вопросом, почему именно Дилюк встретил этого человека. Он спрашивает себя, почему вообще согласился на все это, но потом понимает, что этот вопрос — самый легкий из всех. Он не столько хочет доказать свою честность, сколько видит усталость на лице брата, волнение, подталкивающее его к действию, исключительную решимость в его радикальных методах. Кайе плевать, прав он или нет. Все это нужно Дилюку. Чтобы вернуться к прежнему себе, где бы он ни находился. Здесь, внизу, Кайя почти ничего не слышит. Но ему кажется, что снаружи идет дождь.