Мое сердце горит из-за тебя

Тишина. Это утро обещало быть таким же спокойным, как и все предыдущие. Холодный свет едва пробивался через панорамные окна, выхватывая из полумрака фигуру альфы, склонившегося над ноутбуком. Его лицо в синеве экрана казалось высеченным из мрамора — неподвижным и бесстрастным. Рядом с ним стояла нетронутая чашка крепкого черного кофе, от которой поднимался легкий пар, словно дымок от фимиама в пустом храме. Вдали послышался сдавленный хлопок двери, нарушивший хрупкое безмолвие. А потом — тяжелые, не в ритм, шаги, от которых по мраморному полу ползло эхо. Через пару секунд в комнату вошел постоянный гость. Если таковым его можно было назвать. Войдя в кухню, Хосок стал полной противоположностью своему обычному «я». Ни ослепительных улыбок, ни громких, заразительных шуток. Его темная, почти траурная одежда поглощала свет, а лицо было откровенно мрачным, серым, будто выцветшим от внутренней боли. Он молча, с вызовом опустился на стул напротив брата, резким и дерзким движением притянул к себе его чашку и сделал глубокий глоток, обжигаясь, но не моргнув глазом. Его взгляд, полный укора и горького разочарования, буравил старшего. Гроза пришла без предупреждения. И без оповещения в прогнозе погоды. Он не шелохнулся, продолжая смотреть на экран. Лишь пальцы, бегавшие по клавиатуре, на секунду замерли, выдав внутреннее напряжение. Здесь главное просто не делать резких движений. Не дать шторму смести все на своем пути. Чонгук уже знал, чем закончится этот диалог. — Просто работа? — голос Хосока прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием, готовым вонзиться в самое сердце. Чонгук медленно, будто против веса, поднял голову. Его черный взгляд, тяжелый и безразличный, встретился с пылающим взором брата. — О чем ты говоришь? — его тон был стальным, обезличенным, и от этой равнодушной интонации Хосок, казалось, вот-вот взорвется. Пар из носа? Еще секунда, и он, казалось, начнет извергать пламя. — О Тэхёне! Вы вместе? — Хосок с силой поставил чашку, и кофе опасно всколыхнулось, едва не выплеснувшись через край. Его брови были грозно сведены, скулы напряженно втянуты, а в глазах стоял немой вопрос, смешанный с ужасом. — Чонгук, ему по европейским меркам даже восемнадцати нет! Уголок губ альфы дрогнул в холодной, почти невидимой усмешке, в которой не было ни капли веселья. — Будешь меня жизни учить? — Кто-то должен был тебе это сказать! — Хосок резко вскочил, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он был похож на раненого зверя, готового к атаке. — Ты... ты.. Вообще осознаешь, что делаешь?! Это неправильно! Вы из разных миров.. Он не сможет быть рядом с тобой. Чонгук с глухим щелчком прикрыл крышку ноутбука и выдернул оттуда серебряную флешку, которую крепко зажал в кулаке. Его движение было обманчиво плавным, но в воздухе запахло озоном перед грозой. — Не тебе меня осуждать, — его голос прозвучал тише, но от этого стал в сто раз опаснее. — Не я был четыре года влюблен в девушку, которая трахалась с моим родным братом. Воздух в комнате застыл, стал густым и труднопроходимым. Хосок отшатнулся, будто получив физический удар под дых. В его широко раскрытых глазах отразился нескрываемый шок, а за ним — животный, первобытный страх. Чонгук прекрасно знал этот взгляд — взгляд провинившегося щенка, который ждет удара. — Откуда ты… — он прошептал, и его голос сорвался, потеряв всю свою былую мощь. — За тобой ведется наблюдение, Хосок. И в твоем подъезде есть камеры, — Чонгук произнес это ровно, констатируя факт, словно читал сводку погоды. Он медленно поднялся со стула, и его высокая, мощная фигура встала напротив брата, отбрасывая на него длинную тень. Он скрестил руки на груди, и этот жест был красноречивее любых слов. — Я все видел. Как ты сидел с ней на ступеньках, сломленный и жалкий… Как ты ее целовал, цепляясь за последний шанс… И ваш диалог. Я тоже его слышал. Гнев и ужас пылали внутри старшего Монтеро, но его лицо оставалось маской спокойствия. — Это… уже не имеет значения, — попытался огрызнуться Хосок, но его голос дрогнул, выдав всю его боль. Он сделал шаг назад, словно отшатываясь от невидимого удара, от этого всевидящего ока брата, которое видело все его самые постыдные тайны и темные стороны. — Между нами ничего и не могло быть. — Потому на тебе нет лица? — Чонгук сделал один, но властный шаг вперед, и его тень окончательно поглотила младшего брата. — Хосок, я не умею читать твои мысли. И это твое четырехлетнее самопожертвование было ни к чему. Черт возьми, да она целовала меня на твоих глазах, а ты молча смотрел на это! Разве Монтеро так поступают? Ты всё это время выставлял меня дерьмом в своих глазах, а сейчас ждешь от меня оправданий по поводу Тэхёна?! Хосок опустил голову, будто тяжесть стыда сковала его шею. Он закрыл глаза, сжимая виски пальцами так, что ему помутнело в глазах. Гнев, такой яркий и жгучий, уходил, оставляя после себя выжженную пустыню стыда и леденящий страх перед старшим братом. Он чувствовал его — этот взгляд, в котором проснулись древние, безжалостные бесы рода Монтеро. Чонгук не показывал этого открыто, но младший альфа кожей ощущал его разочарование, его глухую ярость и почти физическое отвращение. Это было худшее, самое унизительное чувство в его жизни, и в этот момент Хосок был готов провалиться сквозь землю, лишь бы больше не видеть этой ледяной муки в глазах того, чье мнение для него значило все. — Мне не нужны оправдания, — он выдохнул, с трудом поднимая голову и заставляя себя встретиться взглядом с братом. Его голос был тих и надломлен. — Я.. Просто... Переживаю за тебя. Он делает тебя уязвимым. — Он не делает меня уязвимым, — поправил Чонгук, и в его тихом голосе впервые прозвучали не холод и злость, а что-то иное, более сложное. — Он напоминает, за что стоит держаться. Чтобы этот мир не превратился окончательно в дерьмо. — Ты его любишь? — резко выдохнул Хосок, глядя прямо на него, без вызова, без упрека, с одной лишь жаждой понять. Чонгук замер. Впервые за весь разговор его каменная маска дала трещину. На долю секунды в его черных, непроницаемых глазах промелькнула тень искреннего, неподдельного сомнения, за которым скрывался целый океан незнакомых ему самому чувств. — Я не знаю, что такое любовь, Хосок, — он произнес это почти задумчиво. — Но я знаю, что готов на многое ради него. И я знаю, что убью любого, кто посмотрит на него с дурными намерениями. Для начала этого достаточно. Хосок медленно кивнул. В его душе, измочаленной бурей, наконец воцарилось хрупкое подобие покоя. Он видел. Видел не одержимость, не прихоть, а какую-то новую, невиданную форму ответственности. — Тэхён хороший человек. Настоящий и преданный. Тот, которого ты заслуживаешь, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли лести или подобострастия, лишь чистая, братская правда. — Просто… будь осторожен. Не разбей его сердце. Чонгук замер, впиваясь взглядом в карие, полные искренней тревоги глаза брата. Хосок, сам того не ведая, коснулся самого страшного. Он не боялся не только за Чонгука. Он боялся за того мальчика. У этого страха тоже есть причины. В этот момент раздался резкий, назойливый звонок телефона, ворвавшийся в паузу, висевшую между ними. Монтеро, не сводя с брата тяжелого взгляда, поднес трубку к уху. — Это срочно? — его голос вновь стал обезличенным и плоским. Голос Юнги на другом конце провода был сдавленным, неестественно быстрым, с заметной дрожью. Чонгук выслушал, не перебивая, его лицо не дрогнуло ни единой мышцей, и бросил всего два слова: — Буду через десять минут. Он положил трубку, и его взгляд снова встретился с взглядом Хосока. В голосе старшего брата заметно слышалось напряжение, что означало, что вести пришли не самые лучшие. — Мне нужно ехать. Дело не ждет, — сказал Чонгук, уже разворачиваясь к выходу. Но сделав шаг, он резко остановился и обернулся. Хосок все еще стоял посреди кухни, его поза была ссутуленной, а во взгляде, устремленном на брата, читалась та самая вина и растерянность, от которой сжималось сердце. Тема Карлы, как гниющая заноза, все еще висела в воздухе незакрытой. У Чонгука не было времени на долгие разговоры, но оставить все так он тоже не мог. Он резко, двумя длинными шагами, снова сократил расстояние между ними. Хосок вздрогнул, но не отпрянул, лишь поднял на брата широкие, полные мучительных вопросов глаза. Чонгук посмотрел на него прямо, безжалостно выставляя напоказ всю неприкрытую правду. — Забудь Карлу, — выдохнул он, и его голос был низким, быстрым и не терпящим возражений, как удар хлыста. — Она того не стоит. Ни одной твоей мысли. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал к выходу, его шаги отдавались властным, быстрым стуком по мрамору. Через мгновение хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась мертвая тишина. Хосок остался стоять один в холодном свете пустой кухни. Слова брата, отрывистые и жесткие, жгли его изнутри сильнее, чем настоящее пламя. «Не стоит. Ни одной мысли». Он медленно опустился на стул, положил локти на поверхность острова, сжав голову руками. Стыд, который он пытался затолкать в самый дальний угол души, накрыл его с новой силой, холодной и липкой волной. В ушах снова звенел голос Чонгука: «Она трахалась с твоим родным братом». И самое ужасное было не в факте, а в том, с каким ледяным презрением это было сказано. Презрением к ней, к ситуации, и — что хуже всего — к нему самому, за его слабость, за его четыре года слепоты и самоуничижения. Он смотрел в полупустую чашку остывшего кофе. Его собственное отражение в темной жидкости было смазанным, грязным и искаженным. Таким же, каким он чувствовал себя сейчас.

___________________

i'll be here ft. lilja - nvrmore

Чонгук оглянулся на свой особняк, бросив на него последний взгляд — не прощания, а скорее обещания вернуться. Он резко дернул рукой, и тонированный визор шлема с глухим щелчком скрыл его темные, бездонные глаза. Черный мотоцикл, похожий на разъяренного хищника, сорвался с места с глухим рычанием. Утренний воздух, влажный и холодный, разрывался о обтекаемую форму, превращаясь в сплошной, свистящий в ушах поток. Он не ехал — он рассекал город, становясь его нервным импульсом, быстрым и неотвратимым. Машины казались ему застывшими, неповоротливыми скалами. Резкий вираж влево, проход в едва заметную щель между грузовиком и такси, плавный, но молниеносный переход в правый ряд. Всё это он проделывал с абсолютной, хирургической точностью. Возмущенные гудки пролетали где-то сзади, теряясь в общем гуле, а в его шлеме стоял лишь ровный гул мотора и свист ветра. Его сознание было чисто и холодно, как отполированная сталь. Все лишнее — ранящий стыд во взгляде Хосока, призрак Карлы, тревожное тепло, оставшееся после Тэхёна, — всё это было заперто в самом дальнем, бронированном отсеке души. Оставались только расчет, скорость и звенящая в каждой мышце готовность к удару. Лаборатория — внешне унылое промышленное здание на окраине, серая бетонная коробка, ничем не примечательная. Ни один прохожий не догадался бы, что за этими стенами кипит империя Монтеро. Ад на земле, где химический рай для одних выплавлялся в личный ад для других. Здесь же, в стерильных комнатах, специалисты с безупречным почерком подделывали имена и судьбы на заказ, а в глубоких подземных хранилищах ржавели стволы, ждущие своего покупателя. Охранник у входа, здоровенный альфа, при виде Чонгука замер, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло то, что мужчина ненавидел больше всего — вина и животный страх. Он попытался кивнуть, но голова его неестественно дернулась, а взгляд немедленно упал на собственные ботинки. Чонгук прошел мимо, не замедляя шага. Этот взгляд был ответом на все вопросы. Здесь что-то пошло не так. Очень не так. Его кабинет на втором этаже был крепостью в крепости. Массивная дверь из дуба и стали теперь была просто приоткрыта. Чонгук толкнул ее плечом, и его ноздри сразу же уловили запах — не просто пыли и разрухи, а чужого запаха, адреналина и едкого, вонючего табака. Вид, открывшийся перед ним, заставил его остановиться на пороге. Это был не просто беспорядок. Это был настоящий погром. Казалось, здесь побывал не человек, а ураган, движимый слепой ненавистью. Окно разбито, очевидно, через него смогли покинуть помещение. Стеллажи были в хаосе, их содержимое — аккуратные папки с кодовыми названиями, цифровые архивы, отчеты о легальных поставках — разметано по полу. Мониторы с экранов слежения были разбиты, и из треснувших матриц сочились черные потеки. Шкафчики в столе были открыты — в них тоже бардак. В воздухе висела мельчайшая пыль от гипсокартона — кто-то бил кулаком или чем-то тяжелым по стенам. И посреди этого кошмара, спиной к нему, стоял Юнги. Он недвижно смотрел на единственный уцелевший книжный шкаф, его плечи были напряжены до предела. Чонгук вошел, и хруст стекла под его ботинком прозвучал громче выстрела. Юнги вздрогнул и медленно обернулся. Его лицо, обычно такое сдержанное и сосредоточенное, было бледным, а в глазах читалось полное, беспомощное замешательство. Они встретились взглядами — растерянный карий и черный, в котором, словно вспышка магния, загорелась чистая, немедленная ярость. — Что-то пропало? — голос Чонгука был низким, ровным, но в нем звенела сталь, готовая сломаться. Юнги бессильно пожал плечами, жестом охватив всю комнату. — Всё перевернул, всё проверил. Вроде… всё на месте. Деньги, образцы, оружие в сейфе нетронуты. Как будто… — он сделал паузу, подбирая слова, — как будто они просто рыскали. Искали. Но, ничего не нашли. Чонгук, не обращая внимания на разгром, шагнул к окну и массивному подоконнику из темного бетона, который был неотъемлемой частью стены. Он выглядел монолитным, грубым и несуразно тяжелым для обычного офиса — скорее элемент брутального дизайна, чем что-либо иное. Юнги следил за ним, не понимая. Казалось, альфа просто смотрит в окно на пустынную промзону, пытаясь совладать с яростью. Но Чонгук не смотрел в окно. Его пальцы скользнули по холодной, шероховатой поверхности подоконника, отмеряя невидимые сантиметры от края. Он нашел едва заметный, сколотый кусочек бетона — дефект, который выглядел как след от удара тяжелым предметом много лет назад. Никто, кроме него, не знал, что этот «дефект» был отлит специально. Он приложил подушечку большого пальца к этому месту и с сильным, уверенным давлением надавил не вниз, а вглубь и на себя. Раздался тихий, но сочный щелчок — звук срабатывания механического замка, а не магнита. Это была не электроника, а простая, но хитрая механика. Затем он ухватился пальцами за передний край подоконника, прямо над тем местом, где только что нажимал, и потянул на себя. Казавшаяся цельной бетонная плита толщиной в пять сантиметров оказалась искусной накладкой. Она отъехала вперед на скрытых салазках, обнажив неглубокую, но просторную полость, аккуратно выдолбленную в настоящем бетоне основания. Внутри, в идеальной сухости и темноте, лежали документы. Чонгук вынул их — стопку чистых листов — и швырнул на покрытый пылью и осколками соседний стол. — Вот, что они искали. Юнги подошел ближе и нахмурился. Это были стандартные транспортные накладные, какие он сам постоянно привозил на подпись. Но теперь на каждом листе, поверх печатей и подписей, кто-то поставил оттиск огромным, кривым, кроваво-красным шрифтом: «MUERTE». До боли знакомое слово. А буквы расплылись, будто штамп окунали в настоящую кровь. — Что это? — пробормотал Юнги, протягивая руку. Он бегло посмотрел на даты: эта та самая бумага, которую он привозил не так давно. — Они уже пришли с ними, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от тайника. Он достал оттуда еще две вещи и положил рядом с накладными: грязную, мятую записку, исписанную тем же неровным почерком, и четкую, контрастную фотографию следов от шин на грязи. На записке размыто, но предельно ясно было написано: «Бездна уже зовёт — и твоя душа скоро ответит ей». Юнги замер. Он смотрел на улики, и по его лицу было видно, как пазлы с грохотом складываются в единую, ужасающую картину. Он поднял на Чонгука взгляд, в котором недоумение сменилось леденящим пониманием. — Тебе приходят угрозы, — мужчина сделал паузу, ожидая хоть какой-то реакции от альфы. Но на его лице не мелькнуло сомнение. — Получается… Нападение на Намджуна… — Они сделали это для меня, — коротко подтвердил Чонгук. Его лицо было каменным, но в глубине глаз бушевал ад. Тогда по лицу Юнги прошла новая волна — осознание, а за ним, быстрее, чем он успел это сдержать, вспыхнула обида, горькая и жгучая. — И ты… почему ты не сказал мне сразу? — спросил он, и его голос дрогнул. Чонгук не ответил. Он просто посмотрел на него. И этого взгляда — тяжелого, оценивающего, лишенного привычной, пусть и суровой, уверенности — было достаточно. Юнги ядовито, беззвучно усмехнулся. Он медленно покачал головой, и его глаза сузились. Здесь были не нужны слова. — Ты думал, что это мог быть я. — Мне нужно было время, чтобы проверить это, — голос Чонгука не дрогнул. Это было не оправдание, а констатация факта. Монтеро никогда не оправдывался: все его действия были четко обдуманными и расчетливыми. — Проверить? — Юнги вспыхнул. Его сдержанность, всегдашний щит, рассыпалась в прах. — Ты всерьез полагал, что я мог организовать нападение на своего брата?! Что я мог вот это… — он дико махнул рукой вокруг, — устроить?! Ради чего? — Когда дело касается денег и власти, люди теряют голову, — холодно, как приговор, произнес Чонгук. Юнги схватил ртом воздух, готовый выкрикнуть новую порцию яда. Но резко остановился. Сделал глубокий, дребезжащий вдох, закрыл глаза, считая до трех. Выдохнул. Когда он снова посмотрел на Чонгука, в его взгляде еще тлели угольки обиды, но поверх них уже легла ледяная пленка рассудка. Обида пожирала его изнутри, но на кону были жизни. И где-то там, в самой глубине, зверела та же жажда мести, что и у его босса. — Ладно, — его голос был хриплым, но твердым. — Допустим, твоя логика железная. Подозревать всех. Ты все проверил. И это не я. Тогда кто? И зачем, черт возьми, им были нужны эти бумаги? — Он ткнул пальцем в накладные, словно хотел проткнуть их насквозь. — Они сделали ошибку, — сказал Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение хищника, учуявшего кровь. Он взял верхнюю накладную. — Видишь код партии? — «M7R-0419». Это не наш код, — тихо сказал Юнги, и в его голосе зазвучали ноты холодного, профессионального азарта. — «MTR» — это мы. «M7R»… это чей-то другой префикс. Они скопировали наш формат, подкинули свой поддельный документ, но ошиблись в одной цифре. Или… не ошиблись. Может, это их собственный код. Их внутренняя система использовала префикс «MTR» — аббревиатуру от «Montero». А здесь стояла семерка. «M7R». Единичная, почти невидимая ошибка в самом сердце документа. Подделка была настолько качественной, что сходу это можно было и не заметить. Юнги замер. Его обида, его гнев — всё это отступило перед холодной, ясной логикой охоты. Он взял листок, и его глаза загорелись тем самым, знакомым Чонгуку огнем — азартом взломщика, которому дали самый сложный в мире код. — Они прислали тебе свою визитную карточку, — прошептал он, и на его губах появилась узкая, безрадостная улыбка. — Глупо. Невероятно глупо. Эта лаборатория… у нее должны быть логи отгрузок, договоры. Я найду, на кого они работают. Они сами протянули нам ниточку. — Это стало их большой ошибкой. Только исправить они ее не успели. Во взгляде Чонгука, наконец, появилось нечто, похожее на возвращение прежнего, холодного доверия. Война, которая до сих пор велась в тени, теперь вышла на свет. И у него снова был союзник, чью лояльность он только что проверил самым жестким из возможных способов. Теперь предстояло идти по следу. — Твоя задача будет раздобыть информацию тех, у кого в этом году был доступ к нашим бумагам. Поставщиков было не так много, мы сотрудничали в основном со старыми партнерами. Я постараюсь вычислить кто из производителей может работать под этим кодом. И эта фотография, — Чонгук указал взглядом на фото шин. — Она тоже может нам помочь. Юнги молча взял фотографию. Его взгляд, еще секунду назад полный личной обиды, стал острым и сосредоточенным. Он изучал снимок не как испуганный подчиненный, а как механик, разглядывающий голограмму неисправности. — Michelin Pilot Sport Cup 2R. Или клон под него, — отчеканил он через несколько секунд. В его голосе звучали сухие, почти ностальгические нотки ушедшей жизни. — Полуслики. Для трека, а не для улицы. Смотри — рисунок канавок, угол атаки блоков… И этот дефект. Глубокая выщерблина с ровными краями. Это не от бордюра. Это или заводской брак литья, который не должен был попасть в продажу, или… след от специального крюка для шиномонтажа на профессиональном пит-стопе. Такие шины в Барселоне можно пересчитать по пальцам. Их заказывают под заказ, под конкретного «зверя». Чонгук молча наблюдал. Он прекрасно знал, что Юнги понимал то, о чем говорит. — Значит, это не просто богатенький любитель, — тихо заключил Чонгук. — Это кто-то, кто глубоко в теме. Кто имеет доступ к профессиональному гоночному снаряжению. Или тот, кто этим снаряжением торгует. Юнги кивнул, не отрывая глаз от фотографии. Его ум уже работал в том самом русле, сопоставляя модели машин, типы соревнований, поставщиков экипировки. — Это сужает круг до смешного, — пробормотал он. — Если копнуть… По всей Испании не так много точек, которые ввозят такую экзотику. И все они завязаны на гоночные клубы, частные команды, закрытые сообщества. Этот след ведет не в трущобы. Он ведет в гараж к кому-то, кто очень любит скорость и очень ненавидит тебя. — Проверь это, — приказ прозвучал тихо, но в нём была стальная неотвратимость. — Узнай все о шинах с таким браком. Кто, куда, когда заказывал. Найди этого поставщика. А потом найди машину. Если они так любят оставлять автографы, мы найдем художника. В кабинете повисла новая тишина. Не та, что была раньше — тяжелая, вздыбленная обидой и недоверием. Теперь это было напряженное, звенящее молчание двух хищников, уловивших один и тот же запах крови в воздухе. Война, которую вели против Чонгука из тени, только что обрела первые, зримые очертания. И эти очертания пахли жжёной резиной, дорогими чернилами и ледяной, расчетливой злобой. Юнги собрал улики — накладные, записку, фотографию. Его движения были резкими, точными, в них не осталось и тени прежней растерянности. Он больше не смотрел на Чонгука с упреком. Его взгляд был прикован к добыче, к следу. Но в уголке его глаза, когда он повернулся к выходу, еще тлел тот самый, не до конца потушенный уголек — горькое знание, что доверие, однажды проверенное на прочность, уже никогда не будет целым. Оно теперь было другим: не слепым, а выстраданным, не инстинктивным, а вынужденным. Таким же холодным и острым, как лезвие. Чонгук наблюдал, как его тень скрывается за дверью. Он остался один среди руин своего кабинета, среди осколков былого контроля. Он подошел к разбитому окну. Холодный ветер трепал его волосы и задувал внутрь запах асфальта и далекого моря. Где-то там, в этом городе или за его пределами, сидел тот, кто считал себя достаточно умным, чтобы играть с ним в кукловода. Кто посмел тронуть одного из его капо, его члена семьи. Кто посылал ему письма, написанные, казалось, самой смертью. Уголок губ Чонгука дрогнул в подобии улыбки, в которой не было ничего человеческого. — Игра началась. Ты сделал первый ход. Надеюсь, ты готов к тому, что следующий ход будет моим. И надеюсь, тебе понравится глубина той бездны, в которую ты так настойчиво зовёшь мою душу. Потому что я возьму тебя с собой.

___________________

Тишина в комнате Тэхёна была густой и звонкой, будто наполненной неслышным гулом его собственных мыслей. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где узор из теней от уличного фонаря казался ему то лабиринтом, то клеткой. Мысли кружились, как осенние листья — беспорядочно и бесцельно: лицо Чонгука в утреннем свете, холодные глаза, которые видели его насквозь, тяжесть неизбежного отъезда, который висел между ними проклятым вопросом. Его взгляд упал на шопер из художественного магазина, скромно стоявший у кресла. Он смотрел на него, как на мину замедленного действия, которую сам же и принес в свою жизнь. Сегодня днем он, словно в тумане, зашел в магазин, и его ноги сами принесли его к знакомым полкам. Бумага, карандаши, ластик… Покупка была совершена на автомате, а теперь пакет лежал там, обвиняя его в слабости. С тревожным вздохом он поднялся с кровати. Ноги сами понесли его к пакету. Руки дрожали, когда он вынимал содержимое: плотный альбом для эскизов, упаковку графитных карандашей разной мягкости, ластик-клячку. Все пахло древесиной, графитом и… возможностью. Страшной, головокружительной возможностью, от которой сжималось горло. Он бросил это всё, как обжигающий уголек. Не сейчас. Не может. Это путь к той боли, к тому ощущению полной никчемности, когда письмо об отказе из университета выжгло в нем все мечты. Он отвернулся, пытаясь загнать навязчивое желание обратно в самый темный угол души. Но оно было сильнее. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами он все же потянулся к альбому. Открыл первую, идеально чистую страницу. Белизна ослепила его, вызвав приступ паники. Он взял карандаш — HB, золотая середина. Острие было идеально наточено. Первый штрих родился в муке — робкий, неуверенный. Второй — уже смелее. И потом… потом случилось чудо. Пальцы вспомнили. Мышцы руки ожили, ведя линию с забытой, но родной грацией. Страх отступил, уступив место другому чувству — жгучему, щемящему, освобождающему. Это было возвращение домой. В тот единственный мир, где он всегда был целым, где каждая линия была правдой. Он не думал, не планировал. Его рука двигалась сама, выплескивая на бумагу то, что жило у него внутри. И когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, на белом листе смотрели на него они. Глаза. Тяжелые, темные, пронизывающие. Разрез, форма, та глубина, в которой можно утонуть. Он не пытался нарисовать портрет — только эти глаза. Глаза, в которых читались лед и сталь, безжалостность хищника. Но в той манере, в которой он их изобразил, было что-то еще. Нежность штриховки в уголках, едва уловимая влажность в бликах. Это были глаза, какими он их видел сейчас. Не те, что пугали его когда-то, а те, в которых он безнадежно и бесповоротно утонул. Волна эмоций захлестнула его с такой силой, что ему потребовалась точка опоры во внешнем мире. Он схватил телефон. Палец сам нашел номер. Сердце колотилось, выбивая дробь в грудной клетке. Гудки показались вечностью. — Привет, — его голос прозвучал тише шепота, сдавленно. — Привет, малыш, — ответил Чонгук. Его низкий, бархатный голос был фоном негромкого щелчка клавиатуры. — Ты… не спишь? — Работаю. Что-то случилось? — в тоне появилась мгновенная, едва уловимая настороженность. — Нет! Нет, все… все хорошо. Просто… — Тэхён сглотнул, цепляясь за голос альфы, как за спасательный круг. — Я… я тут подумал… Может, встретимся? Я… я хочу отдать тебе кое-что. И поехать к морю. К тому самому пляжу. На другом конце секунду царила тишина. — Оденься тепло. Я буду через десять минут. У задних ворот. Серая BMW притормозила у тротуара беззвучно, как тень. Тэхён, закутанный в толстовку, выскользнул из дома, сердце которого бешено колотилось от двойного восторга — творческого и любовного. Он прыгнул на пассажирское сиденье, и машина тронулась с места, растворяясь в ночи. Они ехали молча, но это молчание было не пустым, а насыщенным, обжигающим. Чонгук одной рукой вел машину, другой — держал его руку, большой палец водил по его костяшкам успокаивающими кругами. Пляж был таким же пустынным. Как и в тот день. Ночь, холодная и влажная, принадлежала только им и морю. Они вышли из машины, и Тэхёна сразу окутали, обняли знакомые ощущения. Грохот прибоя — нестройный, мощный, вечный бас, от которого дрожала земля под ногами. Запах — соленый, свежий, с примесью водорослей и далекой, непонятной свободы. Ветер — резкий, пронизывающий, задиравший полы куртки и путавший волосы, но такой живой. Он нес в себе крики чаек, спящих на скалах, и шепот бесконечности. Они стояли там же, где и тогда, недалеко от большого серого камня. Где он, замерзший и уничтоженный ссорой с Чимином, думал, что его мир рухнул. Где Чонгук нашел его, и они ненавидели друг друга каждой клеткой, их встреча была столкновением двух боли. А теперь… теперь они стояли здесь, и между ними вибрировало что-то новое, хрупкое и невероятно прочное одновременно. Чонгук повернул его к себе. Его руки, грубые и теплые, легли на щеки Тэхёна. И он поцеловал его. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй признания. Поцелуй тишины, в которой больше слов, чем во всех разговорах. В нем было: «Я помню. Я здесь. И теперь все иначе». — Что ты хотел отдать мне? — прошептал Чонгук, прижимая его лоб к своему. Тэхён, дрожа, достал из внутреннего кармана сложенный, немного помятый лист. Он сунул его Чонгуку в руку и отвернулся на волны, не в силах смотреть на его реакцию. — Я… я снова начал рисовать. Сегодня. И первое, что получилось… это ты. Вернее, твои глаза. Без тебя… я бы, наверное, никогда не смог. Чонгук медленно развернул лист. Луна оставляла свой рассеянный свет на этой бумаге. Он смотрел на рисунок долго, очень долго. Его лицо было нечитаемо. Потом он поднял взгляд на Тэхёна, и в его глазах было что-то настолько сложное и глубокое, что у омеги перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал он просто, но в этом слове был целый мир. Он аккуратно сложил рисунок и убрал во внутренний карман куртки, прямо у сердца. — Ты знаешь обо мне все, — тихо начал Тэхён, глядя на темные валы. — А я… я почти ничего не знаю о тебе. — Что ты хочешь знать? — спросил Чонгук, обнимая его за плечи и притягивая к себе, чтобы укрыть от ветра. Тэхён задумался, уткнувшись носом в его плечо. — Хотя бы сколько тебе лет. Я даже этого не знаю.. Чонгук тихо усмехнулся, и его грудь вздрогнула. — Боюсь, если ты узнаешь, ты бросишь меня, niño. Я старый, скучный и опасный. — Скажи, — упросил Тэхён, поднимая на него глаза. В свете луны он увидел, как уголки губ Чонгука дрогнули, а потом на его обычно суровом лице распустилась улыбка. Настоящая. Не искаженная усмешкой или сарказмом, а мягкая, немного усталая, невероятно теплая. Она преобразила его лицо, сгладила резкие черты, открыв того человека, которого никто, кроме Тэхёна, возможно, не видел. — Тридцать один, — сказал он. Тэхён замер, не в силах оторвать взгляд от его лица. — Что? — переспросил он глупо. — Тридцать один. Слишком стар? — улыбка не сходила с его губ. — Ты… ты мне впервые улыбнулся, — прошептал Тэхён, и его сердце совершило в груди немыслимый кульбит. — По-настоящему. Улыбка стала чуть шире, в глазах вспыхнули искорки. — Улыбнулся. Только тебе. — Делай это чаще. Пожалуйста. Ты… у тебя красивая улыбка. Чонгук покачал головой, как бы не веря этой простой, искренней просьбе, и снова притянул его к себе. Его тело теплое и крепкое, оно создавало чувство, что рядом с этим альфой ему нечего бояться, что он будет готов на всё ради него. Даже приехать посреди ночи, чтобы поцеловать на берегу моря. — Двенадцать лет разницы, — пробормотал Тэхён в его куртку, прервав их романтичную тишину. — Ты и правда старый. — Спасибо, что напомнил, — с фальшивой обидой сказал Чонгук, и Тэхён почувствовал, как он смеется. — Этого мало. Я хочу знать больше. О твоей семье, о… — он запнулся, не зная, что придумать. — Уже готов к знакомству с моими родителями? — поддел его Чонгук. Тэхён вспыхнул и попытался вырваться, но альфа держал его крепко. — Я… я не это имел в виду! Просто… — Все узнаешь. В свое время, — пообещал Чонгук, и его голос снова стал серьезным. Он знал, куда клонит омега. Тишина снова повисла между ними, но теперь в нее вплелась нота тревоги. Тэхён не выдержал. — А что… что мы будем делать, когда… когда мне нужно будет уехать? — выдохнул он самый страшный вопрос. Чонгук замолчал. Его объятие стало немного жестче. Мышцы явно напряглись, и сильно нахмурились брови. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли сомнения, только твердая, непоколебимая уверенность. — Еще рано об этом переживать. Слишком рано. И чтобы развеять тень, набежавшую на луну, он снова поцеловал его. Глубоко, властно, с такой всепоглощающей нежностью, что у Тэхёна потемнело в глазах. В этом поцелуе было обещание. Защита. И та самая вера, которую он так отчаянно искал. Он отдался ему полностью, позволив забыть о датах, купленных билетах и неизбежности. В объятиях Чонгука все казалось возможным.

___________________

Он вернулся домой на крыльях. Но приземление оказалось в кромешной тьме. Радость еще пела в его крови, а на губах все еще горел соленый вкус поцелуев. Дом спал. Только его комната, выходящая на террасу, ждала его, темная и тихая. Тэхён бесшумно закрыл за собой дверь, все еще улыбаясь в темноту. Он снял куртку, собираясь бросить ее на кресло, и замер. Его спина мгновенно покрылась ледяным потом. В комнате пахло чужим. Не его духами, не свежестью. Слабый, едва уловимый шлейф чего-то травяного, но чуждого и ранее не знакомого. А еще… тихое, мерное дыхание. Оно доносилось из угла, от его же собственного кресла у кровати. Сердце Тэхёна, только что легкое и полное, теперь бешено заколотилось, ударяя в ребра, как птица в клетке. Мысль об опасности пронзила мозг ослепительной, парализующей вспышкой. Чонгука не было рядом, сейчас с ним был только животный страх и инстинкт самосохранения, который уже начал бить тревогу и включать свои сирены. Адреналин влился в кровь ледяным потоком. Он стоял, не дыша, пытаясь разглядеть в густой тьме силуэт. И увидел. Темнее, чем сама темнота, неподвижная, массивная тень в кресле. Никаких признаков сна — просто ожидание. Направленный на него взгляд, который он чувствовал кожей. В руке, лежавшей на подлокотнике, что-то блеснуло тускло — отсвет от окна на металлическом браслете или часах? Или на лезвии? Оружие? — пронеслось в голове. Нож? Пистолет? Все тело Тэхёна онемело от ужаса. Он должен был бежать. Кричать. Но ноги не слушались. Он был оленем в свете фар. Единственное, что он мог сделать — это рука, медленно, предательски дрожащая, которая потянулась к выключателю у двери. Если это враг, свет его ослепит. Даст секунду. Всего секунду. Ему этого будет достаточно. Его пальцы нащупали холодный пластик. Он впился взглядом в тень, готовый к прыжку, к воплю. Щелчок. Свет торшера ударил в глаза, мягкий, теплый, бытовой. И осветил не монстра из кошмаров. На его кресле, положив ногу на ногу, в идеально выглаженных шелковых пижамных брюках и дорогом халате, сидел Чимин. В одной руке у него был серебристый смартфон, в другой — он подносил ко рту чашку с, судя по запаху, остывшим ромашковым чаем. Его лицо было бесстрастно, лишь одна бровь была едва заметно приподнята. Он выглядел не как убийца, а как строгий, смертельно уставший и невероятно разочарованный преподаватель, застукавший студента за списыванием. Зрительный контраст был настолько абсурдным, настолько несоответствующим ожиданию ужаса, что мозг Тэхёна на секунду отказался обрабатывать информацию. Он просто стоял, широко раскрыв глаза, его рука все еще была вытянута к выключателю. — Ромашка? — наконец выдавил он хриплым шепотом, не в силах придумать ничего другого. — Успокаивает нервы, — ровным, сухим тоном ответил Чимин, отхлебнув из чашки. Он медленно опустил ее на блюдце, стоявшее на его же собственном прикроватном столике, который он, видимо, перетащил сюда. — Мои, как ты понимаешь, сегодня подверглись серьезному испытанию. А твои, похоже, сейчас просто вне досягаемости. Только тогда ледяной панцирь страха треснул, сменившись волной дикого, истерического облегчения. Тэхён схватился за грудь, отшатнулся к стене и сполз по ней на пол, издав странный, сдавленный звук, среднее между смехом и рыданием. — Чимин! Ты… ты идиот! Я думал… я думал меня убьют! — Это был бы куда более простой исход для моего психического здоровья, — парировал Чимин, наконец убирая телефон, поднимаясь с кресла и впиваясь в друга взглядом, в котором бушевала целая буря: тревога, злость, бесконечная усталость и главное — неподдельный, животный страх за него. — Но нет. Вместо этого я сижу здесь уже два часа, гадая, в какой канаве мне в этот раз искать моего лучшего друга. Или, может, уже в морге. Хочешь объяснить, Тэхён, почему ты уже в который раз сбегаешь из дома, как малолетний беглец, и возвращаешься поздней ночью?! А иногда и ранним утром… Тэхён, все еще не пришедший в себя, молчал, его разум лихорадочно искал хоть какое-то оправдание. — И не вздумай лгать, — Чимин подошел ближе. Его глаза, обычно такие добрые, сейчас сверкали холодным лезвием. — Ты же знаешь, у меня хорошее зрение. И окно моей комнаты, — он указал пальцем в темноту, — выходит как раз на задний двор и на те ворота, через которые ты так любишь ускользать. Я не следил за тобой, Тэхён. Ты просто всегда на виду. — Давай присядем, — попросил он и указал на край кровати. Давление лопнуло. Все, что Тэхён держал в себе неделями, выплеснулось наружу потоком слов, сбивчивых, эмоциональных, искренних. Он рассказал все. Про ту злополучную ночь в «Флуоресценции», про погоню, про то, как его чуть не убили, про свой животный страх и желание сбежать в Корею. И про Чонгука. Про то, как этот опасный, холодный альфа неожиданно стал его единственным убежищем, его защитником, а затем… чем-то бесконечно большим. Чимин слушал, не перебивая. Его лицо постепенно менялось: гнев уступал место шоку, шок — нарастающему ужасу. — Мафия? — наконец выдохнул он. — Тэхён, ты в своем уме? Ты ввязался с мафиози? Ты знаешь, чем это пахнет?! — Он не такой! Он… он защитил меня! Он… — Он опасный преступник! — резко оборвал его Чимин. Он провел рукой по лицу, выглядев вдруг постаревшим. — Боже, Тэхён. Ты, ж… невинная овечка. Как ты вообще в это вляпался? Наступила тяжелая пауза. Чимин изучал лицо друга, видел в нем не страх, а ту самую окрыленную радость, с которой тот вошел. — Он… — Чимин сглотнул, — он тебе нравится. По-настоящему. Тэхён молча кивнул, не в силах отрицать. — И он… что, тоже? К тебе? Еще один кивок. Чимин тяжело вздохнул и поднялся, отходя к окну. Он смотрел в темноту, где скрылись следы отъезжающей машины. — Красивый? — неожиданно спросил он, и в его голосе прозвучала тень старой, дружеской снисходительности. — Что? — не понял Тэхён. — Твой бандит. Красивый ли он? Как выглядит? И сколько ему, собственно, лет? Раз уж он смог вскружить голову моему неприступному лучшему другу, который альф избегал даже в телевизоре. Тэхён смущенно прошептал: «Тридцать один». Чимин поднял брови. — И… он… — Тэхён сделал шаг вперед, в его глазах загорелась робкая надежда. — Чимин… Он не монстр. Честное слово! Чимин долго смотрел на него, видя в его глазах ту самую, давно утерянную Тэхёном веру в будущее. Он видел и страх, и любовь, и мольбу. Вздохнув снова, на этот раз уже с оттенком поражения, он покачал головой. — Ты должен нас познакомить. Если ты решил связать свою жизнь с… с этим. То я должен хотя бы посмотреть ему в глаза. Убедиться, что он не сломает тебя окончательно. Он подошел и положил руки на плечи Тэхёна. — Но, Тэ. — его голос стал мягким, почти шепотом, полным неподдельной заботы, — Будь осторожен. Пожалуйста. Этот мир… он съедает таких, как ты, на завтрак. Тэхён кивнул, и слезы благодарности выступили у него на глазах. Он обнял друга, чувствуя, как часть тяжести уходит с его плеч. Он не один. У него есть Чимин. Чимин, не сдержавшись, обратно сел на кровать и положил руку ему на голову, как делал это с их детства, когда Тэхён расстраивался из-за поломанной игрушки или новой раны после очередного падения с качелей. — Но запомни, — он наклонился, и его голос стал тихим, серьезным, без тени насмешки. — Если этот твой… «защитник» когда-нибудь причинит тебе боль, мафия или нет, я лично приду к нему с чертежным кульманом. И мы с ним серьезно поговорим о несущих конструкциях его жизни. Договорились? Тэхён, все еще сидя на полу, кивнул, утирая смешные слезы облегчения. Страшная тень в кресле оказалась его самым старым и верным другом с чашкой ромашки. Мир, который только что готовился рухнуть, снова обрел твердую почву. Пусть и хрупкую. Чимин, вздохнув, потушил свет в его комнате на выходе. — Спокойной ночи, Тэ. И, ради всего святого, в следующий раз оставляй записку! «Ушел к опасному мафиози, не жди к ужину». Хоть буду знать, где искать. Дверь закрылась. Тэхён остался один в темноте, но теперь она была дружелюбной. Где-то за городом бушевало море, а в его груди бушевало что-то другое — тревожное, сладкое, пугающее и прекрасное. Глава закрывалась не на страхе, а на тихом, нервном смешке, застрявшем в горле, и на ощущении, что самые страшные монстры иногда носят шелковые халаты и пьют ромашку перед сном.