Горькая месть

Эймонд задумчиво постукивал кончиками пальцев по дубовому столу, изучая залу скептическим взглядом. Высокий Прилив. Он был здесь лишь раз, в далёком детстве. Здесь Люцерис Веларион лишил его глаза. Здесь он обрёл своего дракона. Эймонд угрюмо усмехнулся, покручивая в пальцах кубок. Он помнил всё так, будто это случилось вчера, и, будь его воля, ни за что бы не вернулся сюда снова. Разве что с целью спалить клятый замок вместе со всеми обитателями дотла. И всё же он был здесь, сидел за длинным дубовым столом, наспех сколоченным из грубой древесины, которая, видимо, использовалась для строительства кораблей. Сидел напротив нервно теребящей пальцы матери. Рядом с изучающим взглядом присутствующих так же, как и он, деда. По правую руку от возглавляющего «зеленую» сторону стола брата, который топил свою несостоятельность как короля, мужа и отца в очередном кувшине арборского золотого. Сидел, постукивая пальцами уже нервно, зло и бессильно, пытаясь понять, как они докатились до этого. Не иначе, как трусость и скудоумие совета, приправленные помутнëнным хмелем и горем утрат сознанием короля, вынудили зелёных отчаяться на эти унизительные переговоры о мире. И где, почти в самом сердце территории противника! На острове, который наследовал ублюдок шлюхи с Драконьего Камня. Взгляд едва ли не против воли в который раз за этот вечер опустился на ломящийся яствами стол. Клятый огромный стол, который сейчас умещал всю их семью с многочисленными советниками, прихвостнями и прочим сбродом, а мог вместить и ещё больше, был битком забит зажаренными с овощами быками и фазанами, блюдами с десятком видов разнообразных сыров, пирогами с голубятиной, грибами, вишнями, печëными в мёде и вине летними фруктами, меренгами и демон знает чем ещë. Он не видел такого изобилия, казалось, уже целую вечность. Почти пять лет, что продлилась это долгая зима. Они пережили её с трудом, отрезанные от торговых поставок блокадой Морского Змея и вражеских драконов, сжигающих большую часть обозов. Его, Эймонда, стараниями им удалось удержать Королевскую Гавань, но едва ли это можно было назвать победой: их медленно, но верно брали измором, доводя до истощения. Конечно, они пытались прорвать блокаду, но бестолку: сделка с Триархией принесла лишь беды, а их оставшиеся наземные союзники были слишком запуганы превосходящими числом драконами противника. И теперь, обессиленные голодом, войной и болезнями, они сидели здесь, в Высоком, чтоб его, Приливе, напротив вполне себе довольных и здоровых, уверенных в завтрашнем дне чëрных. Сидели и смотрели на забитый всяческой снедью стол, стараясь сохранить хоть каплю достоинства. Ситуация казалась патовой. Пир во время чумы: иначе он не мог назвать это жалкое сборище отчаявшихся заключить мир слабаков. Он устало вздохнул, перекатывая между пальцами ножку кубка и царапнул шероховатое дерево кончиком ногтя. Было совершенно непонятно, к чему это разгульное веселье — ведь итоги грядущих переговоров были вполне очевидны. «Перед смертью, конечно, не надышишься, но мою они запомнят надолго». Усмехнувшись своим мыслям, Эймонд сделал небольшой вдумчивый глоток и скривился. До чего же приторное пойло. Отставив кубок, он прикрыл глаз и попытался сосредоточиться на слухе, ловя обрывки доносящихся со всех сторон разговоров, брани и полупьяных дебатов в попытках вычленить хоть мало-мальски полезную информацию. Изобилие исходящих от стола манящих ароматов не позволяло сконцентрироваться, а чей-то зычный голос выделялся особенно яростно на фоне общей какофонии и не давал ему услышать остального. Эймонд сглотнул, поморщившись, и потер край рассекающего щëку шрама: левая глазница начинала ныть. Такое случалось из-за погоды или если он подолгу не вынимал скрытый под повязкой сапфир, но сейчас болело иначе. Он сделал ещё один медленный вдох и скосил глаз на источник звука. Высокий темноволосый мужчина стоял к нему спиной в паре метров и яростно жестикулировал, споря, кажется, об особенностях хвата двуручного меча с Деймоном Таргариеном. Интересно, что за безумец смел доказывать свою правоту Порочному принцу так громогласно, даже дерзко? Эймонд растянул губы в недоброй полуулыбке, рассчитывая на скорое представление. Будто почуяв его заинтересованность, мужчина вдруг повернул голову в пол-оборота. Тёмные кудри, хитрый прищур орехового глаза, шальная улыбка…погодите-ка. Эймонд облокотился на стол и подался вперёд всем корпусом, всматриваясь в подозрительно знакомый профиль. Люцерис?.. Таргариен раздосадованно хмыкнул. Неудивительно, что он не узнал племянника сразу — в отличие от перепуганного угловатого подростка, коим Люк ему и запомнился той ночью в Штормовом Пределе, сейчас в двух шагах от него стоял статный молодой мужчина, напоминавший нескладного мальчишку разве что парой приметных черт. Седьмое пекло! Он не видел стронговского бастарда пять лет. Каких-то жалких пять лет! Эймонд прищурился, пытаясь убедиться, что не ошибся, и перед ним действительно маячил племянник, а не какой-то рослый безбашенный северянин. Ведь это ж быть не может, чтобы человек претерпел такие изменения за столь ничтожный срок. Пальцы стиснули столешницу, кажется, до хруста. Нет, это точно был Люцерис. Кто ещё, облачённый в цвета Веларионов, мог ухмыляться в лицо Деймона Таргариена так нагло и до сих пор не отведать трёх футов стали Тёмной Сестры? Вдруг Люцерис повернулся в его в сторону, и Эймонд забыл, как дышать — на месте левого глаза мужчины чернела плотная повязка. Кулаки начали сжиматься против воли. Это что, какая-то шутка? Очередная издёвка вшивого бастарда? А если нет… Эймонд вскочил из-за стола, не отрывая взгляда от клятой повязки. Кто посмел лишить Люцериса его тёплого, глубокого, восхитительно-орехового глаза? Какая мерзкая паскуда посмела лишить его, Эймонда Таргариена, законной мести? Он всматривался в прикрывающий глазницу кусок плотной ткани жадно, не моргая, до боли в единственном глазу пытаясь разглядеть что-то сквозь злосчастную повязку. Не выдержав натиска убийственно-манящих фантазий на тему того, что же всё-таки может прятать под собой тёмный лоскут, скрывающий глазницу племянника, он мазанул взглядом ниже. Кулаки сжались сильнее. Мальчишка Стронг улыбался ему. Улыбался открыто и искренне, так, как обычно улыбаются старому другу, любимому брату, невесте, но никак не опальному дяде, едва не отнявшему жизнь когда-то давно над заливом Разбитых Кораблей. Эймонд скривил рот в жутковатом оскале. Теперь называть Люка Велариона мальчишкой язык повернётся разве что у храбреца. Или глупца. Сейчас возмужавшего наследника Дрифтмарка скорее можно было назвать Костоломом. «Люцерис Веларион «Костолом». Эймонд сардонически хмыкнул. «Люцерис Стронг «Костолом». Да, так было определённо лучше. Недовольная гримаса почти сразу расползлась сытой полуулыбкой, которой Эймонд с едва скрываемым злорадством ответил Люцерису: теперь уж наверняка ни у кого не останется сомнений в том, чьим сыном является поганый бастард на самом деле. Схватив кубок, он сжал серебряную ножку до побелевших костяшек и, отсалютовав племяннику, сделал щедрый глоток. Люцерис истолковал жест по-своему: склонив голову набок, он поддел край скрывающей глазницу повязки над скулой, поправил её, натянув чуть ниже, и отвернулся обратно к Деймону. Эймонд позволил себе наконец-то ошалело моргнуть. Какого демона только что произошло?! Нет, не смей отворачиваться, ты, шлюшье отродье, не сейчас, когда почти позволил заглянуть под клятую повязку, увидеть чуть больше, чем полагается всем остальным. Что за подлый бастард! Теперь ему оставалось лишь сверлить кудрявую макушку злым взглядом, мучая себя догадками на тему того, что случилось бы, поддень Люцерис треклятый лоскут ткани чуть выше. И он смотрел, пожирал взглядом взволнованно, жадно, как тёмные кудри покачиваются на сквозняке в нездоровой надежде, что их обладатель вот-вот обернётся снова, снова улыбнётся этой своей совершенно не таргариеновской улыбкой и стянет наконец чертову повязку. Нет, это начинало казаться всё более и более невозможным. Он должен, просто обязан знать, что скрывается там, на месте стронговского глаза! Осушив кубок до дна, Эймонд двинулся к племяннику с отчаянной решимостью самоубийцы. Остановившись непозволительно близко к широкой спине, обтянутой темно-синим бархатом, Таргариен усилием воли удержал себя от соблазна всадить спрятанный у пояса кинжал в один из беззащитно открытых боков по рукоять. — Ao ūbriljagon, — протянул Эймонд негромко у шеи мужчины — было сложно принять, что мальчишка Стронг стал выше как минимум на полголовы, — taoba. Люцерис обернулся и окинул Таргариена нечитаемым взглядом. — Kisa sōnar iksin bōsa, — ответил он на чистом валирийском и, пожав плечами, улыбнулся краешком губ, — qȳbor. — Как, — Эймонд в несвойственной ему манере запнулся и, смерив племянника диковатым взглядом, показательно небрежным жестом ткнул ему в лицо, — как это случилось? — А?.. — переспросил Люк, непонимающе хлопая длинными, просто непозволительно пушистыми ресницами. Эймонд застыл на мгновение, раздумывая над тем, как эти ресницы смотрятся вокруг зияющей пустотой глазницы под повязкой. Они примяты скрывающим рану плотным лоскутом, или, наоборот, озорно загнуты? А может ресниц там и вовсе не осталось? Его передёрнуло против воли — нет, бастардовы ресницы просто обязаны были сохраниться на своём законном месте в исконном виде и обрамлять место ранения так же восхитительно-порочно, как и уцелевший глаз. — Эймонд? — позвали откуда-то сбоку. Он моргнул, поджав губы, и сфокусировал взгляд чуть ниже, на поросшем многодневной щетиной подбородке племянника. — Твой глаз, пекло тебя забери! — зарычал он, пряча за гневом странную растерянность. — Что произошло с твоим треклятым глазом?! — Ты об этом, — Люк задумчиво коснулся скрывающей левую глазницу повязки. Эймонд проследил взглядом движение пальцев племянника скорее инстинктивно, и снова попал в плен по-стронговски тёмных ресниц. — В битве при Риверране мы сцепились с одним рыцарем. Из Бракенов, кажется. Славная была схватка… — вздохнул Люк мечтательно и потер большим пальцем рассекающий край подбородка неровный шрам. — Так вот я даже не успел понять, что произошло — приложил его молотом раньше. Думал, просто задело. А потом, когда всё уже было кончено, почувствовал, что глаза просто…ну, нет. Глупо вышло, правда? «И правда, глупо. Даже смешно», — подумалось Эймонду вскользь прежде, чем с языка сорвалось сухое: — Скорее уж скверно. — Скверно? — полные губы изогнулись в лукавой полуулыбке. — Разве не этого ты желал так долго и страстно, дядя? — протянул он негромко, даже ласково, просто возмутительно томно, будто спрашивал не о своём выбитом глазе, а о чём-то непристойном. Эймонд не знал, случайно или нарочно поганец добавил в голос едва различимые нотки волнующей хрипотцы, но эффект не то от сказанных слов, не то от интонации, не то от всей этой до нелепого абсурдной ситуации дал под дых, оглушил, сбил с ног не хуже удара бастардова молота, которым тот наверняка сразил не один десяток мужчин в той битве и многих других. Стронговский выблядок. — Именно. Твой глаз полагался мне, милый племянник, — прошипел он змеем в ответ и, развернувшись на каблуках, собрался было направиться прочь от мальчишки-который-уже-не-мальчишка Велариона с его грязными речами и пленительными до тошноты ресницами, но был остановлен мягким прикосновением к предплечью. — Эймонд, постой, — от лукавой улыбки не осталось и следа. — Я не хотел тебя обидеть, — поняв, что его не собираются убивать на месте, Люк продолжил увереннее. — Скорее, наоборот, хотел извиниться…за прошлое. — За прошлое, хм? — выплюнул Таргариен зло, отбросив чужую ладонь. Будь у него такая возможность — убил бы наглого щенка здесь и сейчас. Метнул бы спрятанный за поясом нож прямо в оставшийся глаз или, плеснув остатки вина в наглую физиономию, чтобы отвлечь внимание и унизить, вонзил бы под рёбра висящий у пояса длинный кинжал. Тот даже меча поднять не успел бы. Но он обещал, дал слово деду и матери, что будет сдержан. — Оставь свои жалкие попытки. Твои извинения — последнее, в чем я сейчас нуждаюсь. Одним взглядом отогнав слугу, предложившего проводить его до покоев, он двинулся прочь из залы, подальше от всех этих полупьяных плясок на вулкане с Люцерисом у самого жерла. Он получил, что хотел. Узнал, какую тайну хранит под собой злосчастная повязка, скрывающая стронговскую глазницу: выбитый глаз — всего-то. Кому, как не ему, Эймонду Одноглазому, лучше всех было известно о том, что в этом не было и быть не могло ничего особенного. Больше ему здесь было делать нечего. Тишина отдалённых от Чертога Девяти, главного зала замка, коридоров охладила возбуждённое болезненными воспоминаниями сознание, но ненадолго. «У Богов извращённое чувство юмора» — подумалось Эймонду, когда он налетел на племянника четвертью часа позднее в одном из тёмных сводчатых коридоров. — Преследуешь меня, бастард? — прошипел он в чужой подбородок, глядя исподлобья. — Могу задать тебе тот же вопрос, дядя, — пожал плечами Люцерис и, оглянувшись по сторонам, хитро улыбнулся в ответ. — Щенок, — рявкнул он, хватаясь за отворот камзола племянника. — Забыл, с кем разговариваешь? Люк картинно закатил глаз и усмехнулся: — А сам то? Никакого почтения к будущему Лорду Приливов. «Плевать на обещания». — Я придушу тебя голыми руками, будущий лорд, вырежу оставшийся глаз и велю подать твоей шлюхе-матери на завтрак в знак своего почтения, — зарычал Эймонд, смыкая дрожащие от гнева и нетерпения пальцы на беззащитно открытой стронговской шее. Вдалеке послышались голоса. — Не здесь, — просипел Люк и, не обращая внимания на стискивающие горло пальцы, перехватил дядю чуть ниже плеча, дëргая к какой-то двери. Сцепившись, они ввалились в чьи-то покои: Эймонд — совершая яростные попытки не то придушить, не то передавить гортань племянника, Люк — удерживая дверь и Таргариена одновременно. Кое-как расправившись с засовом, он схватился за чужие запястья с такой силой, что Эймонд сдавленно замычал. Врезав локтем тому в подреберье не сильно, но ощутимо, Люк оторвал чужие пальцы от своей шеи и одним мощным толчком откинул Таргариена в сторону. Затылок встретился с каменной кладкой с мерзким глухим звуком. Перед глазом на мгновение потемнело. — Ты… — прорычал Эймонд, отталкиваясь от стены. Во рту стоял металлический привкус: кажется, он прикусил щëку при ударе. — Труп, — выплюнул он вместе со сгустком крови, надвигаясь. — Слушай, мне кажется, мы не с того начали, — поднял руки Люк в мирном жесте, все ещё жадно глотая ртом воздух. Эймонд мазанул взглядом по комнате, — явно опочивальне, — в поисках подручных предметов, которые могли бы стать подспорьем в предстоящем смертоубийстве. Племянник, проследив его взгляд, начал медленно отступать вглубь покоев, к камину. «Да, вот так», — заиграла на губах безумная полуулыбка, — «Кочерга прекрасно дополнит твою пустую глазницу». — Эймонд, да послушай же ты, я ведь правда хотел извиниться, — начал было Люцерис, врезавшись в одно из стоящих у потрескивающего очага кресел. — Извиниться? — переспросил Таргариен обманчиво спокойно, замедляясь и останавливая взгляд на раскалённой топке. Подпалить бастарду лицо или пару конечностей прежде, чем прикончить, становилось всё более и более соблазнительной идеей. — И за что именно, милый племянник, ты собираешься просить прощения, м-м? За то, как вы с братцем издевались надо мной когда-то? Или за то, что ты отнял у меня глаз? А может за то, что тебе, жалкий ты выродок, всегда всё давалось даром — и земли, и титулы, и дракон? Ореховый глаз сверкнул яростью. — Ты забрал у меня Арракса, — напомнил Люк с тихой угрозой. Эймонд хищно оскалился. — Твою ящерицу сожрала Вхагар, — процедил он, отвечая племяннику не менее грозным взглядом. — А велика ли разница? — поинтересовался тот, делая размашистый шаг в сторону дяди. — Когда-то я лишил тебя глаза, да, и прошу за это прощения. В ту же ночь ты получил дракона, и, если память мне не изменяет, сам назвал этот обмен равноценным, — он вдруг улыбнулся открыто и немного печально. — Сейчас я лишён и дракона, и глаза. Неужели тебе мало? — Катись ты в преисподнюю, ублюдок! Это была моя месть, моя! — вскричал он с бессильной злобой и, сжав кулаки до побелевших костяшек, уставился куда-то сквозь стоящего непозволительно близко Люцериса. «Да, мало, мало до ничтожного!» — хотел он крикнуть в лицо бастарда, — «И будет мало до тех пор, пока не сотру тебя в порошок, не изрублю на куски, не увижу, как тлеют твои кости в драконьем пламени. Не почувствую, как ты становишься моим или ничьим полностью, без остатка, от литых плечевых мышц и мозолистых ладоней до кончиков по-блядски стронговских ресниц». Но смог лишь выдавить: — Пошёл вон. — Это мои покои. «Пекло». — Пекло, — вторя мыслям, выдохнул Таргариен. Он не успел сделать и пары шагов по направлению к дверям, как был вынужден замереть: подскочивший парой широких шагов Люцерис обнимал его со спины по-медвежьи крепко, до боли сжимая в кольце рук. — Отцепись от меня, — прошипел Таргариен и попытался рвануть в сторону. Ему не позволили. — Я сказал, отстань! — Нет, — шепнул Люк ему в плечо отчаянно. — Проклятый мальчишка! — взревел Эймонд, давая наконец волю бушующему внутри урагану, и принялся яростно вырываться, избивая молодого мужчину везде, куда была возможность дотянуться. — Клянусь, я убью тебя! Вырежу оставшийся глаз и буду наслаждаться, любуясь, как ты истекаешь кровью, слепо шарясь по полу! Выпотрошу, испепелю и велю Вхагар сожрать останки! Я тебя уничтожу, клянусь, уничтожу… — Хорошо, как скажешь, — шептал Люк в перерывах между гневной бранью и шквалом болезненно точных ударов. — Как скажешь, Эймонд. Через несколько минут Таргариен, задыхающийся и обессиленный, затих и безвольно повис на всё ещё крепко сжимающих его руках племянника. — Эймонд? — позвал Люк взволнованно. — Чего тебе? — прошипел тот угрожающе. — Прости. — Это всё? — Нет, — ответил он после непродолжительной паузы и, с осторожностью устроив подбородок на чужом плече, продолжил. — Нет, я просто… седьмое пекло, Эймонд, может я и не такой талантливый стратег, как ты, но всё же не дурак. Я вижу, как ты смотришь. Это не похоже на голую ненависть. — А на что похоже? — поинтересовался Эймонд язвительно. — Не знаю, на одержимость? — Смеешь утверждать, будто я одержим…тобой? Издеваешься?! — зарычал Таргариен, собираясь с силами для нового удара за подобное оскорбление. — Я и не собирался, — насупился Люк, медленно разжимая объятья. — И говорю серьёзно. Ты ведь тоже мне не безразличен. Эймонд уже успел продумать, как с силой двинет плечом, впечатываясь в подбородок потерявшего бдительность племянника до хруста, с каким несравненным, мстительным удовольствием будет потом наблюдать за сплëвывающим кровь Люцерисом, пока тот будет пытаться собирать по полу осколки своих красивых белых зубов, но…не безразличен? — Не…что? — переспросил Эймонд обманчиво холодно. Лиловый глаз сверкнул чистым безумием, и он, развернувшись к племяннику лицом, схватил того за лацканы камзола с такой силой, что едва не поднял над полом, несмотря на разницу в росте и весе. — Ты… ты, грязный бастард, кто дал тебе право говорить со мной, как с какой-то девкой? Не безразличен? Одержим?! — практически каждое слово Таргариен сопровождал основательной встряской. — Да, я был одержим, местью! И что прикажешь делать теперь, когда твой клятый глаз, который, вообще-то, по праву полагался мне, отняла какая-то дохлая мразь?! — Мой глаз никогда не полагался тебе, уж тем более не по праву, — процедил Люк упрямо и окинул дядю нечитаемым взглядом. — Пусти. Эймонд в ответ лишь стиснул пальцы сильнее, до боли в суставах сжимая расшитый бархат. Не полагался?.. Таргариен зло сощурился. Он покажет наглому щенку, кому и что здесь полагается, и, если потребуется, выбьет его оставшийся глаз из глазницы голыми руками. С глухим рыком он отпустил чужой камзол, и, собрав пальцы в кулак, двинул племяннику по рёбрам, целясь в печень. Люк успел среагировать, подавшись всем корпусом вбок, и удар прошёл по касательной, но всё же заставил его скривиться от боли и неожиданности. Стивнув зубы, Эймонд угрожающе хмыкнул и принялся осыпать мужчину шквалом ударов. Люцерис, отступая назад, успешно парировал большую часть, то и дело тихо мыча от пропущенных. — Эймонд, — прошипел он сурово, когда колено дяди прошло в опасной близости от его паха. — Эймонд, проклятье, да угомонись ты! Ударишь ещё раз, и, клянусь, я тебе отвечу, — пригрозил он, за что получил пару болезненных тычков под рёбра. — Давай, стронговский ты выблядок, попробуй, — выплюнул Таргариен и, воспользовавшись замешательством племянника, с силой впечатал кулак тому под челюсть. Послышался хруст. Эймонд улыбнулся. Нахмурившись, Люк сплюнул кровь и молча ринулся вперёд, всем своим весом сбивая Таргариена с ног. Они сцепились друг с другом, катаясь по полу, как дикие звери, ударяя куда придётся. В какой-то момент бешеной потасовки Эймонд змеем извернулся под тяжестью тела стронговской паскуды, чтобы как следует зарядить тому в самое сокровенное, но замер на месте, почувствовав, как это сокровенное, ощутимо затвердевшее, упирается ему в бедро всем своим немалым размером. Хищно сощурившись, Таргариен медленно повернул голову и одарил племянника многозначительным взглядом. Тот, выдавив изумлённое «о», тут же опустил занесённый кулак и, виновато отведя глаз, тоже застыл. С мстительным любопытством Эймонд наблюдал, как без того раскрасневшиеся в пылу схватки щеки Люцериса покрываются красными пятнами стыда. Или смущения. «А может...» Таргариен усмехнулся своей догадке и в диковатом трансе провёл коленом по паху племянника. Тот издал тихий жалобный звук и опустил голову, скрывая ставший ещё более ярким румянец за отросшими кудрями. «Ну конечно, возбуждения». — Хочешь меня, бастард? — протянул он издевательски, со злым, болезненным наслаждением смакуя грань каждой эмоции, проносящейся на лице мужчины. — Хочу, — ответил тот вдруг просто, так, будто это было само собой разумеющимся, так, будто иначе и быть не могло. Эймонд упëрся в него упрямым, обвиняющим взглядом. Не уж то он так двинул племяннику по виску в порыве ярости, что тот помешался рассудком? Он приподнялся на локтях, пытаясь найти взглядом ореховый глаз, спрятанный за спадающими на лоб тёмными прядями. «Проклятье». Кажется, он это серьёзно. Серебристые брови неумолимо поползли вверх, складываясь озадаченно-трогательным домиком над переносицей: Эймонд ждал в ответ злых оскорблений, смачного удара под дых, бессильных слëз обиды и гнева, в конце концов, — в общем, чего угодно, кроме этого. И что теперь? Семеро, и он сам ведь спросил. Люцерис вдруг приподнял голову, встречаясь глазом с его, и Эймонду показалось, что он сейчас задохнётся — бастард смотрел ласково, даже влюблённо, с обречённой мольбой во взгляде. — А ты? — спросил Люк тихим, отчаянным шёпотом. «А что я?» — едва не выдал Таргариен, но смолчал, падая обратно на пол. Он не задумывался о мальчишке Стронге в таком ключе даже мельком: единственным, что всегда занимало его мысли, была месть. Сладкая, долгожданная месть и тёплые, бесконечно глубокие, по-стронговски карие глаза племянника, из которых теперь остался лишь один. Эймонд сглотнул, лихорадочно цепляя взглядом черты лица напротив. А ведь Люцерис был красив. Красив той редкой, суровой, истинно мужской красотой, которая влекла Таргариена не меньше, чем нежные женские прелести. И юн, и здоров. Наверное, сложись обстоятельства по-другому, он бы не задумываясь ответил «хочу» этому статному молодому мужчине, опрокинул его на лопатки и, нависнув сверху, вгрызся в его мощную, увитую мышцами шею жёстким поцелуем-укусом, зарываясь пальцами в густую, наверняка мягкую, копну тёмных кудрей. Но это был Люцерис, его месть, его одержимость, его заклятый племянник, и обстоятельства сложились именно так, как было суждено. «Треклятый мальчишка Стронг», — прошипел он, кажется, вслух и саданул по камню кулаком. Мысли одна хлеще другой яростно бились под черепушкой, сменяя друг друга с такой пугающей скоростью, что, казалось, сердце сейчас остановится. Эймонд вновь сглотнул стоящий поперёк глотки ком и слизал кровь с рассечённой губы. Карий глаз полыхнул нездоровым огнем, проследив путь чужого языка. Люцерис склонился над ним одним стремительным рывком, не оставляя себе возможности остановиться, и приник к разбитым губам неловким, осторожным поцелуем под его, Эймонда, возмущённый хрип. Таргариен хотел было оттолкнуть обнаглевшего мальчишку, влепить ему хорошую затрещину и доходчиво объяснить, к каким последствиям приводят подобные выкрутасы, но растерял весь свой пыл, стоило дрожащим мозолистым пальцам бережно, почти невесомо огладить его левую скулу, убирая с лица выбившуюся белую прядь. Люк целовал неумело, но трепетно, так нежно и страстно одновременно, что этот яркий контраст сбивал с ног, лишая рассудка. Когда племянник случайно задел его зубами, Эймонд зашипел в поцелуй — нижняя губа саднила. Тот отстранился, зашептав извинения, спустился короткими поцелуями к подбородку и, отвернув ворот камзола, ниже, к шее. Таргариен издал глухой надтреснутый звук, — «Семеро, что мы делаем?», — и откинул голову назад, открывая Люцерису больше доступа, давая молчаливое согласие на то, что происходит. Люк изучал его шею, ключицы и чувствительные места возле мочек ушей то ласково, едва касаясь, то с ярой, животной страстью осыпая покрывающуюся мурашками кожу укусами. Тело молодого мужчины, тяжёлое и восхитительно-горячее, выдавливало его в пол так тесно и жарко, что холод каменных плит был едва различим. А когда крепкое бедро, плотно обтянутое бархатом, случайно или намеренно проехалось по его паху, Эймонд выругался на валирийском и, послав в преисподнюю всё, на чём свет стоит, приподнял таз, отираясь о чужое тело с нескрываемым вожделением. — Я хочу видеть, — шепнул Люцерис надсадно, не отрываясь от чужой шеи, и провел кончиками пальцев по воздуху в паре миллиметров от повязки, скрывающей старую рану. — Можно? Пожалуйста. «Можно всё, только не останавливайся», — чуть было не ляпнул Таргариен в горячечном порыве. Сделав пару глубоких вдохов, чтобы выровнять дыхание, он поднял потяжелевший взгляд на племянника и, прикрыв единственный глаз, постарался ответить как можно более бесстрастно: — Делай, что хочешь. Вышло как назло хрипло, с придыханием. Люцерис кивнул и, мазанув губами у самого уха, приподнялся над ним на локтях. Тепло улыбнувшись, он мягко очертил здоровую скулу Эймонда и, запечатлев едва ощутимый поцелуй там, где недавно были его пальцы, подцепил ремешок. Люцерис стягивал повязку мучительно медленно, открывая каждый сантиметр застарелого ранения, казалось, целую вечность. Когда кожаный лоскут с тихим шлепком упал рядом, Эймонд облегчённо выдохнул. — Прости меня, — шепнул вдруг Люк, оставляя едва ощутимый, робкий поцелуй на краю шрама над бровью. — Прости, — ещё один осторожный поцелуй. — Прости, — и ещё, чуть ниже. Щемящая нежность, с которой тот выцеловывал длинный рубец теперь уже под скулой, то и дело нашëптывая извинения, отличалась от недавней болезненной страсти настолько разительно, что Эймонд со свистом втянул воздух сквозь зубы и весь сжался, лишь бы подавить рвущийся наружу позорный всхлип. — Эймонд, — позвали откуда-то сбоку. Наверное, он все-таки всхлипнул, — Эймонд сам не понял. Никто никогда не называл его по имени так ласково, даже мать, даже в далёком детстве. Никто в принципе не звал его так. — Эймонд, — позвали снова. Таргариен распахнул веки и уставился на племянника с упрямой враждебностью, во что бы то ни стало запретив себе демонстрировать и долю минутной слабости. — Ты прекрасен, — сообщил наконец Люцерис, улыбаясь тепло и открыто, просто по-идиотски счастливо. Эймонд лишь хмыкнул в ответ: «Помешался рассудком, определённо». — Теперь ты, — велел он, пристально глядя в лицо напротив. — А?.. — Снимай, — подрагивающим пальцем он указал на повязку, скрывающий левую глазницу племянника. — А-а, — протянул Люк, кивнув головой, — да, сейчас. Эймонд застыл, наблюдая, как тёмная кудряшка, свернувшись тугой спиралью, озорно качнулась и, распрямившись, упала на нос племянника. Тот, поморщившись, сдул непослушную прядку, и она, вновь упруго качнувшись, опустилась возле виска. Захотелось немедленно заправить её за ухо, а после собрать тёмную копну в кулак, чтобы наконец проверить, действительно эти кудри настолько мягкие, как представлялось в воображении. Люцерис лукаво улыбнулся и, будто вторя мыслям Таргариена, запустил пятерню в волосы, откидывая их с лица. Эймонд сжал кулаки. Там должны были находиться его пальцы. Наконец Люк задержался на затылке, явно что-то развязывая. Таргариен напряжённо замер в предвкушении, пожирая взглядом злосчастную повязку так, будто от этого зависела его жизнь, — казалось, даже время вокруг замерло в мучительном ожидании. Полоска тёмной ткани скользнула с лица племянника, и Эймонд с облегчением выдохнул. Пустая глазница. Самая обычная, вогнутая, с неплотно сомкнутыми веками без единого шрама. И ресницы такие же длинные и пышные, как те, что обрамляли уцелевший глаз. Видимо, дохлый мерзавец, лишивший его мести, задел только глазное яблоко, не тронув кожу вокруг. Эймонд усмехнулся — чистая работа. Но у него вышло бы лучше, ещё более ювелирно. Продолжая жадно, восхищённо, поглощая каждую мельчайшую деталь, каждую родинку и волосок, всматриваться в открывшееся с новой стороны лицо племянника, Эймонд не смог сдержать обречённого вздоха: эта пустующая, красивая глазница так и манила сделать её ещё более безупречной, совершенной. Рука сама собой потянулась к скуле замершего над ним Люцериса: нет, он должен, просто обязан будет вставить промеж сомкнутых век изумруд — «Как порочно зелёный оттенит эти каштановые кудри», — или рубин — «Что за дивное сочетание может выйти с цветами дома его шлюхи-матери», — или хотя бы опал — «Бастарду всегда так шёл чёрный». О том, как в пустой глазнице смотрелся бы такой же, как у него самого, сапфир, думать было страшно. Эймонд сделал глубокий выдох и, отдëрнув пальцы от лица Люцериса, усилием воли заставил себя отвести взгляд. — Ну как? — спросил тот негромко. «Завораживающе, горячо, идеально, просто губительно!» — набатом забилось в голове. — Так, как и должно быть, — сумел ответить Таргариен холодно. Люк потянулся было за повязкой, но Эймонд остановил его, с силой шлëпнув по ладони: — Не смей. — Ты так смотрел. Мне казалось, тебе не нравится. — Кажется — молиться надо, — огрызнулся Таргариен и, глянув на племянника испытующе, произнёс на грани слышимости. — Я тоже хочу видеть. — Хорошо, — пожал тот плечами и, улыбнувшись, вновь запустил руку в свои чёртовы густые, желанные кудри, взъерошивая и без того непослушную копну. Эймонд проследил движение мужчины диким, голодным взглядом, но оставил ладони лежать на полу, не позволяя безотчëтному порыву взять над собой верх. — Эймонд, — позвал бастард снова с этой своей мягкой, убийственной интонацией. Он прохрипел что-то на валирийском, когда пальцы Люцериса обхватили его ладонь и потянули вверх. — Ты же хочешь, я вижу. Открыв было рот, чтобы высказать мальчишке пару ласковых, Эймонд запнулся на полуслове, стоило тому запечатлеть на его костяшках тёплый поцелуй. Затолкав куда подальше навязчивое желание садануть племяннику кулаком по рёбрам за возмутительную проницательность, Таргариен позволил уложить свою ладонь на тёмные кудри. Зарывшись пальцами в чужие волосы, он сокрушëнно выругался — «Ещё мягче, чем казались», — и стиснул шелковистые пряди в кулак, — «О, Пекло, ну наконец-то». — Нравятся? — шепнул Люк озорно. На его полных губах играла шальная полуулыбка. Эймонд в ответ лишь вновь процедил что-то нецензурное и мстительно оттянул упругие локоны, открывая себе доступ к загорелой шее. Прикрыв глаз, он долей секунды сократил разделяющее их расстояние и прошёлся по солоноватой коже языком, вырывая из племянника низкий, задушенный стон. Этот тихий, похабный до невозможности звук подействовал на него, как дух крови на изголодавшегося дракона. Зарычав, Таргариен стиснул обтянутые бархатом бока коленями, рванул в сторону и, оказавшись сверху, подмял удивлённо выдохнувшего мужчину под себя. Окинув лихорадочным взглядом раскинувшегося под ним Люцериса, Эймонд удовлетворённо хмыкнул: пересохшие губы были слегка приоткрыты, жадно хватая воздух, ссадина на покрытой ровным слоем щетины щеке кровоточила, а в карем глазу горел такой же порочный огонь, который плясал и на глубине его лилового глаза. Такой возбуждённый, изумительно беззащитный, по-блядски восхитительный, весь его мальчишка-не-мальчишка Стронг. Эймонд никогда не считал себя собственником, но сейчас ему хотелось владеть племянником полностью и без остатка, сжечь его заживо, уничтожить, заставить выкрикивать свое имя в исступлении от боли и удовольствия одновременно. Он изучал чужую шею долго, со вкусом извращённого ювелира украшая кожу ожерельем красных следов, которые наверняка приобретут к утру лилово-багряный оттенок. В какой-то момент Таргариен начал выходить из себя, совершая новые и новые безуспешные попытки побороть шнуровку на камзоле, и принялся, будто в отместку, помечать всё, до куда мог дотянуться, ещё более остервенело. Люцерис засмеялся гортанно, когда столкнулся пальцами с подрагивающими руками дяди и, зашептав тому что-то ласковое, расправился с десятком замысловатых крючков и застёжек за пару показавшихся Таргариену вечностью минут. Добравшись до атласной рубахи, Эймонд в нетерпении рванул светлую ткань, открывая себе доступ к гибкому твердому торсу. Не отрывая руки от мягких кудрей, второй он истово исследовал широкую грудь, рельефные мышцы пресса и уходящую, — «Чтоб её!» — под ремень стронговских штанов дорожку коротких темных волос. — Эймонд, так ты…хочешь? — пытаясь выравнять дыхание, прошептал Люцерис. — А по мне непонятно? — не смог не съязвить Эймонд, отрываясь от бьющейся на беззащитно открытой шее жилки и весьма красноречиво отираясь пахом о бедро племянника. Люк усмехнулся и, подцепив острый подбородок, запечатлел в уголке припухших губ аккуратный поцелуй. — Тогда идём в постель. — Мне и здесь неплохо, — бросил Таргариен, собственнически сжимая тёмные кудри в кулак. — А я хочу, чтобы было хорошо, — улыбнулся Люцерис и, отстранившись, попытался хотя бы сесть, но был утянут обратно за макушку цепкими пальцами дяди. — Эймонд, — протянул он просительно. — Ну пожалуйста, мне не хочется больше валять тебя по полу. И спина уже болит. Давай, идём и, клянусь, я буду полностью в твоем распоряжении. «Спина болит, вот ведь плут», — мысленно усмехнулся Таргариен и, нехотя отпустив затылок мужчины, заявил: — Ты и так в моём распоряжении. — Ну ещё бы, — согласился Люк. Выбравшись из-под хмурящегося Таргариена, он ловко поднялся на ноги и протянул руку. — Идëшь? Неопределённо хмыкнув, Эймонд принял раскрытую длань. Ладонь Люцериса оказалась тёплой, нет, обжигающе горячей, мозолистой и сухой, — определённо, племянник проводил за фехтованием не один десяток часов в неделю, — а захват — крепким и надёжным. Люк чему-то ухмыльнулся и одним рывком поднял задумавшегося Таргариена с пола: — Теряешь хватку, дядя? — поинтересовался он хитро, намеренно выделив последнее слово. — Ты… — зашипел Таргариен, разрываясь между ворохом крепких ругательств, издëвок и оскорблений — уж больно много вариантов крутилось на языке одновременно. — Ублюдок, бастард и мальчишка, я помню, — сообщил Люк беззлобно и, огладив чужое запястье большим пальцем, ласково улыбнулся. — А ты прекрасен, помнишь? Эймонд смотрел на него изучающе несколько долгих секунд прежде, чем качнуть головой и улыбнуться краешком губ в ответ. — Ты невыносим, — выдавил он наконец и, сжав чужую ладонь плотнее, потянул племянника к постели. Оказавшись у изножья, Таргариен улыбнулся шире. Одним мощным толчком он повалил несопротивляющегося Люцериса на постель и, перехватив его руки над головой, прижал к перинам. — И кто из нас теряет хватку, хм-м? — прошипел Эймонд, вклинившись коленом между ног мужчины. Взгляд снова неволей задержался на чужих волосах: ему нравилось, с каким порочным контрастом тёмные кудри разметались по светлым простыням. Склонившись, он вжался лицом в мягкую копну — Люцерис пах чем-то древесным, свежевыделанной кожей и, кажется, бергамотом. Эймонд позволил себе сорваться на тихий полустон, втягивая одуряющий аромат снова и снова. Когда пальцы племянника легли на застёжки его искусно вышитого кожаного камзола, Таргариен откинул загорелую ладонь, отстраняясь. — Оставь, — велел он и взялся за застёжки сам. — Я справлюсь. — Всё хорошо? — спросил Люк, садясь рядом, слишком, непозволительно близко. — Да, — бросил Эймонд и, свалив камзол куда-то к изголовью, принялся за рубашку. — Да, я просто…всё в порядке. Почему-то не хотелось рассказывать смотрящему так взволнованно бастарду о том, что обычно он не позволяет партнёрам раздевать себя, всегда делая это самостоятельно с целью обладания преимуществом в непредвиденных ситуациях (кто знает, когда может понадобиться припрятанный в сапоге или складке камзола нож, правда?). Запутавшись в завязках собственной рубашки, Таргариен нервно выругался — что за безобразное позорище! — Я помогу, — тут же подорвался Люк. — Я же сказал, что… — начал было Эймоню гневно, но осёкся, стоило пальцам Люцериса ловко расправиться со шнуровкой и бережно огладить открывшуюся кожу груди. — Поднимешь руки? — спросил он так возмутительно просто, будто каждый день раздевал опальных дядьев. — Я тебе не девка, — процедил Таргариен угрожающе, позволяя, впрочем, стянуть с себя рубаху. — Нет, конечно, — шепнул Люк вкрадчиво, переключаясь на завязки его, Эймонда, штанов. Тот судорожно выдохнул. — Ты Эймонд Таргариен, лучший фехтовальщик Семи Королевств, — упомянутый «фехтовальщик» надменно хмыкнул на откровенную лесть. — И всадник крупнейшего дракона нашей семьи. Моя страсть и, вероятно, погибель. И мне хочется о тебе позаботиться. Ты позволишь? Эймонд удивденно моргнул пару раз. В груди заныло болезненнно и сладко. Позаботиться? Это чуждое, далёкое от всех его жизненных постулатов понятие теплилось где-то на задворках сознания крошечным угольком, манило попробовать, завлекая в свои обманчиво согревающие сети, так и тянуло ответить «да». Но Эймонд знал, как это бывает. Видел множество доверившихся, надеявшихся на что-то дураков, застрявших в приятной иллюзии, да что там, он и сам успел побывать в их числе. Пускай рамки бастардовой «заботы» по мнению Таргариена и ограничивались постельными утехами, необузданной страстью или, на худой конец, горячечными порывами влюблённого мужчины, доверяться казалось опасным даже в столь малом. — Я что-то не так сказал? — разорвал тишину обеспокоенный голос Люцернса. Эймонд будто очнулся от транса. Изогнув брови, он глянул вниз, — руки племянника отпустили застёжки его брюк и ненавязчиво поглаживали напряжëнные бока, — а затем, задержавшись на крепкой груди племянника, выше, — Люк смотрел ласково, губительно преданно. — Всё так, я…хм. «Да пошло оно всё». В конце концов, Эймонд всегда считал себя человеком рисковым и бесстрашным. — Ты можешь попробовать, — выдохнул он рвано и откинулся на локти. — Позаботиться. Кажется, племянник воспринял разрешение слишком буквально, опустив пальцы на его возбуждение и принявшись потирать сквозь плотную ткань. — Я буду стараться, — мурлыкнул Люк и выгнул длинную смоляную бровь, явно передразнивая недавний жест самого Эймонда. Таргариен фыркнул, пытаясь скрыть показавшийся неуместным смешок — пускай племянник явно нарывался на хорошую трëпку за похабную шалось, вышло действительно забавно. Люк деланно закатил глаз, что-то ласково прошептав, и с улыбкой склонился к его шее, одновременно приспуская давно ставшие тесными штаны Таргариена. Эймонд нахмурился, с охотой подставляясь под тёплые колючие поцелуи: ему показалось, или наглый бастард действительно назвал его «занудой»?.. Неважно. Даже если и назвал, это казалось, нет, на самом деле было такой мелочью. Эймонд прикрыл глаз, подаваясь навстречу мускулистым рукам, которые, по ощущениям, были всюду. Он отвечал племяннику с неменьшей стратью, жёстко проходясь ладонями по предплечьям и шее, трогательно выступающим лопаткам, обнажённой пояснице и, нырнув под пояс штанов, — «Наконец-то», — крепким поджарым ягодицам. — Я могу?.. — протянул вдруг Люцерис просительно. Эймонд с неохотой оторвался от спины племянника. «Вот оно что», — улыбнулся он краем рта: пальцы Люка судорожно скользили по его собранным на затылке волосам, не решаясь распустить без разрешения. — Можешь, — кивнул Таргариен и слегка наклонил голову, упрощая задачу. Люцерис развязал стягивающий волосы шнурок аккуратно, гораздо более бережно, чем это обычно делал сам Эймонд. — Я ведь говорил, что ты прекрасен, да? — прошептал мужчина, трепетно касаясь кончиков рассыпавшихся по плечам волос. — Третий раз, — напомнил Таргариен с едва различимыми нотками самодовольства. — О, этого чертовски мало. Обещаю исправиться, — ухмыльнулся Люк и прикоснулся к истинно валирийским прядям снова, смелее. Ему нравилось, как племянник трогает его волосы, но хотелось сильнее, жёстче, а просить о чём-то было не а его характере. Впрочем, кто мог запретить ему требовать? — Да возьмись ты уже по-нормальному! — велел Эймонд, тряхнув головой, и, схватившись за крепления чужого ремня, с силой рванул, сдирая злосчастный лоскут кожи с пояса. Люцерис будто ждал этого грубого, нетерпеливого дозволения. Зарывшись в копну серебристых волос ладонью, второй племянник накрыл требующий внимания ствол Таргариена под его сдавленный полустон. Люк ласкал быстро и жёстко, то и дело оттягивая длинные пряди, чтобы зашептать на ухо очередную возмутительно милую глупость. Было горячо, сильно и восхитительно остро. Казалось, он плавал где-то на грани между сладким забытьëм и реальностью, балансировал на самом крае лезвия порочного, раскалëнного наслаждения, когда пальцы бастарда вдруг оторвались от его истекающей предсеменем плоти. Полный бессильной досады стон против воли вырвался из глотки, и Эймонд уже набрал было в грудь воздуха, намереваясь высказать племяннику, что он думает по поводу столь несвоевременной паузы, но замер на полуслове, в растерянности наблюдая, как Люцерис склоняется над его пахом. Неужели он собирается?.. У Таргариена разом перехватило дыхание, и он что есть сил вцепился в простыни в попытке удержаться от падения в бездну мрачной похоти, вожделея и страшась этой перспективы одновременно. Хвала Семерым, мальчишка Стронг всего лишь взялся за его сапог, чтобы одним рывком стащить сначала один, затем второй и, наконец, помочь ему избавиться от штанов. — Ты…скажешь, что дальше? Как сделать тебе приятно? — спросил Люк взволнованно. Чувственная хрипотца в голосе мужчины послала волну сладких мурашек от копчика до корней волос. Член заинтересованно дёрнулся, наливаясь тяжестью, хотя, казалось, возбудиться ещё сильнее было уже просто невозможно. Эймонд растерянно глянул на склонившегося над ним племянника, и сердце ухнуло куда-то вниз. Пекло, почему, ну почему мальчишка Стронг оказался таким возмутительно, просто безобразно заботливым любовником? И ведь он толком ничего не умел, только смотрел до поджимающихся яиц растерянно этим своим оленьим глазом и, казалось, терялся от одного вида его, Эймонда, возбуждения. Это подкупало, манило, пробуждало безотчетное желание ответить взаимностью, нет, даже большим, на временами неловкие, но такие искренние и пылкие порывы. Люцерис прикусил нижнюю губу. Эймонд проследил взглядом обезоруживающе блядский жест и скрипнул зубами. «Треклятый бастард». Как вообще можно быть насколько невинным и порочным одновременно? — У тебя есть масло? — вопросом на вопрос ответил наконец Таргариен. Не без садистского удовольствия он отметил, как меняется лицо племянника по мере осознания того, для каких именно целей это масло предполагалось использовать. — Только для обработки ран, — выдавил наконец Люцерис хрипло. — Облепиховое, кажется. — Сойдёт, — махнул Эймонд рукой и, придвинувшись так, чтобы оказаться к племяннику практически вплотную, спросил у его уха. — И чего ты ждёшь? Хлопнув себя по лбу, Люк подорвался с кровати и, едва не свернув на ходу резное кресло, понёсся по направлению к внушительного вида сундуку. Приподняв крышку одной рукой так, будто она ничего не весила, второй он принялся шариться в недрах ящика, пока не выудил небольшую склянку с красно-оранжевым содержимым. Победно подбросив в ладони флакон, он послал одну из своих фирменных нахальных полуулыбок закатившему глаз дяде. Вернувшись к кровати, он окинул раскинувшегося на постели мужчину нечитаемым взглядом и замер в нерешительности, разом растеряв свой пыл. Таргариен полулежал на сбитых простынях у изголовья, приподнявшись на локте: серебристые пряди рассыпались по плечам и половине лица, прикрывая отливающий иссине-черным сапфир в левой глазнице, сухие мышцы перекатывались под бледной кожей, пока он рассеянно поглаживал собственное бедро, а лиловый глаз, поблëскивающий в сумраке полуночи, казался ещё одним драгоценным камнем, раскалëнным колдовским пламенем. Эймонд и раньше напоминал Люцерису преисполненное мрачным величием божество древней Валирии, непостижимое и прекрасное в своей кровожадности. Сейчас же не оставалось сомнений: перед ним был не кто иной, как сошедший со страниц древних писаний демон, зловещий и порочный, воистину кровь от крови драконов. И как прикажете подступиться к такому мужчине? — Ну? Ты собираешься меня трахать или нет, пекло тебя забери? — протянуло его божество гневно, садясь на перинах. — Да, я…просто, я думал, ты сам захочешь меня, ну…трахнуть? Эймонд невольно усмехнулся, наблюдая за неловкой жестикуляцией молодого мужчины. — Не волнуйся, мой лорд Стронг, я всенепременно оттрахаю тебя так, что имени собственного не вспомнишь сразу же, как только представится возможность. Но сейчас у меня выдержки не хватит тебя готовить, — «Не признаваться же, что желание оказаться под племянником начало овладевать сразу же, как только он позвал его по имени так ласково». — Да и себя тоже. Так что можешь… — Эймонд склонил голову набок, подбирая слова. — Не церемониться. Я выдержу. И хочу этого. Люк нахмурился: — Не церемониться? — Именно. Ожидание начинало затягиваться, и Эймонд начинал раздражаться. — Проклятье, Люцерис, — Таргариен смерил племянника уничижительным взглядом. — Я не собираюсь предлагать себя дважды. Голос предательски дрогнул. Если бастард посмеет отвергнуть сейчас, он убъет его в этой самой постели. Воткнет припрятанный в валяющемся у изголовья камзоле нож в шею прежде, чем тот успеет опомниться. А затем, пока тот будет захлёбываться кровью, пытаясь зажать рану, вонзит лезвие промеж рёбер, в печень, чтобы причинить настоящую боль. И в лёгкое, и в селезёнку. И, наконец, в сердце. Люцерис будто что-то почувствовал: приблизившись парой широких шагов, он опустился рядом и, поймав трясущиеся пальцы Таргариен своими, запечатлел на костяшке большого осторожный поцелуй. — Но я хочу с тобой церемониться, — улыбка мужчины обезоруживала. — Только вот слабо представляю, как. Ты ведь мой первый мужчина. Научи меня, Эймонд, — он мягко провёл ладонью по бедру Таргариена вверх и, остановившись у выступающей тазовой косточки, очертил аккуратный кружок. — У меня хватит выдержки. О каком отказе могла идти речь? На милость этого ласкового взгляда хотелось сдаваться снова и снова. — Ты был с женщиной? — Был, — кивнул Люк утвердительно. — Хорошо, — отчеканил Эймонд в противовес резанувшему по сердцу всплеску иррациональной ревности. — Разница по сути невелика. Разве что с задом чуть сложнее, — не встретив во взгляде племянника понимания, он нервно провёл рукой по своим волосами и, глубоко вздохнув, продолжил. — Если вкратце — чем лучше растянешь, тем легче пойдёт, понятно? — приподняв бровь, он взглядом указал на свои пальцы. — Ага, — снова кивнул мужчина, не отрывая глаза от лица Таргариена. Эймонд задумчиво хмыкнул — хотелось надеяться, что повзрослевший принц не решит отыграться на его заднице за события минувших лет. — В общем, вставляй, только медленно. И масла не жалей, а дальше — сам разберешься. Сочтя инструктаж достаточным, Эймонд откинулся на подушки и, прикрыв глаз, подтянул колено к груди. В конце концов, Веларион сам изъявил желание с ним возиться, вот пускай и возится. И всё же ожидание отдавало липким беспокойством — Эймонд никому ещё не отдавался вот так: отпуская контроль полностью и безоглядно. Но почему-то, несмотря на бездну противоречий, тошно скребущихся изнутри, сейчас ему хотелось довериться этому ласковому, заботливому Люцерису. Ему показалось, что прошла целая вечность прежде, чем перина по обе стороны от него прогнулась под тяжестью чужого тела, и он оказался втянут в долгий, пылкий поцелуй. Эймонд слегка поморщился, когда племянник случайно задел ещё слегка кровоточащую губу. — Прости, я забыл, — шепнул Люк виновато. Таргариен зарычал, почувствовав, как бастард отстраняется. Он рывком притянул того за кудрявую макушку обратно, сминая полные губы своими до грубого жадно, смешивая чужую слюну с собственной кровью. Стон сам собой вырвался изо рта, стоило тёплым, уже смазанным пальцам лечь на его опавшей ствол. Люк ласкал неспешно, плавно и даже лениво доводя его до той же твёрдости, что мешала Таргариену трезво мыслить какое-то время назад. Мужчина оторвался от губ племянника, чтобы шумно вдохнуть, когда его чуткие пальцы опустились к поджавшимся яйцам и, приласкав, ниже, к напряжённому сфинктеру. — Ты…направляй меня, ладно? — голос Люцериса срывался. Вновь втянув воздух сквозь зубы, Эймонд кивнул и постарался расслабиться — он не понаслышке знал, каковы могут быть травмы после бурного соития без должной подготовки и, видят Семеро, был готов к подобному исходу каких-то пару минут назад, но сейчас пылал нездоровым желанием урвать свою долю удовольствия и даже насладиться процессом: это ведь был Люцерис, и он хотел сделать ему приятно. Всё оказалось лучше, чем он рассчитывал. Люк был до зубного скрежета деликатен — в какой-то момент Эймонду даже захотелось рявкнуть на племянника, чтобы тот перестал вести себя с ним, как с робкой девицей, но передумал почти сразу. Ему было хорошо. Не так, как могло быть, действуй Люк чуть смелее и изобретательнее, но хорошо — тёплые пальцы двигались мягко, неспешно, давая забывшему редкое чувство наполненности телу время привыкнуть, в то время как свободная ладонь скользила по налитому члену, с каждой секундой распаляя всё сильнее. В какой-то момент, когда пара стронговских пальцев стала входить свободнее, и почти на каждом поступательном движении Люк начал неволей проезжаться по простате, Эймонд не выдержал. — Согни пальцы, — прохрипел он, не открывая глаза. — Но я… — Согни, — повторил он надсадно. — Не резко. Ты поймёшь, когда…да-а… — Так и знал, что этот бугорок здесь неспроста, — улыбнулся Люк и повторил движение под сдавленный стон Таргариена. И всё слилось в одну острую, сладкую пытку. Поганый бастард, казалось, экспериментировал с его телом битый час, вынуждая срываться на хриплые полустоны едва ли не каждую секунду. «Так хорошо? Или лучше вот так?» — время от времени спрашивал Люк с живым интересом, меняя силу и амплитуду движений, то бережно массируя припухшую простату, то сгибая пальцы в новом, убийственно правильном темпе, но не получал в ответ ничего, кроме сдавленного мычания вперемешку с отчаянной руганью. Когда племянник надавил внутри под очередным восхитительно-жарким углом, одновременно огладив большим пальцем головку его члена, Таргариена подбросило на постели. — Седьмое пекло, я так больше не выдержу, — прошептал он загнанно, дергаясь в сторону. — Вставь ты мне уже наконец! — Я думал, тебе нравится, — сообщил Люцерис, улыбаясь, но послушно замер внутри и снаружи. — Ты… — Эймонд запнулся, когда ладонь племянника, оторвавшись от его члена, легла чуть выше паха, прошлась по линии роста волос вниз и, обойдя дëрнувшийся ствол, огладила внутреннюю сторону бедра. — Семеро, Люцерис, мне нравится, очень, но если ты продолжишь так дальше, я долго не протяну. — А это плохо? — хитро оскалился Люк и, дразняще скользнув подушечками от основания его налитого члена до головки, подмигнул. Подмигнул?.. Эймонд недоумëнно смотрел на племянника пару бесконечно долгих секунд прежде, чем с рывком подорваться с перин и, молниеносно сократив разделявшее их расстояние, зарыться подрагивающими от желания пальцами в мягкие кудри. — Я хочу тебя. В себе. Сейчас же, — отчеканил Тарганиен, выделяя каждое слово с исступлëнной жёсткостью. — Как скажешь, Эймонд, — шепнул племянник до безумного интимно куда-то в шею у линии роста серебристых волос. Горячее, мощное тело Люцериса накрыло его всей своей тяжестью под тихий, полный долгожданного удовлетворения и, кажется, их общий вздох. Таргариен слегка выгнулся, стремясь стать ещё ближе, прижаться плотнее, и уложил щиколотку на ягодицу племянника, потираясь своим возбуждением о его живот. Он издал тихий горловой звук, когда головка чужого члена упёрлась в его растянутое отверстие. «Боги не обделили бастарда размером», — подумалось вскользь, пока тот миллиметр за миллиметром скользил внутрь. Как ни странно, боли почти не было — Люк входил медленно, возбуждение сглаживало тянущие ощущения, а смазки было столько, что у него текло по бёдрам. И всё же проникнове давалось тяжело. Когда бёдра мужчины с тихим шлепком соприкоснулись с его ягодицами, Эймонд сдавленно зашипел — вход в тело жгло и, казалось, если Люк сделает резкое движение, непременно порвёт что-то внутри. — Ты как? — спросил Люцерис, замирая. Подняв взгляд к лицу племянника, Таргариен умудрился сардонически хмыкнуть, несмотря на двусмысленность своего положения: да он еле сдерживался — дышал шумно, загнанно, по вискам, впитываясь в тёмные кудри, стекали капли пота, а руки по обе стороны от его, Эймонда, головы шли крупной дрожью. Люк прикусил губу, глянув умоляюще. — Нормально, — выдавил он наконец. Мазанув взглядом по перинам — «Где это клятое масло?..» — Эймонд сплюнул на ладонь и опустил руку к своему начавшему опадать члену. — Двигайся, — приказал он хриплым шёпотом и упëрся свободным кулаком в подушку за головой. Люцерис подчинился с тихим, отчаянным стоном: уткнувшись носом куда-то в шею Таргариена, он осторожно толкнулся внутрь. Эймонд поморщился — внизу полоснуло тянущей, притупленной вожделением болью. Был лишь один способ отвлечься: устроив руку между их телами так, чтобы Люку было удобно двигаться, а ему — помогать себе, Таргариен с облегченным вздохом сомкнул пальцы на своей напряжённой плоти. Про выдержку Люк не соврал — каждое движение его мощного тела было плавным, неспешным. Он то и дело останавливался, давая Таргариену время привыкнуть, пока не съехал коленом по сбитой простыне вниз, невольно меняя угол проникновения. Эймонд застонал низко, гортанно и подался бёдрами вперёд, не позволяя племяннику отстраниться. — Сделай так ещё раз, — велел он надтреснуто. — Так? — улыбнулся Люцерис, повторяя движение. Внизу отдало вязким, глубоким удовольствием. Эймонд прикрыл глаз, отдаваясь, казалось, потерянному наслаждению. — Да, — вырвалось хриплое, — ещё. — Ты знаешь, я, — начал Люцерис, но прервался, сопровождая очередной плавный толчок поцелуем куда-то в скулу.— Кажется, я душу готов продать за это твоё «ещё». Эймонд по привычке собрался было выдать что-то язвительное, но ничего подходящего так и не пришло на ум — клятый бастард двигался слишком, до упоения правильно, выбивая из головы остатки всякого разума. — Тогда… — сглотнул он застрявший в глотке стон, сдаваясь. — Ещё, пекло тебя забери. И не вздумай останавливаться, — приказал Таргариен отрывисто, устраивая свободную руку на плече племянника. И Люцерис повиновался, двигаясь сначала до предвкушающей дрожи осторожно, постепенно увеличивая скорость и амплитуду толчков, пока не нашëл жёсткий, но не быстрый, нужный им обоим ритм. — С огнём играешь, мальчишка, — предупредительно рыкнул Эймонд, стоило Люцерису, сбившись с темпа, извернуться и лизнуть аккуратный сосок Таргариена. — Тебе нравится? — Да, — «Какой смысл врать сейчас?» Хитро ухмыльнувшись, Люцерис локтëм упёрся в перины у шеи Таргариена и, облизнув пару пальцев свободной руки, опустил ладонь к бледной груди. Из горла едва ли не против воли вырвался протяжный стон, когда племянник принялся мягко ласкать его затвердевший сокок, перекатывая чувствительную горошину между пальцев мягко, даже бережно вразрез глубоким, сильным толчкам. Люцерис был нежен и груб одновременно, до предательской дрожи во всём теле гармонично сочетая жёсткость и плавную, мучительно сладостную тягучесть движений. Его щетина колола шею, рот и подбородок, когда он целовал всюду, куда мог дотянуться, но в то же время казалась такой мягкой, приятной на ощупь, что Эймонд терялся, когда гладил его лицо. И этот странный, яркий контраст в ритме, ласках и всём существе племянника оглушал, просто сводил с ума. Ему практически удалось довести себя до финала, когда Люк начал вбиваться особенно жёстко, размашисто, то и дело сбиваясь с заданного ритма. Стало больно, но Эймонду было всё равно — обняв мужчину рукой за шею, он молча притянул того ещё ближе и, вжавшись лицом во взмокшие кудри, со свистом втянул одуряющий запах жадно, всей грудью. Он готов был позволить затрахать себя до крови, до полусмерти, порвать на части и уничтожить, а после — проделать всё это снова, и ещё раз. Ведь это был Люцерис. — Эймонд, — позвали прерывистым, жарким до невозможного шёпотом. — Что? — хрипло отозвался тот. — Я почти… — А как же хвалëная выдержка, м-м? — нашёл в себе силы съязвить Таргариен. — Пекло, — только и смог выдавить Люцерис. — Всё хорошо, — Эймонд прижался губами к лихорадочно бьющейся на шее племянника жилке. — Можешь кончать, Люк, — шепнул он у самого уха и с силой прикусил небольшую мочку, вырвав из мужчины задушенный всхлип. — Эймонд… Боги, ты!.. — не сумев закончить мысль, он поймал губы Таргариена своими и затрясся в оргазме, выстанывая в чужой рот пылкие признания вперемешку с проклятиями. Люк кончал долго, крепко прижимаясь к нему всем телом, неволей мешая Таргариену приблизить себя к кульминации. Когда последняя сладкая судорога отпустила, он покинул ещё сжимающее его отверстие и упал на грудь мужчины, тяжело дыша. Эймонд вздрогнул, поморщившись: внутри стало липко, мокро и пусто, стоило только расслабиться или сесть — и из него потечёт. Он ненавидел это ощущение — как из растраханного зада вытекает чья-то сперма вперемешку с остатками смазки, — и никому из своих немногочисленных партнёров не позволял подобного, но это был Люк, и ему хотелось позволить всё. Прошипев сквозь зубы что-то нечленораздельное, Эймонд с тихим стоном выбрался из-под млеющего на нём племянника и отвернулся на бок, поджимая ноги. Он всё ещё был предельно, болезненно возбуждён, и отсутствие долгожданной разрядки рвало остатки самоконтроля на части. Горячие руки развернули его прежде, чем он успел прикоснуться к своей подрагивающей от неудовлетворённого желания плоти. Устроившийся вполоборота Люцерис смотрел восхищённо, благодарно и растерянно одновременно. — Если лорд Стронг не возражает, я хотел бы закончить, — оскалился Таргариен, упираясь племяннику в грудь. — Конечно, — шепнул Люк, опуская руку к его паху. — Я помогу. Эймонд хотел было заявить, что в состоянии и самостоятельно справиться с этой задачей, но оборвал себя на полуслове и грязно выругался, когда чужие пальцы, крепкие и мозолистые, бережно обхватили его истекающий предсеменем ствол. — Всё хорошо? «Вот поганец, ещё спрашивает», — подумалось беззлобно. Как только пальцы племянника сомкнулись на его члене, стало хорошо до безумия, почти идеально, так что Эймонд просто кивнул, вцепился в широкие плечи, и дёрнул бёдрами, требуя продолжения. Пускай мощные, увитые литыми мышцами руки бастарда не были умелыми или ловкими, но тот с лихвой компенсировал недостаток опыта усердием и стремлением доставить удовольствие. Горячие, сильные, беспощадно ласковые руки мальчишки Стронга. Эймонд позволил себе застонать в голос, отдаваясь на волю фантазии и чутких пальцев Люцериса, которые медленно, но верно подводили его к краю. Нет, он не станет просить… — Я хочу твои пальцы, — сорвалось с губ прежде, чем он успел отдать себе отчёт. — А?.. «Пекло». — Я хочу твои грёбаные пальцы внутри, сейчас же! — приказал Эймонд надрывно и, согнув колено, отвёл ногу в сторону. Лицо и плечи, казалось, пылали от гремучей смеси смятения, похоти и боязни оказаться отвергнутым, но он не мог позволить племяннику уличить себя в этой слабости. — Ох, Боги, ты такой…- вспыхнувший голодом взгляд молодого мужчины заставил Таргариена облегчённо выдохнуть и невольно усмехнуться краешком губ. Люк тяжело сглотнул и потянулся за склянкой с маслом. — Да, я сейчас. Эймонд не сдержал сдавленного шипения, когда скользкие пальцы племянника плавно проникли внутрь: зад нещадно жгло после недавнего соития, возможно, Люцерис даже повредил что-то внутри, но сейчас это было неважно. Стиснув зубы, Таргариен подался бёдрами вниз, насаживаясь глубже — именно так, как хотелось. Люк нашел нужную точку почти сразу и, услышав одобрительный полустон, принялся мягко сгибать пальцы внутри. — Быстро учишься, — простонал Эймонд, подаваясь навстречу с плохо скрываемым наслаждением — дискомфорт отошёл на второй план, стоило начать массировать припухший бугорок простаты. — У меня лучший учитель, — мурлыкнул Люцерис и, вдруг хитро улыбнувшись, склонился над его животом. — А я полон энтузиазма. Не сумев отказать себе в удовольствии, Эймонд зарылся пальцами в густые тёмные кудри — «Пекло, такие мягкие!» — и надсадно застонал, когда племянник принялся покрывать дразнящими колючими поцелуями низ его живота, не прекращая скользить пальцами внутри и снаружи. Это было слишком. Слишком много, слишком хорошо, просто невыносимо. Казалось, будто он плавится в сильных ласковых руках, тлеет медленно, но неумолимо в алом пламени желания. Губы Люцериса то и дело спускались непозволительно, до сладостной боли в чреслах низко, но, так и не достигнув средоточения наслаждения, поднимались обратно, к напряжённым мышцам пресса, целуя пылко, но не жёстко. Ему оставалось совсем немного, ещё чуть-чуть. Эймонд зарычал сквозь зубы раздосадованно, когда губы племянника оторвались от самого низа его живота, но почти сразу застонал упоëнно и обречённо, стоило тому опустить голову и начать покрывать короткими поцелуями внутреннюю сторону его бедра, то и дело проходясь по чувствительной коже кончиком языка. Сладкая судорога начала скручивать всё его существо почти сразу, как только Таргариен бросил шальной взгляд вниз — Люцерис ласкал его самозабвенно, прикрыв ореховый глаз, наслаждаясь процессом не меньше, чем сам Эймонд. Послав всё в пекло, он выгибался в экстазе упоëнно, не сдерживаясь, с силой наматывая на кулак тёмные кудри. Казалось, единственным, что спасает его от падения в самые глубокие, самые раскалённые недра семи преисподен оставались сильные, тёплые, бесконечно ласковые руки его Люцериса. Отдышавшись, Таргариен скосил глаз вниз, на прижавшегося щекой к его бедру племянника, и тяжело сглотнул. На скуле Люка, прямо под пустой глазницей белели капли его, Эймонда, семени. Клятый бастард желал его гибели, не иначе. Метнувшись вниз, он впился поцелуем в мягкие, чуть припухшие губы Люцериса, сминая жёстко, по-собственнически. — Ты мой, — рыкнул Таргариен в податливый рот. — Твой, — подтвердил Люк, улыбаясь, как подумалось Эймонду, глупо, но так искренне. — Твой, Эймонд, твой, — повторил он, осторожно отстраняя лицо дяди от своего. Таргариен тут же совершил попытку вновь завладеть губами племянника и недобро сощурился, когда тот не позволил. Улыбка Люка стала шире. — На твоих губах живого места не осталось, пощади себя, — пояснил он ласково, очерчивая скулу дяди большим пальцем. — А если не себя, то хотя бы меня. Ведь твои губы так прекрасны. — Льстец, — выдохнул Эймонд беззлобно и, ощутимо прихватив напоследок нижнюю губу племянника зубами, откинулся на подушки. — Все мои слова были искренни, — возразил пылко Люцерис, устраиваясь рядом. Таргариен лишь хмыкнул в ответ, разморëнный недавним оргазмом. Пролежав ещё с четверть часа вот так, приткнувшись к тёплому боку мерно дышащего Люцериса, Эймонд с неохотой отметил, что его начинает клонить в сон. Заставив себя разлепить веки, он приподнялся над племянником на локте. Кажется, тот спал. Или делал вид, что спит. Эймонду было всё равно: извернувшись в кольце стронговских рук, он ткнул мужчину в живот несильно, но болезненно. — М-м, за что? — простанал Люк, нахмурившись. — У тебя есть, чем обтереться? — поинтересовался Эймонд в своей обычной властной манере. — Ты мог просто спросить, — покачал головой Люцерис и, мазанув губами по плечу Таргариена, поднялся с постели. — Сейчас, — бросил он, направляясь к одному из резных кресел у камина. Люк подхватил какой-то кусок ткани и направился обратно к кровати, подцепив по пути серебряный кувшин. — Рубаха. Серьёзно? — изогнул Эймонд брови скептически, осматривая предложенный ему расшитый светло-голубой атлас. — Для тебя всё самое лучшее, — протянул Люцерис нараспев, отхлебнул прямо из горла и протянул кувшин Таргариену. — Будешь? Смерив племянника испытующим взглядом, Эймонд молча выхватил сосуд из его рук и, нюхнув содержимое, сделал несколько жадных глотков. — Дай сюда, — дëрнув рубашку на себя, он смочил ткань водой и, отвернувшись, принялся методично оттирать уже подсохшие следы их недавней страсти. Закончив, Таргариен смял безвозвратно испорченную рубаху и швырнул мокрый ком в мужчину. Люк хотел было возмутиться — в шутку, несерьёзно — но, окинув беглым взглядом мужчину на своей постели, передумал. Эймонд сидел к нему спиной, обняв колени: всë его тело состояло из сухих, жилистых мышц, но он был худым, и сейчас это было особенно заметно — начиная от обтянутых кожей лопаток и заканчивая выступающими позвонками. Отчего-то Таргариен показался ему вдруг таким беззащитным, что защемило в груди. Наспех приведя себя в порядок, он опустился возле дяди и уложил руку на простынь в паре миллиметров от его стопы, не решаясь прикоснуться. — Ты останешься? — задал наконец Люцерис вопрос, что мучил его большую часть вечера, негромко, с робкой надеждой в голосе. Эймонд повернулся зрячей стороной к племяннику. Он почти сказал «нет». Ответить «нет» казалось ему наиболее логичным, рациональным и правильным поступком за весь этот безумный вечер, но немая мольба во взгляде, интонации и просто всём существе склонившегося над ним Люцериса сметала напрочь те крупицы самообладания, которые он сумел сохранить. — Да, — выдохнул он на грани слышимости вопреки остатками здравого смысла. Лицо племянника расцвело искренней, по-детски счастливой улыбкой. Эймонд не успел толком обдумать, почему эта улыбка виделась ему настолько обворожительной, как оказался заключён в пылкие, по-стронговски крепкие объятья. Он скривился скорее по привычке и уложил голову на чужое плечо. — Спасибо, — шепнули в макушку. — Не знаю, что делал бы, уйди ты сейчас. Они просидели так с четверть часа, не меньше, и в какой-то момент в голове начала биться навязчивая мысль, что вся эта ситуация наверняка смотрится до нелепого абсурдно, но отстраняться не хотелось: в объятьях племянника было уютно, спокойно, жарко, немного неудобно…да что там, просто прекрасно, и, возможно, это было именно тем, чего ему порою так не хватало. — А давай сядем на совете вместе, м-м? — предложил вдруг Люцерис задорно, отстраняясь. Захотелось тут же притянуть бастарда обратно, но он сдержался, сжав в пальцах кусок простыни. — Чтобы мою мать удар хватил? — поинтересовался Эймонд, сардонически хмыкнув. — Ты ещё предложи войти рука об руку. — А что, идея неплохая, — усмехнулся молодой мужчина и будто в подтверждение своих слов накрыл ладонь Таргариена своей, переплетая их пальцы. — По крайней мере моя мать твою в этом поддержит, — подмигнул он до безобразия дерзко. — Эймонд, знаешь, я тут подумал… — Подумал, хм? Надо же. — Я считаю, у нас есть шансы договориться о мире. — Скорее уж семь преисподен замёрзнут, — ответил Эймонд после непродолжительной паузы. — Каким бы достойным соперником или любовником ты не был, я не собираюсь идти на попятную. — Так я хороший любовник? — улыбнулся Люк. — Я так понимаю, остальную часть ты решил пропустить мимо ушей? — спросил Эймонд беззлобно. Не дождавшись иной реакции, кроме трепетного ожидания, он устало вздохнул и продолжил. — Да, Люцерис, ты достойный любовник. Но до хорошего тебе, поверь, далеко. — Но с тобой у меня есть все шансы таковым стать, правда? — поинтересовался племянник лукаво и, засмеявшись, повалил несопротивляющегося Таргариена на постель. Люк целовал его подбородок, шею и ключицы неспешно, даже лениво, пока Эймонд рассеянно сжимал в кулаке копну мягких кудрей, размышляя о завтрашнем дне. — А если я прав? — спросил Люцерис, встретившись с ним взглядом. — Прав в чëм? — Ну, что будет мир. Он смотрел со странной, неколебимой надеждой. Тяжело выдохнув, Эймонд отстранился и повернулся на бок. Сзади тут же прижалось горячее тело. — Если ты прав, — протянул он наконец. — Самому не верится, что говорю это… я буду тебе должен. — Должен? — переспросил Люк, пытаясь приподняться, чтобы найти взглядом глаз Таргариена. — Семеро, Люк, — развернувшись в кольце чужих рук, Эймонд испытующе уставился в довольное лицо напротив. — Буду должен. Поединок, желание, да что угодно — хоть спеть серенаду. — О, я бы послушал, как ты поёшь, — прыснул племянник в кулак, но тут же извиняюще улыбнулся, получив болезненный тычок под рёбра. — Поверь, милый племянник, я бы не предложил, не будь уверен, чем именно закончатся эти переговоры, — отчеканил Эймонд, вновь отворачиваясь. — Резнёй. — Посмотрим, — шепнул Люк в полумрак и, притянув Таргариена к себе, укрыл их обоих одеялом.

***

Эймонд ворочался у него под боком несколько долгих, бесконечно счастливых часов, пока ближе к рассвету не забылся наконец беспокойной полудремой. Страшась потревожить и без того чуткий сон дяди, Люк думать себе запретил о том, чтобы вытянуть затекшую руку из-под белой макушки, и теперь рассеянно перебирал между одеревеневшими, как будто чужими, пальцами жёсткие серебристые пряди. Возможно, по пробуждении Эймонд попытается заколоть его ближайшим острым предметом. Быть может, вновь погонит прочь из его же, Люцериса, покоев, и он уйдёт, покорно приняв решение дяди. А может, извернëтся в его объятьях, болезненно ткнув острым локтем, прошипит что-то о «грязных бастардах» и притянет к себе для поцелуя. Люк мечтательно улыбнулся. Он не знал, что готовит зарождающееся утро, но был твёрдо уверен в одном — сегодня наступит мир.