Пространства и вещи

      Для Акю Хата-но Кокоро представляла собой одно из немногих тёмных пятен Генсокё. Ей доводилось посетить несколько устроенных мэнрэйки представлений, что проходили на фестивалях, однако – даже при любви писательницы к театру – впечатления на неё они не произвели и желания познакомиться ближе не возникало. Даже спустя двенадцать лет после того, как завершились религиозные войны, колонка о Кокоро в Хрониках не выходила за пределы внешности, деятельности и её природы как ёкая. Отчасти этому способствовало то, что она была одним из послушников в Храме Мёрен.       Несмотря на славу актёра и драматурга, в пределах Деревни к ней относились без пиетета. Кокоро уважали, но куда больше – боялись. Розовые рыбьи глаза, внушительный для жителя Генсокё рост, всегда статичное, будто бы скучающее, выражение лица, ровный, почти механический голос и огромная нагината за спиной – всё это создавало эффект, подобно тому, что возникает, когда человек смотрит на хорошо сделанную куклу. Человеческое в ней, подбираясь совсем близко, при пристальном взгляде вмиг ускользало и ничего не оставляло, кроме гнетущей жути. И вблизи, когда мэнрэйки стояла в паре шагов от Акю, это чувство только усиливалось.       – Всё верно. Я тоже о вас слышала, Хата-но Кокоро. Приятно познакомиться, – Акю учтиво кивнула в ответ и бросила беглый взгляд на Когасу. Та вполоборота повернулась в сторону мэнрэйки и – словно бы в некой нерешительности – замерла, сжав чашку обеими руками.       – Я очень признательна, но, пожалуйста, не нужно формальностей. – мэнрэйки энергично закачала головой, что вместе с неизменным, почти мёртвым лицом привносило в её холодный, суровый образ какой-то комизм. – Обращайтесь ко мне просто «Кокоро». Меня все так называют: и в Храме, и в Деревне – и Вы не стесняйтесь.       – Привет, Кокоро, – пробормотала каракаса и, не поднимая глаз, следом добавила: – Я думала, что у тебя сейчас последняя репетиция… Появились срочные дела?       – Да, я перенесла её на завтра. Так вышло, что на сегодня я – оказывается – договорилась с портнихой о примерке костюма для представления. Пришлось подстроиться, – произнесла Кокоро таким же монотонным голосом, после чего резко повернулась к писательнице. – Ах, точно, Вы же, наверное, не знаете…       – Про ваше выступление в Храме Хакурей? – прервала её Акю и присмотрелась. Над головой же мэнрэйки парило три театральных, связанных красной лентой маски, крайние из которых исчезали в синем пламени. – Я видела афиши. Более того, здесь одна тоже имеется.       Неожиданно для неё, прежде безжизненные глаза Кокоро слегка вспыхнули, а на щеках появился еле заметный румянец. Громко хлопнув в ладоши (в ответ на что каракаса резко дёрнулась), она малость наклонилась к писательнице.       – И как Вам? – колесо из масок быстро закрутилось, на миг образовав лазурный вихрь, и там, где раньше покоилось побеленное девичье лицо, теперь находилась обезьяна. В театре но такая маска означала смущение. – Обычно я стараюсь делать их более… традиционными, но в этот раз решила попробовать что-то новое.       – Я не сильно вглядывалась, но мне в целом понравилось. Скажу лишь, что плакат получился очень динамичный, а это дорогого стоит. Всё-таки рисунок обычно статичен, и нужны особые усилия, чтобы создать иллюзию целого танца из одного момента, – Акю скрестила руки. Её не слишком интересовала та афиша, но спорить писательнице совсем не хотелось. Однако стоило признать, что она была сделана на совесть. – Впрочем, на истинность не претендую. Это лишь моё видение.       В ответ Кокоро – чья маска тем же образом сменилась на лисью, что говорило о задумчивости – продолжила смотреть на Акю, медленно подглаживая подбородок. Писательница же старалась не снимать уже свою обходительную и одновременно несколько отстранённую маску приличия, но то и дело ей становилось не по себе при виде этих бездонных розовых глаз. Словно желая укрыться от них, она на мгновение поднимала взгляд на хоровод масок, чтобы понять, что на уме у Кокоро. И сколько бы Акю ни пыталась, у неё не получалось представить, насколько трудно общаться с ней обычному человеку, далёкому от театра но и его атрибутов.       – Хм, странно… Я не ставила целью запечатлеть движение, – мэнрэйки выпрямилась и посмотрела на ночное небо, однако, быстро собравшись с мыслями, вновь повернулась к писательнице. – Но мне нравится такая трактовка. Должно быть, это последствие стиля. Спасибо за комплимент, надо будет над этим подумать.       – Не стоит благодарности, – отмахнулась Акю. – Я-       – А вы что здесь делаете? – сложив ладони вместе, перебила её мэнрэйки. Над ней парила маска хёттоко, олицетворявшая радость.       – Я провожаю Когасу до Храма, а сейчас вот остановились на чай. Обычно этим занимается госпожа Камисирасава, но сегодня эта роль досталась мне. – Акю пожала плечами. – Если ты тоже там живёшь, то можешь составить нам компанию.       Кокоро ответила не сразу. Перебирая свои длинные локоны, она молча посмотрела на Когасу, которая, подперев голову рукой, без интереса разглядывала тарелку пирожных. Та было поймала её взгляд, но к тому моменту мэнрэйки уже успела повернуться к Акю.       – Да, это так… – наконец протянула Кокоро, продолжая играть с волосами. – Я бы рада, но у меня остались пара дел в Деревне. Хотя… если Вы собираетесь идти к главным воротам, то мы как раз пройдем одного из них. Там и разминёмся. Вы же не возражаете?       – Не думаю, что это большая проблема. – сказала писательница и обратилась к молчащей каракасе. – Верно, Когаса?       Акю ничего не ожидала увидеть на её лице. Вернее, ей казалось, что она ничего не ожидала. Ожидание неотделимо от жизни, оно всегда следует за ней по пятам, и даже когда человек или ёкай ничем не занят, он невольно заглядывает в будущее. Это происходит само собой, без особой мысли. Без этого невозможен порядок. Так и Акю ожидала, что её встретит привычный кроткий взгляд, всегда – и в грусти, и в радости – свойственный Когасе. Однако вместо него на неё вполоборота смотрел уставший глаз цвета ржавчины; он – казалось – готов был пронзить её невидимым лезвием за непрошенное внимание. Акю моргнула, чтобы убедиться, что ей это не почудилось, но поздно – каракаса в трауре опустила голову.       – Да, Вы правы, – тихо, почти вымученно произнесла Когаса, после чего второпях встала и отряхнула юбку и бегло оглядела остальных. – Не будем тянуть время.       Акю вскинула бровь. Что-то изменилось. Когаса и в прежнем разговоре отличалась скромностью, но с появлением Кокоро – как бы каракаса ни старалась это скрыть – от той остались лишь внешние атрибуты, служившие прикрытием, маской для какого-то жгучего, молчаливого недовольства, что невольно проявлялось в каждом взгляде и жесте. Между цукумогами таилось некое напряжение, и странности мэнрэйки нисколько не помогали его разгадать.       Опершись на стол, писательница поднялась вслед за Когасой и тяжело выдохнула. – Тогда прошу дать мне пару минут.

***

      Пока цукумогами молча вышли с территории кафе и встали неподалёку, продавец по просьбе Акю завернул оставшиеся пирожные в платок, после чего та поклонилась и последовала за спутницами.       Молча дойдя до следующего перекрёстка, троица повернула налево и вышла на одну из самых широких и продолжительных улиц Деревни, что простиралась от самого севера, где располагалась канатная дорога, до южных рубежей, к одному из которых и примыкал Храм Мёрен. Однако, к счастью для слабых коленей Акю, время от времени хрустевших от неудачного шага, дорога до него предстояла не очень длинная. В остальном же – кроме своих размеров – этот проспект мало отличался от других улиц: не вымощенный хотя бы камнем, над ним всегда стоял небольшой столп пыли, даже если по нему никто не проходил. В свете оранжевых фонарей кружились тучи сверчков. Он устремлялся вдаль, до самого края Деревни, где его пожирала чёрная, выкрашенная жирной гуашью ночь, в которой исчезали луга и леса.       От прежнего оживления на улицах не осталось и следа. Вместо полноводной, бьющей ключом реки жизни перед Акю раскинулось разве что её пересохшее русло, где вода сохранилась лишь в небольших ямах. Пьяница у деревянного столба, недовольный морщинистый старик, пара смеющихся девушек под навесом и другие, немногочисленные люди, решившие показаться в этот душный мартовский вечер, – все они были осколками той уже далекой картины, которая вновь воскреснет уже на следующий день. Впрочем, Акю устраивал такой расклад – ей не очень хотелось ловить косые взгляды прохожих и оправдываться, почему она сопровождает двух цукумогами, даже если это в конце концов быстро забудется.       Как бы она ни общалась с Кокоро, у неё никак не получалось привыкнуть к её компании. Мэнрэйки использовала те же жесты и интонации, что и другие, общалась с ней на том же языке и придерживалась той же логики, однако от её лица всё это казалось вывернутым наизнанку. Нарочитая – и оттого выглядевшая искусственной – экспрессивность не могла затмить пустоту глаз и всегда статичное выражение лица, создавая вместе с ними парадокс, части которого были грубо сшиты между собой. Его усугубляло и то, что на самом деле Кокоро вовсе не имела и не могла иметь никаких тайн; маски сразу выдавали её, если знать, что они означают. Однако Акю по привычке продолжала смотреть ей в глаза – так она делала во время интервью, когда пыталась понять, врут ли ей или нет – в глаза, в которых ничего не находила: ни правды, ни лжи. В природе мэнрэйки словно сталкивались самоочевидное и одновременно что-то в крайней степени запредельное, но граница между началами была слишком явной и образ, как неумелый коллаж, распадался на части, будь их две или шестьдесят шесть.       Однако если отбросить эти туманные знамения, то поступки Кокоро не давали больших поводов для беспокойства. Напротив, она больше напоминала впечатлительного ребёнка. Мэнрэйки с интересом – насколько Акю могла судить по её скачущему взгляду – осматривала магазинчики и слегка покачивала головой в такт какой-то мелодии, слышимой только ей. Иногда на неё настороженно косились прохожие, но она не обращала на них ни малейшего внимания, в отличие от каракасы, что, как и прежде, плелась где-то сзади, прячась за спины спутниц. Ни одна из них за дорогу не сказала другой ни слова.       Пройдя часть проспекта, Акю начала уставать от пения цикад, которое разбавлял только топот сапог. Обычно Акю устраивала и тишина – она не любила пустые, светские разговоры ради их факта – однако сейчас, когда молчаливое напряжение между цукумогами с каждой минутой раскалялось всё сильнее, у неё не было выхода лучше, чем попытаться сгладить его болтовней, пока Когаса не решит открыться.       – Кокоро, почему твоё выступление проходит у Рейму, если ты живёшь в Храме Мёрен? – спросила Акю и невзначай, на мгновение бросила взгляд на Когасу, которая, опустив голову, пинала камешки от скуки. – Вы не празднуете цветение сливы?       – В нашем саду – в том, что в глубине Храма, если Вы не знаете – высажена слива, однако не скажу, что мы «празднуем» её цветение. Иногда проводим пикник в его разгар, но ничего более, – мэнрэйки активно зажестикулировала, прочертив в воздухе тропинки храмового комплекса, после чего резко щёлкнула пальцами. – Вход, кстати, свободный, поэтому можете прийти, если пожелаете. В прошлом году он был очень даже хорош. На мой взгляд.       – Спасибо, я подумаю над этим, – учтиво, не желая выдавать безразличия, сказала Акю и отвела взгляд. – Но всё же это забавно, что ты выступаешь у Рейму. Видимо, религиозные войны уже почти не имеют значения.       Мэнрэйки почесала затылок и засмеялась, если под смехом можно назвать наигранное скрипучее кряхтение, как у курильщика, отчего уже сама писательница неказисто ухмыльнулась. Видимо, причина монотонности Кокоро была физической, подобно людям с атрофией речевого аппарата; у неё не получалось ни понизить, ни повысить голос.       – Отчасти. Соперничество живёт, но оно скорее дружеское, нежели то, что можно найти… не знаю, в древних повестях и пьесах. Геноскё слишком взаимосвязано, чтобы открыто враждовать. Допустим… – пытаясь подобрать пример, мэнрэйки было промычала, но тут же хлопнула в ладоши. – Вот сами посудите: вы – человек, я – ёкай, а по природе мы – кровные враги. Но мы же находим общий язык, не так ли? Так и госпожа Хидзири с госпожой Хакурей. Жизнь так устроена, что им легче и лучше быть друзьями или приятелями, нежели врагами, даже если они от этой дружбы ничего не получат. Мы не отмечаем цветение слив, Хакурейский же Храм – наоборот: для него это жизненно важно. А у меня как раз пьеса закончена. Почему бы не выступить именно там?       – Ты упускаешь одну важную деталь, – строго сказала Акю и подняла палец вверх, прокрутив его в воздухе, будто волшебную палочку, – Я не спорю, Генсокё взаимосвязано, но его единство – это единство противоположностей, причём исключительно прагматичное. Хоть вы, ёкаи, и сильнее нас, вам нужен людской страх, поэтому как мы поддерживаем вашу жизнь, так и вам выгодно поддерживать нашу: строить плотины, разгонять грозовые облака, а в твоём случае – устраивать представления. Но-       – Даже если это верно для других, то только не для меня, – не успела Акю закончить мысль, как Кокоро осекла её и живо, с каким-то яростным усердием замотала головой, в ответ на что лицо писательницы, неожиданно для неё самой, исказил еле заметный раздражённый оскал. – Страх настолько же самоценен, насколько самоценны скорбь, радость и надежда. Моя жизнь как актёра и писателя не сводится к попыткам испугать зрителя или заставить его бояться меня за пределами театра. Творчество – это всё-таки любовь к делу, а не тщеславие, неважно, направлено ли оно на похвалу, страх или на что-то иное.       В ответ Акю лишь лениво потёрла глаза тыльной стороной руки. В это время ей уже доводилось отдыхать в поместье, а не дышать пылью. Виски сдавила лёгкая головная боль, что уходила внутрь, пронзая мозг, однако у писательницы получилось собраться с силами и продолжить диалог.       – Это не отменяет факта, что вам жизненно необходим страх. Это ваша первейшая потребность, – ответила писательница, холодно отчеканивая каждое слово. – Однако в случае, если связь между ёкаями и людьми станет достаточно тесной или люди станут достаточно сильны, чтобы больше в вас не нуждаться, он исчезнет. Поэтому «сотрудничать» в Генсокё тоже надо уметь. Про смысл жизни же… – в раздумьях, омраченных болью, Акю на секунду замолчала, – …я ничего не говорю. Как жизнь человека не состоит в том, чтобы есть и спать, так и ёкай не обязан строить её вокруг поиска пищи.       Борясь с головной болью и нарастающим – подобно небольшой волне – писком в ушах, Акю машинально зажмурилась и бросила взгляд на мэнрэйки. Смотреть было не на что: та, прислонив к губам большой палец, растворилась в тихом задумчивом «ммм...». Писательница уже хотела отвернуться и спросить, куда они зайдут по дороге, как вдруг Кокоро артистично вскинула руку в её сторону, и она невольно вздрогнула.       – Хорошо. Допустим, вы правы, – над ней возвышалась маска бога смеха. Она слегка, будто бы в экстазе, подрагивала, и недавно испуганная писательница напряглась. – Тогда почему вы себе противоречите?       Акю в неверии хлопнула округлившимся глазами: «Противоречие?! Быть не может. Это прописные истины», – и от неожиданности почти было потеряла дар речи, однако смогла взять себя в руки.       – Вот как, – фыркнула она и вскинула бровь. – И в чём же оно заключается? Я как летописец Геноскё ручаюсь за истинность этих фактов, а истина не может противоречить самой себе.       – Нет, нет. Дело в другом, точнее… и в этом, но скорее в другом… – Кокоро поджала губы и выдохнула. Лисья маска вернулась на прежнее место. – Понимаете, как сценарий существует постольку, поскольку он воплощается в действии, так и слова, чтобы стать верой и правдой, должны отражаться в поступках. Без них буква – это пустой звук. Вы убеждены, что страх необходим для существования Геноскё. Однако я никак не могу объяснить нашу прогулку иначе, как отсутствием у вас веры в эти убеждения, ведь мы – ёкаи и вы должны нас бояться, избегать нас. Или хотя бы не водить с нами дружбы, но вы же с Когасой подруги, разве нет?       Акю остановилась. Кокоро, сделав пару лишних шагов, повернулись к ней. Её отчасти наивное, в чём-то детское, но оттого не менее полемически-едкое «…разве нет?» немым упрёком встало поперёк горла. У Акю было только два друга, и Когасе предстояло расти и расти до этого статуса; задай мэнрэйки этот вопрос в другой обстановке – она бы и ухом не повела. Но сейчас он принимал совсем иной оборот.       Писательница обернулась и посмотрела на каракасу, что молча, почти в упор стояла позади неё. Заметив её взгляд, Когаса тут же покраснела и виновато отвернулась, после чего засунула ладонь в карман юбки. Все ожидали ответа, и Акю, поддавшись настроению, нервно сглотнула. Бросаться в крайности, принимать сторону и – особенно – признавать правоту Кокоро в её случае было бы чудовищной ошибкой.       – Когасе доверяет Кейнэ Камисирасава, а я не вижу смысла оспаривать мнение защитника Деревни, – развернулась Акю и, сделав шаг навстречу мэнрэйки, посмотрела в её пустые глаза. – Более того, за время нашего знакомства Когаса показала, что она заслуживает и моего доверия. Она давно работает в детском саду и находится на хорошем счету, поэтому не вижу проблем сделать для неё исключение.       Кокоро ничего не ответила. Вместо этого – то ли от задумчивости, то ли из уважения к их спутнице – она смерила механическим взглядом сначала её, а потом и Когасу, которая сразу стушевалась от непрошеного внимания.       – Исключение… – запоздало пробормотала мэнрэйки. В её ровном, тихом голосе читалась какая-то усмешка. Акю было сдвинула брови, однако собеседница лишь развела руками. – Ладно, да будет так. Честно говоря, я не вижу в нём ничего плохого. Нет, больше… я только рада, что Вы делаете это исключение. Однако важно другое: почему вы делаете его и почему ваши убеждения это допускают, раз законы Генсокё незыблемы.       Не разрывая взгляда, Акю смотрела на Кокоро. Странное, почти что горючее напряжение повисло в воздухе; казалось, стоит только чиркнуть спичкой, и всё загорится. Никто, кроме Юкари, не позволял себе так насмешливо спорить с ней и упрекать её в том, что ведёт себя не так, как должна, но сказать в своё оправдание ей было нечего. Вместо этого к вискам всё сильнее приливала кровь. Кокоро была права. Жизнь Акю, да и любая другая жизнь, имела зазор между буквой и делом, убеждениями и поступками, однако для неё, как для летописца, что прочла бесчисленное количество текстов и трактатов, этот раскол особенно зиял. Она старалась жить последовательно – ответственно относиться к работе, не водиться с ёкаями попусту, обучать жителей Деревни, не пытаясь самоутвердиться на их фоне, – и, на её взгляд, у неё даже получалось, по крайней мере лучше, чем у других. Однако, войдя в её размеренную жизнь, Когаса внесла ещё одну переменную, которую нужно было усвоить, после чего – оправдать или отторгнуть. Акю склонялась к первому.       С каждой секундой её позиции всё уходили. На мгновение промелькнула мысль, чтобы сыграть в дурака, сказать, что не поняла вопроса, однако притворство было ниже её достоинства. Набухала мигрень, и писательница медленно, сама того не желая, отвела взгляд в сторону. Там, высунувшись из окна второго этажа, курила женщина в выцветшем кимоно и смотрела на них полузакрытыми глазами, будто бы от скуки. Акю невольно стиснула зубы и повернулась обратно. Становиться развлечением для зевак не входило в её планы.       – Должна признать, Кокоро, ты меня застала врасплох, – вздохнула Акю и покачала головой. – Благо Деревни для меня превыше всего, и я действительно делаю исключения для ёкаев, если они, в отличие от большинства, готовы помогать ей не в корыстных целях. Впрочем, это нисколько не меняет законы Генсокё. Они есть, они построены на самолюбии и они неизменны. Никому не в обиду, – украдкой Акю посмотрела на Когасу, что глядела куда-то вдаль, в сторону канатной дороги, – но с этим бессмысленно спорить.       Кокоро лишь еле заметно кивнула; вокруг её головы плавно парила маска девушки в белилах. Писательница тут же напряглась и прищурилась, бровь скользнула вверх. Неужели её исповедь сыграла на руку мэнрэйки? И пока тревожные мысли бороздили Акю, та, артистично протянув к ней руку, будто бы приглашая на танец, заговорила:       – Они «есть», то не «должны быть», – протянутая ладонь щёлкнула пальцами. – Не существует правил, что запрещали бы их изменить.       Акю моргнула остекленевшими глазами. И ещё раз. И ещё. «Ёкай хочет преодолеть свою природу!» Слышать такое ей никогда не приходилось. Более того, она никогда не думала, что это когда-нибудь случится. И всё-таки кого-то ей напоминали эти слова; образ висел где-то на кончике памяти, и это только разогревало полемический задор Акю, чуть потухший после признания. Она чувствовала, что за Кокоро чёрным дымом стояла призрачная фигура, которая повелевала, о чём и когда той нужно говорить, однако у писательницы никак не получалось её разглядеть. И незаметно для неё самой, её рот скривился в лисьей, несколько надменной ухмылке.       – Тогда что же является дóлжным? Наверное, у тебя есть способ решить это, как тебе кажется, недоразумение, – спросила она, невзначай сделав ударение на последнем слове. Кокоро, прихватив себя за талию, подпёрла голову рукой. Её розовые глаза устремились вверх. Упёршись фалангами в уголки губ, она растянула их в разные стороны, словно пыталась показать больше эмоций, чем могла на самом деле. Однако Акю нисколько это не затронуло.       – Освобождение ёкаев от нужды в страхе, – сказала Кокоро. Сквозь её монотонный голос чувствовалась нотка неуверенности, как у ученика, что выучил ответ, но не до конца его понял.       Акю хищно смерила её взглядом. Над мэнрэйки, чьи руки сомкнулись на груди, парила маска обезьяны; и писательница каждой клеткой почувствовала, как инициатива медленно переходит к ней. Казалось, что вот-вот – и Кокоро оступится, а Акю поймает её в ответный парадокс и узнает, кто стоит за ней.       – И как же его достичь? – продолжала напирать писательница, сатарясь не заигрываться. В спорах всегда нужно сохранять равновесие, и зачастую лучше планомерно разбить соперника, чем быстро подвести черту. – Если нечто дóлжно, значит оно возможно. Речь, надеюсь, идёт не о какой-то несбыточной мечте, верно?       Кокоро, не меняя позы, вновь задумалась. Взгляд её забегал. И покуда у Акю появилась свободная минута, она повернулась к Когасе, однако та по-прежнему близко, но безучастно стояла к ней спиной, прижав к себе зонт, пока прохладный ветер легко теребил её бирюзовые локоны.       «Должно быть, я слишком увлеклась», – подумала писательница и нерешительно, на миг потупила взгляд. Оплетшее шею сомнение, сдавив горло, подтачивало её, уговаривало ради каракасы бросить бессмысленный спор. Однако азарт никуда не исчезал, а озябшие руки невольно сжимались в кулаки. Неловкость как никогда оплела её, и она бы не удивилась, если бы её губы сами закончили этот диспут, но вдруг раздавшийся голос Кокоро сразу склонил чашу весов в другую сторону.       – Нет… это возможно, – ответила она и снова драматически замолчала. Впрочем, долго это не продлилось: сделав ровный выдох, мэнрэйки посмотрела поникшей Акю прямо в глаза и заявила: – Это возможно… но только через победу над законом кармы. Природа ёкаев, законы Генсокё – всё это его единичные проявления. И если сам принцип можно превозмочь, то их – тем более.       Внутри Акю что-то щёлкнуло. Бякурен. Это была Бякурен. Именно её доктрину описывала мэнрэйки. Писательница не была особо удивлена, она ожидала такого исхода; но с этим осознанием, казалось, всё остальное – мигрень, совесть, боль в коленях – отступило на второй план. Ночь стала яснее дня, и странная лёгкость окутала её. Акю невольно выпрямилась, и хоть в пояснице стрельнуло, это её нисколько не волновало.       – Не слышала, чтобы в буддизме что-то говорилось о том, что ёкаи должны отказаться от страха, – писательница вскинула бровь.       – Прямого упоминания ёкаев Вы не найдёте, но это следует из самой логики учения Будды, – Кокоро отрицательно покачала головой, но, заметив, что немой вопрос писательницы не сходит с её лица, с задержкой продолжила: – Потребность в страхе для ёкаев – это такое же желание, как и ваша потребность в еде и воде, и оно влечёт за собой страдание. Однако, в отличие от вас, людей, обычное воздержание от пищи для ёкая губительно. Чем больше он воздерживается от страха, тем он слабее, а чем он слабее, тем труднее ему вновь начать пугать людей. Если же он решит идти до конца, то постепенно зачахнет от слабости и умрёт. Как вы знаете, именно это произошло во Внешнем Мире, когда ёкаи утратили силу пугать.       С каждым новым словом фигура Кокоро, что сделала пару шагов вперёд, всё сильнее нависала над Акю. Это, однако, её нисколько не смущало. Наоборот, глядя снизу вверх, она чувствовала, как рассеянность и усталость ушли, а все её мысли отдались одному – победе над Кокоро и, что не менее важно, Бякурен.       – Верно, – её глаза блеснули сиреневой вспышкой. – И я не вижу, как это коллективное самоубийство «победит» закон кармы.       – Нет, нет, нет. Вы меня не поняли. Дело в другом… – мэнрэйки, живо замахав руками, запротестовала против такой интерпретации, – Если же ёкай продолжит пугать и приносить другим несчастья, чтобы самому быть сильнее… то такая жизнь не только обречёт его на вечные страдания, но и сильно испортит карму, отчего после смерти его будут ждать только огни Дзигоку. Его судьба будет ничем не лучше, а то и хуже этого… губительного аскетизма… Словом, природа ёкая ведёт его к гибели, и единственный путь спастись – вырваться за пределы закона кармы. Иначе никак, – закончила она и напоследок пожала плечами.       В ответ Акю лишь задумчиво хмыкнула. Слова Кокоро сквозили от того же наивного благородства настоятельницы, что не считался с последствиями, какими большими бы они не были. За счастье одного они могли пожертвовать пусть и несовершенным, но миром, в котором жила она и её друзья. Несовершенство было его неотъемлемой частью, но именно на его фоне счастливые моменты жизни казались особенными и ценными, как цветы посреди руин. Смерть часто принимают за крупнейшее несовершенство. Многие люди – Акю была уверена – готовы отдать многое за то, чтобы жить её жизнью и никогда по-настоящему не умирать. Однако они не знали, как действительно живётся бессмертному существу, подобному ей. Им оно представлялось как беззаботный, сытый идеал; для неё же бессмертие казалось скорее средством, нежели целью. Любой гедонизм – ведь бессмертие во многом является способом продлить свои наслаждения, не думая о том, что они когда-то закончатся, – ведёт к пресыщению, пресыщение – к скуке, скука – к безумию.       Некоторые, сведущие в магии, даже становились ёкаями, не понимая, что физическое бессмертие не исключает смерти душевной. По крайней мере, для неё эти предатели человечества, пошедшие против мировых законов, где каждый вид играл свою роль, были ничем не лучше мёртвых. Если разрушить устои, позволить составляющим этого мира быть тем, чем им заблагорассудится – дать человеку стать ёкаем, а ему – отказаться от связи с человеком – стоит ли говорить о том, как он себя поведёт? Пока ёкаи нуждаются в страхе, людям, как бы смешно это ни звучало, нечего бояться. Впрочем, Акю занимал другой вопрос.       – Можно придумать сколь угодно интересных и воодушевляющих теорий, но пока их нельзя проверить «здесь», в этом мире, это не больше, чем развлечение для ума, – писательница, склонив голову набок, еле заметно прищурилась. Подобно змее, она приготовилась для последнего броска. – Будда творил чудеса, после чего ушёл в паринирвану. Этим он доказывал истинность своего учения. Чем же можно доказать твоё? Я понимаю, что ты хочешь для всех только наилучшего, но есть ли у тебя примеры «спасённых» ёкаев, и – это не менее важно – что с ними стало?       Взгляд Кокоро всегда был рассеянным и бесцельным, однако сейчас он в этом превзошёл сам себя. Она смотрела куда-то вдаль, сквозь Акю, но ту это не пугало. Более того, он её скорее интриговал. Мэнрэйки умела жалить словом в ответ, но это был первый раз, когда писательница чувствовала, что спутнице нечего сказать. Ухмылка скользнула по её лицу. Вкус победы стал ещё слаще, когда Кокоро не выдержала и потупила взгляд.       – Спасённый ёкай, вы говорите… спасённый… – пробубнила она, накручивая локоны вокруг пальцев. – Спа-сён-ный… Что-то здесь не так… Точно.       С последним словом прежде задумчивая Кокоро хлёстко щёлкнула пальцами, и этот щелчок, как показалось Акю, зацепил не только её саму, но и всю округу: оглянувшись по сторонам, она обнаружила, как на них смотрит сразу несколько прохожих. И не успела писательница повернуться к мэнрэйки, та уже успела поднять глаза и заговорить:       – Спасённых ёкаев, как вы их представляете, нет, но есть ёкаи спасающиеся, – подобно взмаху нагинаты, Кокоро рассекла воздух рукой. – Без собственных усилий никто не спасется даже по щелчку Амиты Будды, как бы многим этого ни хотелось. Другие есть, чтобы наставить нас на Путь и помочь его пройти, но они не смогут сделать этого за нас. Ровно также нельзя сказать, что мы спасемся тогда, когда нарекаем себя «спасёнными»… что этот «щелчок» идёт от нас самих… Я хочу сказать, что… Спасение – это процесс саморазвития. Неважно, занимает оно одну жизнь или тысячу, это по-прежнему процесс; однако покуда мы причастны закону кармы, граница спасения для нас призрачна. Как герои пьесы не знают о нашем мире, так и изнутри мира нельзя увидеть то, что ему не принадлежит. Нам же остаётся лишь верить в Путь и работать над собой, особенно когда любой шаг в сторону отбросит на долгие ри назад, а то и вовсе погубит. Поэтому…       Сложив беспокойные руки, Кокоро посмотрела на небо и замолчала. Замолчала, как показалось Акю, в каком-то немом исслутлении, когда мысль вдруг обрывается, а речи хочется бежать и бежать, объять собой весь мир, начиная с этой пыльной дороги и заканчивая самыми дальними уголками Внешнего Мира. Однако он слишком глубок, его суть не подытожить одной фразой, насколько бы длинной она не была; не остаётся ничего, кроме как отвести взгляд и замолчать. Тем не менее, писательницу волновало уже кое-что другое: вокруг их спора, усилиями Кокоро напоминавшего уличную проповедь, стали собираться слушатели.       Молодые и старые, трезвые и пьяные, несмотря на поздний час, обступили троицу и внимали словам мэнрэйки, а когда она задумалась, стали перешёптываться. Их можно понять – нечасто увидишь, как летописец Генсокё беседует с его главным драматургом, да и о таких особых, потусторонних вещах. К сожалению, потустороннее, такое важное для них, для зевак же не имело никакой цены. Умные слова, высокие идеи, сложные концепты – всё это сплошное развлечение, что исчезает, когда в дело вступает «настоящая» жизнь, где есть только руки и живот, который нужно чем-то набить.       – …нет, я не знаю и не могу знать «спасённых» ёкаев, – словно не замечая зевак, наконец сказала мэнрэйки и тяжело вздохнула. Чёлка заслонила поникшее лицо. – Мне дано лишь сказать, кто, как мне кажется, следует этим Путём.       Писательница ответила не сразу. Отступать не хотелось, как и задерживаться посреди зевак. Пусть Кокоро не была близка ей ни по взглядам, ни как личность с её излишней театральностью, но – как бы Акю не желала это признавать – диалог с ней был возможен и даже интересен, толпа же зачастую лишь раздражала и стесняла, забирая драгоценное пространство. Летописец только догадывалась, как внимание действовало на позабытую всеми – и ей в том числе – каракасу, с которой это приключение и началось. Недавно ушедшая совесть вцепилась в неё пуще прежнего – нужно было срочно покинуть столпотворение, ради себя, ради Когасы; но гордость тут же остановила её. Что подумают люди, когда увидят, что главе клана Хиэда нечего ответить рядовому ёкаю, когда дело касается законов Генсокё? И, собравшись с силами, Акю вздохнула.              – Тогда, раз никто не знает ни о своём спасении, ни о спасении других, как можно знать, что закон кармы вообще можно победить? Чтобы ёкаи могли по-настоящему освободиться от потребности в страхе, нужна уверенность в правильном пути. Но откуда ей взяться, когда даже слепой в тёмной комнате и то больше знает о своём положении? Ёкаям по-прежнему придётся питаться страхом, хотят они этого или нет. Получается, весь труд идёт насмарку, – развела она руками и осмотрела толпу. Людей стало ещё больше, и глаз Акю невольно дёрнулся. – Впрочем, об этом можно говорить ещё очень долго. Лучше вернёмся к насущному вопросу. Ты так и не сказала, кто из ёкаев «преуспевает» на этом пути.       Их взгляды вновь столкнулись. Над головой Кокоро дрожала маска лисы, однако где-то на периферии витали две другие, горевшие полупрозрачным голубым огнём, – обезьяны и хання. В её сердце смешались решимость, смятение и – впервые за вечер – гнев. Что-то терзало мэнрэйки, и Акю могла лишь гадать, повлёк ли это её аргумент или неудобный вопрос. Однако писательницу это не волновало: развязка уже подступила и своё слово она уже сказала.       – Вы точно хотите это знать?       – Определённо, – отрезала она.       Мэнрэйки отрывисто фыркнула – и прежде скрещенные на груди руки разомкнулись. Не отводя взгляда, она медленно подняла одну из них, и её длинный бледный палец указал прямо на Акю.       В глазах писательницы потемнело. У неё было подкосились ноги, однако кто-то сзади помог ей устоять, подхватив её за руку, и она вновь встала в полный рост. Все прожитые жизни, все годы планомерной и честной работы, даже этот спор, начатый, чтобы оправдать Генсокё перед буддизмом, который готов по глупости его разрушить, – и теперь она ёкай, следующий заветам своего врага? Виски сдавило с новой силой, и стук сердца оглушительным звоном отразился в ушах. Удар. Второй. Третий. Кровь, казалось, вот-вот закипит, сосуды лопнут, и всё выльется наружу. Если бы Акю могла, подобно Моко, управлять огнём, от мэнрэйки уже остался бы пепел да уголь.       – Объяснись, – сдвинув брови, процедила она сквозь зубы.       – Не вы, – безучастно ответила Кокоро. Вместо испуга она лишь в очередной раз покрутила протянутым пальцем. – За вами.       Одинокая капля пота прокатилась по щеке Акю. Всё встало на свои места. Не задумываясь, она сделала шаг в сторону и обнажила Когасу, что стояла прямо за ней. Взгляд её разноцветных глаз скользил по присутствующим – толпе, Кокоро, самой Акю – и нигде не находил себе места, в конце концов виновато упёршись в подножную грязь, а и так крепко стиснутый зонт сильнее прижался к груди каракасы. Дорога застыла в немом ожидании и словно бы ждала от неё объяснений, несмотря на то, что дать она их никак не могла, в отличие от мэнрэйки, которая и перевела на неё внимание толпы. Тем не менее, винить её тоже получалось с трудом. В картине мира Кокоро Когаса заслуживала только похвал.       А сердце Акю не унималось. Стук за стуком, удар за ударом – в ушах нарастал ужасный гул, что затмевал любую мысль, превращая их в бессвязный поток. Она понимала лишь одно: нужно было оправдать каракасу, но оправдывать было нечего – она ни в чём не провинилась. Однако прежде чем писательница придумала, что ей сказать, со стороны послышалось отрывистое:       – Достали.       Тихая и строгая фраза растворилась в тишине, и не успела Акю опомниться, как Когаса – одним движением – юркнула мимо неё и Кокоро и, минуя толпу, уже шла в сторону Храма. Разговоров больше не требовалось. Каракаса всё решила за писательницу и мэнрэйки – им же ничего не оставалось, кроме как последовать за ней, несмотря на все разговоры. И когда толпа, потеряв интерес, стала расходиться, Акю всё-таки нашла силы для последнего вопроса.       – К чему был этот театр? – почти что прошипела она, схватив Кокоро за рукав. Та лишь пожала плечами.       – Вы сами напросились.       С этим Акю спорить не посмела.